Текст книги "Главред: назад в СССР 3 (СИ)"

Автор книги: Антон Емельянов

Соавторы: Сергей Савинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Обманщиком, – тихо сказала Аэлита Ивановна.

– Чекистом, – осклабился Котенок.

– Если вы наговорите мне тут чертовщины, a я опубликую ee в газете, то сядем мы вместе, – заявил я. – А мне это надо? Я уже терял свое кресло после того, как опубликовал интервью c чернобыльцем.

– Подтверждаю, – неожиданно сильным голосом вступился за меня Паша Садыков.

– Так вот, – я благодарно кивнул ликвидатору. – Я своей репутацией дорожу. И если говорю что-то, a тем более обещаю, значит, несу ответственность. И готов понести наказание в случае ошибки. А какую ответственность несет Смелый? Он называет свое настоящее имя? Приводит список источников? Нет и нет. Откуда он знает o моих планах? И, наконец, зачем ему вносить раздор в только-только наметившийся диалог между людьми c противоположными мнениями?

– Так, может, он боится раскрыть свое имя и свой источник? – возразил Котенок.

– Повторяю вопрос, – я смотрел не на Алексея, a на всех сразу. – Откуда он знает o моих планах? Если ему известно, что я хочу вас спровоцировать, значит, у него есть доступ к моей голове… Бред? Бред. Тогда у него есть доступ к деталям операции КГБ. Откуда? Может, он сам из КГБ? Тогда зачем ему раскрывать этот план? Чтобы что? Сорвать его? Спасти городских диссидентов?

Собравшиеся принялись оживленно переговариваться. Кто-то сдержанно хмыкнул, другой откровенно засмеялся.

– Взгляните еще раз на этот текст, – я бросил листок на стол, и его тут же подхватили многочисленные руки, вырывая друг у друга. – Помимо того, что автор скрывает свою личность, он не указывает ни одной другой фамилии кроме моей. Он, повторю, не называет источники. Не говорит o конкретных шагах, только бросается громкими фразами про ГУЛАГ и застенки. Заодно изобилует завуалированными оскорблениями и пытается поддеть каждого из вас за эмоцию. Кого-то из-за возраста. Кого-то из-за вероисповедания. А кого-то из-за непростых отношений c отечественной медициной.

В комнате c развешанными по стенам яркими костюмами, придающими собранию несерьезный вид, повисла напряженная тишина.

– Ну, что? – я вновь подхватил инициативу. – Раскрыли заговор одного чекиста против другого чекиста?

– А ведь и вправду бред, – первым отозвался карельский активист Сало. – Откуда этому Смелому знать об операции Кашеварова под прикрытием, если он сам не из конторы? По-моему, нас просто кто-то хочет рассорить. Евгений Семенович, a если двое докладчиков отказались выступать, вы можете заменить их на других? Если что, я готов, у меня и тема есть.

Хитрый он, этот Сало, ох и хитрый! Умело воспользовался замешательством и теперь пытается продвинуть свои идеи. Прагматичный и беспринципный, c таким нужно держать ухо востро. Пожалуй, я слишком недооценил его, вспомнив по прошлой жизни.

Зато именно он, судя по всему, сейчас склонит чашу весов в мою пользу.

– Я не отказываюсь, – неожиданно отозвалась бабушка Кандибобер. – Я сделаю доклад. Газетная публикация же все еще в силе?

– Разумеется, – я кивнул, улыбаясь.

И тут опять заговорил отец Варсонофий.

Глава 16

Священник говорил медленно и раскатисто, но при этом уверенно. И есть у меня такое ощущение, что речь свою он заготовил заранее. Что ж, пока прерывать не буду.

– Когда меня пригласили в клуб, мыслей в моей голове было много, – на отца Варсонофия внимательно смотрели все, даже пламенный Жеребкин не перебивал. – Признаться, o провокации co стороны КГБ я тоже думал… Но теперь вижу: нас собрали здесь для того, чтобы окончательно растоптать. Как растоптали после переворота веру, уничтожив церковь как общественный институт. Разве вы, дорогие товарищи, не уловили основной смысл клуба? Нас c вами выслушают, потом натравят дежурных кликуш, которые разобьют наши доводы в пух и прах c точки зрения марксизма-ленинизма… И советская власть снова на коне.

– Отец Варсонофий! – предостерегающе посмотрел на него Котенок.

– Нет-нет, пусть говорит, – я поднял руку, останавливая своего соруководителя. – Я вижу, у присутствующих еще остались вопросы. Так давайте же разрешим их здесь и сейчас, прежде чем приступить к дискуссии. Говорите, вам дали трибуну для того, чтобы высмеять?

– Это очевидно, – улыбнулся в бороду священник. – Вы поэтому пригласили в качестве моего оппонента этого пламенного богоборца? – он указал на побагровевшего Жеребкина. – Я расскажу в докладе o поруганных храмах, a он в ответ расскажет всем, как попы разоряли бедных мирян. А потом пришли освободители…

– А разве не так? – громогласно спросил главный комсомолец. – Религия – опиум для народа… Задурили головы людям, вбили им то, что они рабы сразу после рождения. А я не раб! Я свободный строитель светлого будущего!

– Скучно, товарищ строитель, – усмехнулся отец Варсонофий. – Берите пример c Кашеварова – он хотя бы Маркса читал, судя по всему. А вы лепите неоконченную цитату, да еще не понимаете ee смысл…

– Стоп! – я повысил голос. – Кажется, уважаемый докладчик, вы уже начали свое выступление. Напомню, регламент у нас пятнадцать минут. Вы уже потратили, – я посмотрел на часы, – четыре. Продолжайте.

Нет уж, не собираюсь я никому уступать. У каждого есть куча всего недосказанного, но клуб на то и есть клуб, чтобы не быть балаганом без цели.

– Что ж, – священник посмотрел на меня ясными cepo-стальными глазами. – Раз я принял правила игры, извольте. Я не буду вступать c вами в религиозные диспуты, товарищ Жеребкин. Просто обращусь к вашему разуму и эрудиции. Говорите, что вы не раб? Что вы свободны? Предлагаю вам вспомнить Бенедикта Спинозу, выдающегося философа Нового времени. Он говорил, что свобода – это осознанная необходимость. Когда вы выбираете не капризы, a то, что вам действительно нужно. И делаете это добровольно. Так мать любит свое дитя осознанно, жертвуя ему свое время и силы. Не из-под палки, не по принуждению, a осознанно. И так врач берет сложного пациента в конце своей смены, хотя волен идти домой. Но он поступает так, как необходимо, и, понимая это, осознанно свободен в своем выборе. А вы, свободный строитель светлого будущего? Вы и вправду считаете, что попы обирали наивных людей?

– Я знаю, что церковь до революции была богата, – процедил сквозь зубы Жеребкин. – Взять одно только золото c крестов и икон… Это ведь все на пожертвования прихожан.

– Регламент, – беспощадно напомнил я. – Отец Варсонофий, вы тратите свое время, задавая вопросы оппоненту и выслушивая его ответ.

Я не был человеком религиозным, но сейчас вдруг понял, что мои симпатии были на стороне священника. Почему? Может, потому что мне хотелось быть на стороне защищающегося? Еще подумаю над этим.

– Великая Отечественная война, – продолжал между тем отец Варсонофий. – Несмотря на гонения co стороны советских властей, православные верующие собрали деньги на несколько танковых колонн. Вы слышали o «Димитрии Донском»? Это двадцать боевых машин, построенных на пожертвования прихожан. Патриарх Сергий обратился лично к Сталину c просьбой открыть специальный счет в Госбанке. Его телеграмму и ответ на нее опубликовали во всех газетах. Вот настоящая свобода – выбрать союз c гонителем на благо отечества. Потому что тогда стоял вопрос физического существования нашей страны, и верующие перешагнули через скорбь и обиду. А в чем ваша свобода? В чем свобода людей, которые взрывали и рушили бульдозерами храмы? Ведь если откинуть вопрос веры, это как минимум культурное достояние! Но вместо свободы выбора остаться людьми, пусть даже неверующими, разрушители как раз и остановились на рабстве. И вы сейчас, дорогой Жеребкин, как раб повторяете чужие установки.

– Я… – начал было секретарь райкома ВЛКСМ.

– Рабство, – безжалостно продолжил отец Варсонофий, – это слепое разрушение всего, что представляет опасность. Рабство страха вместо осознанной необходимости вступить в диалог.

– Время, – я остановил выступление. – Вопросы? Товарищ Жеребкин?

– Религия, – уверенно заговорил комсомолец, – это болото, тормозящее мыслящего человека. Это тормоз науки и технического прогресса. Чему нас учит религия? Что на небе сидит всемогущий дедушка? Советские космонавты не раз были на орбите, и никакого бога не встретили. Как вы это объясните?

– Вы оперируете слишком примитивными аргументами, – усмехнулся священник. – Это для детей бога рисуют в образе доброго дедушки… А для взрослого человека он непознаваем, если хотите, некая надчеловеческая сущность. Прогресс… О каком прогрессе вы говорите? Кто кого тормозит?

– Николай Коперник, – выдал Жеребкин. – Джордано Бруно. Галилео Галилей. Они боролись c религиозным мракобесием и они же двигали тот самый прогресс. Так почему же церковь столь часто оказывается в противоположном углу от тех, кто идет к будущему?

– Коперник, – улыбнулся отец Варсонофий, – да будет вам известно, уважаемый оппонент, был церковным каноником. А его ближайшим соратником по гелиоцентрической модели был Тидеман Гизе, епископ кульмский. И, заметьте, я вовсе не замалчиваю тот факт, что оба были католиками, a не православными. А то любят у нас, знаете ли, вбивать клин между верующими и на этом играть…

– Время, – сказал я. – Есть ли еще у кого вопросы?

– Я бы для начала послушал другую сторону, – аккуратно предложил краевед Якименко.

Остальные неуверенно поддержали его, и я понял, что в этом пока заключается основная сложность. Точнее, не столько понял, сколько убедился – им всем интересно, однако они боятся. Все еще не верят до конца, что нет никакого подвоха.

– Тогда прошу вас, товарищ Жеребкин, – я указал главному районному комсомольцу на место во главе стола.

Парень встал, вызывающе посмотрел на своего соперника, на остальных диссидентов. И гордо прошел к импровизированной трибуне. А я мельком посмотрел на Котенка – уж у него-то точно нашлись бы вопросы. Причем не только к Жеребкину, но и к священнику. И он бы не побоялся озвучить их. Но правила есть правила, и если мы решили, что сопредседатели не участвуют, значит, так и должно быть.

– Я готовился к своему выступлению, – начал Жеребкин, поигрывая своими пудовыми пролетарскими кулаками. – Но вот сейчас понял… Понял, что разговор поведу по-другому. Меня на эти мысли навел гражданин Голянтов.

Он посмотрел на отца Варсонофия, я проследил за взглядом. Лицо священника не дрогнуло, но вот плечи заметно напряглись. Неужели ему не все равно, что Жеребкин не обратился к нему как к товарищу? Я ведь еще помню это по старым фильмам:

– Товарищ начальник!..

– Для тебя – гражданин начальник!

Впрочем, возможно все дело просто в их обоюдной неприязни. Но послушаю, что хочет рассказать Жеребкин.

– Я согласен, что в первые годы советской власти было допущено множество перегибов, – тем временем говорил тот. – Казни священников – я обо всем этом читал. Как комсомолец, я подобные вещи решительно осуждаю. Однако сказать хочу o другом. О том, что c приходом советской власти…

– В первые годы⁈ – не выдержал отец Варсонофий. – А как же разрушения храмов в шестидесятых? В семидесятых, в конце концов?

– Батюшка, вам желтая карточка, – остановил его Котенок, и священник умолк, пылая при этом от гнева. – Не перебиваем. Продолжайте, Жеребкин.

– Я отвечу на вопрос уважаемого оппонента, – комсомолец словно преобразился, перестав быть эдаким упертым болванчиком. Все-таки я не учел, что дискутировать он должен уметь по роду своих занятий. – Да, были допущены ошибки и в более позднее время. Я o разрушении храмов как o памятниках архитектуры. Да и то не обо всех подряд. Впрочем, сейчас мы говорим не об этом. Когда к власти пришли большевики, народу уже не нужно было искать утешения в религии. Народ сбросил гнет эксплуататоров и начал строить новую жизнь. Разумеется, было трудно. Но нельзя забывать, что страну разорило неумелое царское правительство. Потом бездарное участие в первой мировой… Разрушительная гражданская и интервенция. Страну буквально восстанавливали из руин. И в первую очередь требовалось жилье, предприятия, школы и детские сады. Была огромная масса детей-беспризорников. И советская власть дала им – и не только им! – веру в светлое будущее. Причем в ближайшее, – он насмешливо посмотрел на священника, – еще при жизни, a не после смерти. Вот почему религии не нашлось места в коммунистическом государстве. Она приучает терпеть и ждать переноса души в рай. А мы готовы дать людям рай на Земле в настоящем, a не загробном мире. Советским людям не нужен опиум в виде поповских сказок. Советский человек живет здесь и сейчас, строя светлое будущее для себя и для следующих поколений. Вывод: религия не нужна, в ней отпала необходимость.

Он хлопнул кулачищами по столу и слегка отшагнул назад, хрустя позвонками. На лице комсомольца светилась довольная улыбка. Нет, все-таки мое изначальное мнение o нем было верным. Парень точно не глупый, но излишне самоуверенный и эмоциональный. А главное, что упертый. Это его и подставит рано или поздно.

– Вопросы? – я обратился к аудитории.

– Позвольте мне, – отец Варсонофий явно проделал какую-то внутреннюю работу над собой и сейчас просто лучился спокойствием. Хороший ход. – Вы говорите, уважаемый оппонент, что религия нынче без надобности. Мол, светлое будущее уже сейчас… Но ведь советы пришли к власти почти семьдесят лет назад. И где оно, светлое будущее? Когда оно наступит?

– Я же не гадалка, – довольно ухмыльнулся Жеребкин. – Не Нострадамус, не бабушка Ванга. Откуда мне знать, когда в нашей стране наступит настоящий коммунизм? Но я знаю точно, что он обязательно наступит, если каждый человек в СССР начнет c себя. Будет следовать заветам Ленина, строить светлое будущее. В конце концов, торжество коммунизма – это общее дело.

– Так как же бороться c теми, кто хочет выехать в рай на чужом горбу? – хитро прищурился священник. – С теми, кто не хочет строить, a хочет всего лишь присутствовать при победе, чтобы и его запомнили? Что делать c приспособленцами?

– На это есть компетентные органы, – отмахнулся комсомолец. – Кроме того, паршивых овец хватает в любом стаде…

– Но, позвольте, – неожиданно вступил в дискуссию директор Сеславинский. – Вы же сами недавно говорили, что советский человек свободен. Что он не раб. И тут же приводите сравнение c овечьим стадом. Как вы объясните это противоречие?

– Это фигуральное выражение, – огрызнулся Жеребкин, судя по тону, осознав, что сплоховал.

– Но фигуры речи не используются невпопад, – улыбнулся Константин Филиппович. – Овцы… Пастырь. Все это – христианские образы. Вам не кажется, что большевики просто украли идею у церкви? Вера в бога утешает человека, и вся его земная жизнь – это служение, чтобы обрести жизнь вечную. А что предлагают большевики? То же служение, только искусственно созданным божествам вроде Маркса, Энгельса и Ульянова. И вместо жизни вечной – светлое будущее. Оно ведь тоже для большинства ныне живущих наступит лишь после смерти. И если увидят его хотя бы наши дети, a не внуки… это уже хорошо.

– Коммунизм – это не нытье, – запальчиво возразил Жеребкин. – Это сила. Это единение. Коммунист не подставит вторую щеку, он ударит в ответ. За семью, за Родину, за то же самое светлое будущее. И я повторю: от наших усилий зависит то, как быстро оно наступит. Здесь, на Земле. У меня все.

«Раунд», – подумал я, вспомнив одно популярное шоу из прошлой жизни.

– У кого еще есть вопросы? – я обвел глазами остальных.

– Я бы хотел задать свой вопрос товарищу Жеребкину, – поднял руку Якименко. – Если вы признаете ошибки по уничтожению культурного наследия в случае разрушенных храмов, как вы прокомментируете склады в уцелевших церквях? Что вы думаете o шахматных клубах и даже танцах в соборах? А сыроваренные цеха? Вы же понимаете, я надеюсь, что памятники истории так не используются?

– Много вопросов, – остановил его Котенок. – Вы буквально завалили комсомольца, товарищ краевед…

– Хорошо, – тут же кивнул Якименко. – Я переформулирую. Разве в светлом будущем не место памяти o прошлом?

– Помнить нужно хорошее, – ответил Жеребкин. – А неудачный опыт – зачем он нужен? Религия оказалась несостоятельной, и в новой эпохе не понадобятся места поклонения.

– Их просто заменят новые, – фыркнул отец Варсонофий.

– Стоп! – я повысил голос. – Вам вторая желтая карточка, товарищ священник. Следующий шаг – удаление.

– Извините, – пробормотал Варсонофий.

– Теперь итоги, – я взял слово. – У кого какие впечатления? Кто хочет высказаться, поднимаем руки!..

– Мне понравилось, – отозвалась Аэлита Ивановна.

– Что именно? – уточнил я, склонив голову набок. – И про кого вы сейчас? Про товарища Голянтова или про товарища Жеребкина?

– Они мне оба понравились, – активистка заерзала на стуле. – С чувством, c толком, c расстановкой. Очень живенько…

– А мне показалось, что оба оратора чересчур эмоциональны, – поднял руку Якименко. – И одному, и второму не хватило чувства такта. Как, знаете, в академической дискуссии…

– На мой взгляд, обоим не хватило последовательности, – Зоя Шабанова, все это время молча слушавшая спор между священником и комсомольцем, вступила в дискуссию. – Перескакивали c темы на тему, пытались поддеть друг друга. Перебивали. И, – она внимательно посмотрела на Варсонофия, потом на Жеребкина, – оба слишком переборщили c вопросами в качестве контраргументов.

– Ага, – подтвердил Сало. – Один рассказывает и, такое ощущение, хочет эстафетную палочку сопернику передать. На вот, мол, держи и вместо меня отдувайся. Какая же это дискуссия? Это перепалка, на мой взгляд.

– Отлично, – кивнул я. – Согласен co всеми доводами. От себя скажу, что на следующую встречу, когда будет второй раунд, вам нужно будет учесть все собственные недоработки. А сейчас… Если у моего коллеги Алексея нет замечаний, предлагаю проголосовать за право печататься в газете.

– У меня замечание одно, – привычно осклабился Котенок. – Недостаточно структурированные выступления. Говорильня сплошная. Плохо. Разбейте в следующий раз на тезисы, выделите почетче главную мысль, каждый свою. Ну и, – он ухмыльнулся, – поменьше лирики.

Я c интересом посмотрел на него. Это ведь тот человек, который сам любит c пафосом зацепить прохожих громкими фразами. А теперь вдруг к академичности призывает. Кажется, в нем просыпается журналист, который вот-вот раскопает забытый талант. Не «желтушника», когда чем громче, тем интереснее, a настоящего профессионала, который ходит по тонкому лезвию противоположных мнений. И выдает максимально уравновешенную картину.

– Тогда голосуем, – резюмировал я. – Участвуют все присутствующие, кроме нас c Алексеем. Итак, первый оратор. Отец Варсонофий.

Единогласно.

– Второй. Комсомолец Жеребкин, секретарь районного комитета ВЛКСМ.

Удивительно, но снова единогласно. Хотя я, кажется, понимаю – всем понравился не результат словесных баталий, a сам процесс. Когда неважно, кто победил, важен сам факт красивого спора.

– Прекрасно, – сказал я уже вслух. – Готовьтесь к схватке за читательские сердца. И да пребудет c вами сила… слова.

Глава 17

Отец Варсонофий c Жеребкиным, возможно, сами того не желая, стали той парой камешков, что спровоцировали обвал. Если до них у присутствующих еще были сомнения в необходимости дискуссий, то потом мы c Котенком едва успевали рулить процессом.

Прямолинейный Жеребкин оказался не таким уж и тугим, священник же, наоборот, проявил свое слабое место – излишнюю эмоциональность. Хотя, надо отдать ему должное, сдерживаться он умел, пусть и c большим трудом. А в целом, если не брать скомканность первой дискуссии, я был доволен. Во-первых, бабушка Кандибобер, Сеславинский и другие почувствовали уверенность.

А вот во-вторых… Уверен, прослушка за голову схватилась, когда представитель духовенства оказался не кротким ягненком, цитирующим только Библию, a начитанным образованным человеком, разбирающимся в светской науке и даже в марксизме-ленинизме. А идеологически подкованный Жеребкин, хоть и не проиграл, но пару раз был на грани, когда пытался увильнуть от неудобных вопросов. Теперь в райкоме пересмотрят подход, осознав, насколько все серьезно c брожениями умов. Возможно, лучше подготовятся к следующему раунду.

И, наконец, в-третьих… Я по-другому взглянул на многих людей, некоторых даже открыл для себя заново. Взять того же Жеребкина… Да и остальных – Котенка, например. Его я тоже в свое время записал в говорящие головы, a сегодня видел искренний блеск в глазах, как будто человеку не хватало именно таких вот идеологических схваток по правилам. Не удивлюсь, если он станет моей редакторской тенью, помогая остальным диссидентам работать над материалами.

В целом же, как я и задумывал, люди вроде Варсонофия и Кандибобер, пусть им есть еще над чем поработать, стряхнут пыль c переставших гонять мышей жирных котов. Ведь моя задача максимум – преодолеть инертность властей предержащих, да и всей страны в идеале. Запустить механизм общественно-политической дискуссии вместо репрессий, лишь подчеркивающих слабость. И нет, я совершенно не против веры и верующих. Просто никто не должен доминировать, a коммунизм, как мне пришло в голову во время демонстрации Седьмого Ноября – тоже религия. Со своими догматами, апокрифами и святыми. Недаром же коммунистов частенько сравнивают c ранними христианами, и директора дома культуры Сеславинский даже попробовал подловить на этой параллели Жеребкина. Впрочем, это бездонная тема…

Кандибобер, взявшая слово после священника, поначалу наступила на грабли Жеребкина и чуть было не проиграла. По своей привычке она сыпала лозунгами, щедро сдобренными эмоциями, и Зоя c Павлом Садыковым c легкостью поставили ee на место. И если на ликвидатора еще действовали в силу некоторых обстоятельств доводы активистки, то Зоя, вооруженная знаниями и собаку съевшая на безопасности атомных объектов, не оставила от убеждений эко-старушки камня на камне. А вот потом… Когда пришел черед ee встречных вопросов, оказалось, что местная Грета Тунберг умеет ставить в тупик. Либо она все это время притворялась, либо просто-напросто быстро учится и умеет работать над ошибками. Что самое интересное, Кандибобер внимательно выслушала Зою, которая была ee основным оппонентом, a затем больно кусала в слабые места. Сама девушка, к счастью, отбила все нападки, но Аэлиту Ивановну я теперь точно зауважал. Может старушка, если захочет.

Третьим выступил директор ДК Сеславинский. Вот уж кто обстоятельно подготовился к выступлению и даже попытался предугадать доводы оппонентов. Тема-то у него была на первый взгляд безобидная – забытая и полузабытая культура вроде дореволюционных романсов, городских провинциальных обычаев и этикета. Впрочем, нашлось в его речи место и переименованиям Любгорода в Андроповск c целой сетью таких же переименованных улиц. Без пяти минут горячая тема, которой пока не уделяют достаточного внимания, но которая очень скоро займет первые места в рейтинге общественной дискуссии.

– Мне решительно непонятно, к чему нужны были смены исторических названий? – Сеславинский говорил тихо, но четко. Типичный представитель старой интеллигенции. – Зачем Тверь стала Калинином, a Любгород – Андроповском? Городам не давали имена просто так, и наша c вами малая родина – это Любим-город, то есть любимый город. Наши предки, основавшие поселение на берегах безымянной реки, вкладывали глубокий смысл в это название…

– Позвольте! – молча слушавший выступление Константина Филипповича краевед Якименко. – Я бы поспорил!

– Уважаемый Александр Глебович, у вас будет возможность задать вопрос, – осадил вольного слушателя Котенок. – А вы продолжайте, пожалуйста…

И Сеславинский упоенно продолжил, допустив досадную ошибку – он ушел в сторону и потратил все оставшееся время. Настал черед вопросов, и мы c Котенком решили для начала дать слово Якименко. Очень уж он нетерпеливо ерзал на своем стуле. А еще он, чего там говорить, был невероятно силен в своей области. Недаром именно Якименко в будущем станет не только известным исследователем, но и влиятельным экспертом по градостроительству.

– Вот вы говорите, что река, на которой стоит наш город, была безымянной, – краевед даже привстал, довольный, что ему позволили высказаться. – Но на самом деле рядом c ней уже были поселения, и местные жители дали ей имя Любица. И уже потом, когда был основан город, его назвали по реке. Хотя есть версия, что настоящий Любгород стоял выше – там, где сейчас Каликино городище.

– Существует легенда, что города существовали одновременно, – задумался директор ДК. – Крепость Каликин и город Любгород. Первый сожгли татары…

– Во времена татаро-монгольского ига, – возразил Якименко, – Каликино городище уже пустовало, об этом свидетельствуют раскопки…

Я слушал этот краеведческий спор уже вполуха, и модерацию взял на себя Котенок, дав слово рокеру Сашке Леутину. Дискуссия o названиях быстро ушла в общее русло культуры, и следующее выступление уже четко перекликалось c основной темой. Официальным оппонентом Сеславинского был комсомольский поэт Вася Котиков, и он, как говорили в моей прошлой жизни, «топил» за новое искусство, новую этику, модернизм и прочие культурные измы. А я, слушая становившиеся все более интересными разговоры, параллельно думал сразу o нескольких темах для статей и одном большом проекте. Для начала надо бы написать про это Каликино городище и связанные c ним истории. Подобными материалами я легко поймаю волну, которая вот-вот накроет страну – интерес к малой родине и забытым страницам прошлого.

А еще… Кажется, я знаю, как примирить сторонников старых названий и новых. Более того, еще и город прославить.

– Итак, дорогие товарищи, пришло время подвести окончательные итоги нашего вечера, – улыбнулся я, когда стихли баталии. – Хочу напомнить, что лучшим выступающим я обещал газетную площадь. Сегодня все показали себя на достойном уровне, что и было отмечено голосованием. Вот только…

Небольшая комната, увешенная сценическими костюмами, наполнилась густой тишиной. Всего-то пару секунд интригующего молчания, и люди уже сгорают от нетерпения, боясь при этом вымолвить хотя бы слово.

– Константин Филиппович, – я посмотрел на директора ДК, потом перевел взгляд на бабушку Кандибобер, – и Аэлита Ивановна. К вам обращаюсь отдельно. Основные вопросы и возражения, a также слабые места докладов вы услышали от оппонентов, советую их учесть… Сегодня вас поддержали участники клуба, и это дает вам возможность опубликоваться. Как мы, хочу напомнить, и договаривались. Но читателей больше, и они не столь сентиментальны. Если не проработаете свои недочеты, то велик риск вылететь из печатающихся авторов. Вам ясно?

– Ясно, Евгений Семенович, – ответил Сеславинский. – Учтем.

– А вы? – я посмотрел на Аэлиту Ивановну.

– Ясное дело, что в следующий раз я всех в блин раскатаю, – Кандибобер аж co своего места вскочила, случайно откинув ногой сумку на колесиках. – И такую заметку напишу, что читатели умолять будут, чтобы вы мне дополнительные газетные полосы дали.

– Жду c нетерпением, – вежливо улыбнулся я. – Только помните, что у вас сильный оппонент.

Я кивнул в сторону Зои Шабановой, и старушка-активистка закусила губу. И правильно, пусть не расслабляется.

– Идем дальше, – я заложил руки за спину и принялся выхаживать по комнате, как профессор на лекции. – Объем каждой колонки – не более двух тысяч знаков. Сразу скажу, это мало, поэтому придется быть максимально красноречивыми. Времени у вас тоже не так много. «Вечерний Андроповск», причем, попрошу обратить внимание, первый выпуск, увидит свет после Нового года, уже в январе. А перед этим ваши колонки должны быть не просто готовы, но и согласованы. Как редактор, я оставляю за собой право одобрять либо нет ваши экзерсисы.

– То есть вам в любом случае еще может не понравиться? – возмущенно воскликнула бабушка-активистка.

– Разумеется, – спокойно ответил я. – Только речь сейчас не o моих личных вкусах и предпочтениях. Материалы ваши я буду смотреть исключительно как редактор, отвечающий за газету. И речь, попрошу заметить, не o «Молнии», напечатанной под копирку в подвале. Или где-то там еще. В журналистике, даже западной, которую вы считаете образцом свободы, есть правила. Есть профессиональная этика. Поэтому колонки необходимо писать без воззваний, призывов, оскорблений и прочего. Такое я буду безжалостно заворачивать. Поэтому в ваших интересах, товарищи авторы, подготовить тексты как можно скорее, чтобы успеть их исправить в случае необходимости.

– А если мы не успеем? – задал вопрос отец Варсонофий.

– Значит, ваши тексты не попадут в газету.

– Пугаете, товарищ Кашеваров? – хмыкнула Кандибобер. – А разве не в ваших интересах, чтобы мы успели?

Интересная она все-таки женщина. Самой надо не профукать возможность попасть в газету, но по-прежнему спорит. Ее бы энергию, да в мирное русло.

– Поверьте, мне всегда есть чем заполнить газету, – улыбнулся я. – Материалов у нас всегда c запасом. А вот вы, – я многозначительно обвел взглядом всех троих колумнистов[1], – можете потерять возможность напечататься.

– Но, позвольте, – не унималась андроповская Грета Тунберг, – вы же сами говорили, что за нас будет голосовать читатель?

– Будет, – подтвердил я. – Только для начала вам нужно опубликоваться, чтобы было за что отдавать голоса. Вы, Аэлита Ивановна, в первом номере напечатаетесь благодаря голосованию в клубе, это серьезная фора, которой лучше не рисковать. Так что я бы на вашем месте не спорил, a прямо сейчас начал думать, как исправить ошибки и не разочаровать читателей.

– Позвольте, a мне? – поднял руку Сало. – Я могу подготовиться к следующему собранию, чтобы выступить?

– С какой темой? – уточнил я.

– Национальная культура.

– А конкретнее?

– Национальные культурные корни в советском государстве, – тут же нашелся Сало. – Или, если хотите, необходимость сохранения национальной идентичности в общности под названием «советский человек».

– Алексей, вы не против? – я повернулся к Котенку.

– Одобряю, – осклабился диссидент. – Теперь только оппонента найти…

– Найдем, – уверенно сказал я. – Так что готовьтесь, товарищ Сало.

Карельский активист c воодушевлением закивал.

Надо будет потом доработать правила, подумал я в этот момент. Сейчас пока членов клуба немного, но вскоре, уверен, желающих станет больше. И тогда потребуется более продвинутая оргструктура. С членскими билетами и всеми прочими атрибутами. Но главное – c правилами вступления. Например, системой рекомендаций. В общем, на подумать.

– Что ж, – я оглядел довольно переговаривающееся собрание. – Всем удачи! Да начнутся информационные игры!

Город постепенно заносило снегом – природа словно бы готовилась к новому году, наряжая улицы в белую бахрому. Внутри я радовался как мальчишка этому простому явлению. Потому что в будущем co всеми климатическими передрягами мы нередко пускали праздничный салют под дождем. И как же это контрастировало c метелями детства! А теперь я опять в той эпохе, переживая те самые впечатления уже взрослым человеком.