Текст книги "Тень деревьев"

Автор книги: Анри де Ренье

 
Между землей и плотиной олив
и мертвыми испанцами —
Харама, как кинжал,
остановила орды.
 
 
Люди Мадрида
с сердцами, позолоченными боем,
как хлеб из пепла,
пришли сюда.
 
 
Харама, между дымом и железом
ты – сломанная ветка хрусталя,
лента медалей
для победителей.
 
 
Ни взрывы, ни подкопы,
ни ярость натиска,
ни минометы ночи
не покорили этих вод.
 
 
Жаждавшие крови,
хлебнув твоей воды —
воды оливы и забвенья, —
лежат – ртом к небу.
 
 
За глоток воды —
и кровь предателей сверкает,
как крохотные рыбы
горького ключа.
 
 
Хлеб народа
замешан на железе и костях,
высокий, как земля
сопротивленья.
 
 
Харама, небо боли,
кильватер крови,
здесь мертвые твои,
Харама.
 

 
Блюдо для епископа, блюдо растертое, горькое,
блюдо с кусками железа, с золой, со слезами,
блюдо падающих стен,
блюдо для епископа, блюдо крови Альмерии.
 
 
Блюдо для банкира, блюдо, где лица, и щеки, и ямочки
детей счастливого Юга,
блюдо яростных вод, развалин и страха,
блюдо истоптанных лиц, хрящей позвонков,
черное блюдо, блюдо крови Альмерии.
 
 
Каждое утро, каждое мутное утро вашей жизни
оно будет дымиться, горячее, на вашем столе.
Вы его слегка отодвинете холеными руками,
между хлебом и виноградом,
вы его слегка отодвинете, чтобы не видеть.
Но это блюдо тихой крови
будет каждое утро перед вами,
каждое утро.
 
 
Блюдо для полковника и для супруги полковника,
на полковом празднике,
блюдо для вас, богатые,
для послов, для министров, для нахлебников,
блюдо для дам в покойных креслах,
блюдо рубленого, жидкого, блюдо через край,
блюдо нищей крови,
на каждое утро, на каждый день,
блюдо крови Альмерии —
навсегда, навеки.
 

 
 Края, затопленные мукой,
 молчание без края,
 труд муравья, расщепленные скалы,
 а вместо клевера или пшеницы
 кровь.
Привольная Галисия, светлая, как ливень,
теперь соленая от слез.
Эстремадура – кровь вкруг раны,
небо и свинец.
Бадахос средь мертвых в забытьи.
Малага, распаханная смертью,
в горах, над пропастью,
где, обезумев, матери
кидали новорожденных – о камень.
Ярость, гнев,
скорбь, слезы, беспамятство, безумье —
кости на дороге
и камень, похороненный под пылью.
Столько горя, столько смерти,
так страшен бег зверя по звезде,
что и победа не сотрет крови,
ничто – ни море, ни поступь времени,
ни жаркая герань могилы.
 

 
Все, что было создано, покорено,
увлажнено, усвоено,
чем любовался глаз —
платочек
хляби земли.
 
 
Как почка, как душа, как вырастает
из косточки расщепленной цветок,
показывались формы мира:
веко, колонна, лестница.
 
 
О существо вещей, простых и сложных!
Сколько нужно, чтобы стать часами, медью, боем, —
алюминий лазоревых пропорций,
цемент, скрепляющий мечты.
 
 
Пыль сгущается, комочек глины, клей —
так создаются вещи,
так прорастают стены,
ползучая лоза вокруг человека.
 
 
Средь меди, средь огня и запустенья – клок бумаги.
Как-то ночью
Больной с сухим виском
нес рецепт в аптеку.
Дверь, построенная человеком
и никогда им не открытая.
 
 
Все распалось.
Раненая утварь,
простыни, моча, стекло, подушки, щетки,
круги из кожи, нитки, камфора:
бессвязный сон металлов,
лишенный запаха и ворожбы.
 
 
Гляди, как умирает дерево
до глуби сердца.
Для человека больше нет корней,
но только горький отдых
под тонкой сеткою дождя.
 
 
В руке красавицы гниет гитара.
Слова, что создавали, изгнаны,
а между известью и мрамором
след слез, уже замшелый.
 

 
Больше, чем память о земле,
чем совершенство камня и молчанье,
твоя победа,
родина, народ!
 
 
Простреленное знамя впереди,
как грудь с рубцами
земли и времени.
 

 
Где горняки, где люди, которые вили веревки,
тачали сапоги, ставили сети?
Где они?
 
 
Где каменщики, которые высоко в небесах
Ругались и пели?
 
 
Где машинисты, которые вели поезда,
эти полуночники и упрямцы?
Где сословье пекарей?
 
 
С ружьем, с ружьем.
Среди угрюмого сердцебиения земли,
среди развалин.
 
 
Бьют пулей жестокого врага.
Так рвут колючий кустарник,
так топчут змей.
 
 
С утра до ночи,
средь золы печального рассвета,
под совершенством полдня.
 
 
Прекрасно торжество народа.
Когда идет победа,
сверкают
слепой картофель и небесный виноград.
 

 
Огрызок земли. Измолотые роты
среди пшеницы. Сломанные подковы,
иней, камни.
Острая луна.
 
 
Луна, как раненая кобылица
в шипах железа и костей.
Грустное сукно
и дым могильщиков.
 
 
А позади, за нимбами селитры,
все, что осталось:
нищенское жниво,
сожженное и сожранное.
 
 
Ободрана случайная кора.
Развеяна щепотка пепла.
И только звонкий холод
да ткань забытого дождя.
 
 
Колени, войдите глубже в землю!
Глаза, ловите все, чтобы назвать и ранить,
чтобы запомнить привкус смерти,
чтобы не знать забвенья!
 

 
Ветки классического перламутра,
ветер лавра,
пожар зари и моря —
все для вас, герои-гранатометчики.
Вы вышли из ночного рта войны,
духи огня.
 
 
Прежде вы сеяли пшеницу,
безвестные, как брошеное семя.
В грудь яростных чудовищ
вы кинули не только динамит,
но и дымящееся сердце,
нищие дети земли и славы.
 
 
Вы знали лишь оливы,
невод с пеной и серебром,
дерево, стога, цемент.
Вы держали напильник иль рубанок.
В ваших руках цвели пурпуровый гранат
и утренняя луковица.
С грузом молний,
преследуя победу,
спокойные и стойкие,
вы вышли против танков.
 
 
Свобода вас нашла в глубоких рудниках,
свобода разлучила ваши руки с плугом,
свобода звала на выручку —
в домах, в полях,
в пыли дороги,
средь апельсиновых, садов и ветра.
Свобода собирала спелые сердца,
и вы пришли,
дети победы.
Вы падали не раз – растерты руки,
хрящи измолоты, рот запечатан,
но в разгаре боя
вставали снова вы,
и новые вставали,
обугленные,
неистребимые,
люди сердца и корней.
 

 
Сейчас я вспоминаю все и всех,
в самых глубинах,
хоть за землей, но все же на земле.
Вторая зима.
 
 
В этом городе, где все, что я люблю,
нет больше ни хлеба, ни света.
Над сухой геранью хрустальный холод.
Ночыо в стены, пробитые снарядом, как быком,
входят горестные сны.
На рассвете средь укреплений – никого,
только брошенная телега.
В сгоревшем доме с дверью в небо
вместо ласточек заплесневелый камень
и тишина веков.
Базар. Немного нищей зелени.
Сюда провозят каждый день
дорогой крови
рыбу, апельсины —
сестре или вдове.
Город горя, раненый, расщепленный, подточенный.
осколки стекла и кровь,
город, лишенный ночи, город ночи,
город тишины и канонады,
город героев.
Новая зима, вторая,
голая – ни хлеба, ни шагов.
Солдатская луна и город.
 
 
Все и всем.
Нищая земля, и жилы настежь —
кровь, большое сердце,
а слезы падают, как пули,
на истерзанную землю,
на голубей, звеня.
Кровь что ни час, кровь что ни день.
Я не говорю о вас, уснувшие герои:
перед вашей волей дрогнула земля.
 
 
Я слушаю: на улице
зима идет.
Дом, где я жил, дома и город,
все оцеплено огнем.
 
 
Уж больше года, как предатели с разбегу
ударились об этот берег.
Ток твоей крови их поразил.
Ни огонь, ни смерть не срыли этих стен.
 
 
Теперь убийцы караулят:
епископ с низким лбом,
золотая рота бездельников
генерал и тридцать серебреников.
Вокруг тебя центурии слезливых богомольцев,
эскадроны протухших послов,
вся свора в мундирах.
 
 
Хвала тебе, хвала в тумане, в свете,
колыбель грозы,
воздух крови,
В котором рождается пчела!
 
 
Сейчас, Хуан, ты дышишь,
Педро, ты смотришь, думаешь, ты спишь.
Сейчас в ночи без света, без сна, без отдыха
одни, среди бетона
и проволоки,
на юге, в сердце, на каждом повороте
люди без неба и без тайн
обороняют город
Мадрид
в высокой тишине победы,
потрясенный, как сломанная роза,
и окруженный лавром.
 

 
Оружье народа! Угроза, осада
смешали смерть с землей.
Армия народа,
тебя приветствуют все матери мира,
все школы,
все старые плотники.
Тебя приветствуют колосьями, картошкой,
молоком, лимоном, лавром,
всем, что дает земля.
 
 
Все тебе: ожерелье рук
и упрямство грома.
День железа,
Укрепленная лазурь!
 
 
Братья, вперед,
по распаханной земле,
по пустырям,
среди сухой ночи без сна!
Бойцы, острее, чем голос зимы, проворней, чем веко,
точнее, чем алмаз шлифовщика,
вы пришли из недр,
как цветы или вино, как корни всех листьев,
как душистое добро земли.
 
 
Привет тебе, распаханная целина,
клевер и деревни, замершие в свете молний!
Вперед, вперед
по шахтам, по кладбищам,
против смерти!
Народ, теперь ты – сердце и винтовка.
Вперед!
Фотографы, шахтеры, машинисты,
братья угля и камня,
друзья серпа,
на праздник ружей
вперед!
Бойцы, майоры, взводные и комиссары,
летчики и партизаны,
солдаты ночи и солдаты моря,
вперед!
Пред вами гниль, болота с кровавым гноем, ничто.
Испания, край яблонь, знамена злаков,
надпись огнем, вперед!
В бою, в волне,
средь гор, средь сумерек, средь терпких запахов земли,
что не порвется.
Из тишины выходят корни и гирлянды,
ожидая победу, твердую, как камень.
 
 
Все жаждут, армия народа,
уйти с тобой:
любой топор или пила,
любой кусок руды, любая капля крови.
Твоя звезда лучами пригвоздила смерть,
установив глаза надежды.
 

Николас Гильен
(Род. в 1902 году)

 
Полковники из терракоты,
политиков темный лай,
булочка с маслом и кофе.
Гитара моя, играй!
 
 
Чиновники все на месте,
берут охотно на чай
двести долларов в месяц.
Гитара моя, играй!
 
 
Янки дают нам кредиты,
они купили наш край —
родина всего превыше.
Гитара моя, играй!
 
 
Болтают вовсю депутаты,
сулят горемыке рай,
а за всем этим сахар и сахар…
Гитара моя, играй!
 

 
Чтоб заработать на хлеб,
трудись до седьмого пота,
чтоб заработать на хлеб,
трудись до седьмого пота.
Хочешь того или нет —
работай, работай, работай.
Сахар из тростника,
чтоб кофе послаще было,
сахар из тростника,
чтоб кофе послаще было.
Горче желчи тоска
жизнь мою подсластила.
 
 
Ни дома нет, ни жены —
куда идти, я не знаю,
ни дома нет, ни жены —
куда идти, я не знаю.
Никто мне не скажет «вы»,
собак на меня спускают.
 
 
Говорят: «У тебя есть нож,
мужчина ты, не чеченка».
Говорят: «У тебя есть нож,
мужчина ты, не чечетка».
Я был мужчиной – и что ж?
Сижу теперь за решеткой.
 
 
За решеткой теперь умирай.
Что тут дни или годы?
Это и есть мой рай,
это и есть мой рай —
свобода, свобода, свобода.
 

 
Они убивают, когда я работаю,
и когда я не работаю, они убивают;
работаю я или не работаю —
все равно они убивают.
 
 
Вчера я видел человека —
он глядел, как солнце всходило,
он глядел на солнце уныло,
своими заботами полный,
он глядел, как солнце всходило,
но он не видел солнца.
Вчера я видел, играли дети —
один убивал другого;
вчера я видел, играли дети —
один убивал другого.
Когда они вырастут, кто им скажет,
что взрослые – это не дети?
Когда они вырастут, кто им скажет,
что солнце для каждого светит?
 
 
Они убивают, когда я не работаю,
и когда работаю, они убивают;
работаю я или не работаю —
все равно они убивают.
 

 
Я пел исправно,
но песен хватит,
скажу им правду,
пускай не платят.
Пришли незваны,
а ты, хоть тресни,
тащи стаканы
и пой им песни.
У них весь свет,
а у меня и крыши нет,
и крыши нет.
 
 
Рыжие янки
вы здесь как дома,
в каждом кармане
бутылка рома.
Вы здесь в почете,
вас развлекают,
едите, пьете,
вы здесь живете —
я умираю.
Вас ждет обед,
а у меня и хлеба нет,
и хлеба нет.
 
 
У вас загадки,
вам негр ответит:
не все в порядке
на белом свете,
но есть механик,
он все поправит,
он все расставит
на белом свете —
и вас не станет
на белом свете.
 
 
Вы здесь в почете,
вы песен ждете —
вы их не ждите.
Идите к черту!
Сюда пришлите
всю голь Нью-Йорка,
всех без жилья,
таких, как я,
таких, как я.
 
 
Я дам им руку,
споем мы вместе
про ту же муку
все ту же песню.
 

 
Моя родина кажется сахарной,
но сколько горечи в ней!
Моя родина кажется сахарной,
она из зеленого бархата,
но солнце из желчи над ней.
А небо над ней – как чудо:
ни грома, ни туч, ни бурь.
Ах, Куба, скажи мне, откуда,
ах, Куба, скажи мне,
откуда взяла ты эту лазурь?
 
 
Птица прилетела неживая,
прилетела с песенкой печальной.
Ах, Куба, тебя я знаю!
На крови растут твои пальмы,
слезы – вода голубая.
 
 
За твоей улыбкой рая —
ах, Куба, тебя я знаю —
за твоей улыбкой рая
вижу я слезы и кровь,
за твоей улыбкой рая —
слезы и кровь.
 
 
Люди, что работают в поле,
похоронены в темной могиле,
они умерли до того, как жили,
люди, что работают в поле.
А те, что живут в городах,
бродят вечно голодные,
просят: «Подайте грош», —
без гроша и в раю умрешь.
Они бродят вечно голодные,
те, что живут в городах,
даже если носят шляпы модные
и танцуют на светских балах.
 
 
Была испанской,
стала – янки.
Да, сударь, да.
Была испанской,
стала – янки.
Для бедных – беда,
земля родная и голая,
земля чужая и голодная.
 
 
Если протягивают руку
робко или смело,
на радость или на муку,
черный или белый,
индеец или китаец —
рука руку знает,
рука руке отвечает.
 
 
Американский моряк —
хорошо! —
в харчевне порта —
хорошо! —
показал мне кулак —
хорошо!
Но вот он валяется мертвый —
американский моряк,
тот, что в харчевне порта
показал мне кулак.
Хорошо!
 

 
Когда я пришел на эту землю,
никто меня не ожидал.
Я пошел по дороге со всеми
и этим себя утешал,
потому что, когда я пришел на эту землю,
никто меня не ожидал.
 
 
Я гляжу, как люди приходят,
как люди уходят
в славе и в обиде.
Я иду по дороге.
Нужно глядеть, чтоб видеть,
нужно идти по дороге.
 
 
Некоторые плачут от обид,
а я смеюсь смело:
это мой щит,
мои стрелы —
я смеюсь смело.
 
 
Я иду вперед,
нет у меня посоха.
Кто идет – поет.
Я иду вперед,
я пою досыта,
я иду вперед,
нет у меня посоха.
Гордые меня не любят:
я простой, а они – знать,
но они умрут, эти гордые люди,
и я приду их отпевать,
они меня потому и не любят,
что я приду их отпевать.
 
 
Я гляжу, как люди приходят,
как люди уходят
в славе или в обиде.
Я иду по дороге,
нужно жить, чтоб видеть,
нужно идти по дороге.
 
 
Когда я пришел на эту землю,
никто меня не ожидал.
Я пошел по дороге со всеми
и этим себя утешал,
потому что, когда я пришел на эту землю,
никто меня не ожидал.
 

 
Дорогой моря,
добыче рад,
дорогой моря
пришел пират;
он улыбался
чужой тоске,
держал он палку
в сухой руке.
Забыть не может моя тоска
о том, что помнят и облака.
 
 
Он ствол надрезал,
он смял луга,
он вез железо
и жемчуга.
Дорогой моря
и черных слез
на запад горя
он негров вез.
О том, что помнят и облака,
забыть не может моя тоска.
 
 
Увез он негров,
чтоб негры шли,
чтоб рыли недра
чужой земли,
и хлыст, чтоб щедро
рабов хлестать,
и смерть, чтоб негру,
уснув, не встать.
 
 
Дорогой моря
идем одни;
здесь я и горе
моей родни.
Ты не забудешь, моя тоска,
о том, что помнят и облака.
 

 
Пой, Хуан Бимба, пой!
Гитара моя с тобой.
   – На Кубе гитара – трес,
   в Венесуэле – куатра.
   О том, как горька моя нефть,
   знает кубинский сахар.
Пой, Хуан Бимба, пой!
Гитара моя с тобой.
   – Я видел твой флаг на Кубе,
   флаги мои я знаю,
   их держат чужие люди,
   нами они управляют,
   Британцы и янки всюду
   делают темное дело,
   взяли зеленую Кубу,
   взяли и Венесуэлу.
Пой, Хуан Бимба, пой!
Гитара моя с тобой.
   – Нет у меня жилища,
   нет у меня покоя,
   они меня всюду ищут,
   следом идут за мною.
   Ночью темен мой голос,
   ночью пою я тихо,
   но только выглянет солнце,
   я петь не буду – я крикну.
Встань, Хуан Бимба, идем,
будем кричать вдвоем.
 

 
Она – как сало,
белее мела,
луна большая
Венесуэлы.
И тот же голос
поет усердно
про тот же голод
того же негра
и про рубашку —
она из пепла,
про печь без углей —
она ослепла.
Земля – и койка
и одеяло.
Как это грустно!
Начнем сначала:
она устала
и побледнела,
луна большая
Венесуэлы.
 

ПРИЛОЖЕНИЕ

Илья Эренбург
СТИХИ О СМЕРТИ

Раздумья о тщете и мимолетности жизни в средние века были присущи всем. Страх смерти неизбежной, неумолимой вел людей либо к отрешению от жизни, либо к упоению легкими радостями бытия. В Германии и на севере Франции слагались «пляски смерти», и часто охваченные безумием люди разыгрывали их на кладбищах. Художники изображали и на монастырских стенах и на фасадах домов торжество смерти, и на мрачных фресках Кампо-Санто в Пизе она до сих пор страшит посетителя. Величайший поэт Франции – «Бедный школяр» Франсуа Вийон – с грустью спрашивал о прекрасных дамах былых времен – где они?

Но нигде этот «культ смерти» не мог получить такой глубины и подлинности, как в Испании. Аскетизм и суровость кастильца, больше чем ясная печаль француза, способствовали «искусству кладбищ».

Уже в XIII веке мы находим испанское переложение «пляски смерти», где среди танцоров фигурируют не только принцы, кардиналы, епископы, но и чисто иберийские типы – факиры, раввины.

Поэт XIV столетия вопрошает:

 
О, где богач, его поместья,
Его дома, луга, шелка?
Ушли, промчались, как река!
 

С еще большей настойчивостью ставит подобные вопросы другой поэт – Фернан Галавера, – оплакивая погибшего рыцаря:

 
О, где мечи и где доспехи?
Где слава, замки, города?
Где пляски, песни? Где утехи?
Где невозвратные года?
 

В XV веке достойный поэт Гомэз Манрике пишет:

 
Вся жизнь проходит, точно тени,
Скорее, чем река,
И облетает, точно цвет весенний
От ветерка.
 

Племянник этого поэта Хорхе Манрике с исключительной силой выявил мрачные думы своего века, оживив их подлинной личной скорбью. Его «Стихи на смерть отца» пережили все смены вкусов, все капризы времени. Они теперь так же волнуют нас, как волновали некогда друзей усопшего дона Родриго Манрике.

Хорхе Манрике родился в 1440 году. Его детство и юность прошли среди неослабевавших гражданских войн. Рано пришлось молодому рыцарю взять меч в руки. Он пережил пленение, смерть своих соратников и друзей. В 1478 году, сражаясь за королеву против мятежного маркиза Виена и в схватке врезавшись отважно во вражеский стан, он был убит. Последние, не законченные им стихи называются «Против мира».

Накануне смертного часа Хорхе Манрике писал:

 
О мир, сколь от твоих тягот
Мне будет радостен уход!
От жизни злой, от муки этой,
Где горек каждый шаг,
Где нет ни радости, ни света,
Но только мрак…
 

Стихи «Против мира» друзья положили в гроб на грудь поэта. Столь кратка и печальна была жизнь Манрике.

Свои знаменитые стихи он написал после смерти отца, Родриго Манрике, славного рыцаря, победителя 22 битв, чье одно имя рождало страх в Гренаде. До и после этого он писал другие стихи – любовные, светские, аллегорические, – неплохие, но и ничем не примечательные, стихи одного из поэтов XV века.

В «Стихах на смерть отца» все удивительно и совершенно. Это не общие рассуждения о смерти, это сдержанный стон, страстная молитва. Христианский аскетизм, стойкость в смирении порождают не ужас перед смертью, но достойную человека скорбь.

Сам стих с короткими заключительными строками, падающими резко, то как лязг мечей, то как похоронный звон, то как стук земли о гроб, выявляет содержание. Хорхе убеждает, с каждой строфой все более гипнотизирует.

Я уже упомянул, что этому произведению суждена была редкая слава. В века, когда к искусству средневековья относились пренебрежительно, «Стихи на смерть отца» всеми признавались. Они переведены на другие европейские языки (на английский – Лонгфелло). Им подражали многие.

Что может быть банальнее и скуднее общих фраз о равенстве людей перед смертью? Но сказанные голосом поэта, они приобрели таинственную силу, показывая еще раз, что только в выражении самого привычного, общего, «банального» искусство достигает редких высот.

Илья Эренбург
СТАРАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ ПЕСНЯ

В Вене много магазинов музыкальных инструментов. В Париже чуть ли не на каждой улице торгуют красками и кистями. Выставок живописи в Париже больше, чем концертов. Говорят, что каждый народ полнее всего выражает себя в том искусстве, которое наиболее отвечает его душевному складу, и что французам скорее свойственно зрительное восприятие мира, а не музыкальное. Говорят также, что, когда французы начинают петь хором, получается часто нескладно. Все это, может быть, и правильно, однако французы любят петь, и песни проходят через всю их жизнь.

Есть у французов даже поговорка: «Во Франции все кончается песнями», – она, видимо, должна успокаивать и безнадежно влюбленных и неисправимых консерваторов. Разумеется, и во Франции далеко не все кончается песнями. Вернее сказать, что многое начинается с песен. Девушка обычно поет о любви до замужества, а «Марсельеза» родилась накануне решающих битв революции.

На парижских улицах можно увидеть бродячих певцов: даже в холодный зимний день вокруг них толпятся прохожие и подхватывают припев. Что же поют эти безголосые певцы? Мелодия несложна, и мелодия повторяется, а слова – это рифмованные истории, печальные или шутливые. Существует особый жанр исполнения таких песенок; их исполнители – нечто среднее между певцами и куплетистами, между эстрадными актерами и менестрелями.

Конечно, песенки мюзик-холлов или кинокартин нельзя назвать народными, хотя некоторые из них облетают Францию, их поют на ярмарках, на свадьбах, под чинарами и под каштанами. Среди современных песенок имеются и милые романсы и пошлые куплеты; но есть между плохими и хорошими нечто общее – у них те же истоки.

Ив Монтан поет прелестную песенку:

 
Когда на войну уходит солдат,
Победу сулят и розы дарят,
А если солдат приходит назад,
«Ему повезло», – о нем говорят.
 

Несколько веков назад на севере Франции пели:

 
Уходит солдат на войну,
В тоске обнимает жену,
Соседи кругом говорят:
«Он скоро вернется назад,
Вернется к любимой жене,
Прискачет на быстром коне,
Он будет одет в серебро,
На шляпе победы перо».
 
 
Когда через много годов,
Без хлеба, без песен, без слов,
Солдат возвратится с войны,
Своей не найдет он жены,
Он будет в лохмотья одет,
Его не узнает сосед.
Река не помчится назад,
С войны не вернется солдат.
 

Дело, конечно, не в подражании, а в живучести не только чувств, но манеры выражения, формы, интонации.

От старой русской песни путь шел к Кольцову и к Некрасову; склад и душу народной песни можно найти в стихах Есенина и Твардовского. К отдаленным временам следует отнести рождение испанского «романсеро», который предопределил многое в дальнейшем развитии испанской поэзии от Гонгоры до наших современников Гарсии Лорки и Рафаэля Альберти.

Обычно под понятием «народная поэзия» подразумевают сочинения неизвестных авторов, которые люди пели или напевали, сокращали, изменяли. Для многих фольклористов народное творчество прежде всего анонимно. Однако такое определение условно. Мы не знаем имени поэта, сложившего песню о Рено, но разве нельзя отнести к народному творчеству песни блузников 1848 года, хотя нам известно, что они написаны Дюпоном, или «Марсельезу», которую сложил Руже де Лиль? Два русских этнографа написали две русские песни – «Славное море, священный Байкал» и «Из-за острова на стрежень». Никто не помнит имен Давыдова и Садовникова, а песни их живы. Во время первой мировой войны во Франции я не раз слышал горькую солдатскую песенку:

 
Ночь черна в окопах,
Счастье не забрезжит,
А в тылу далеком
Жизнь идет, как прежде.
 

Автор этой песни Вайян-Кутюрье.

Кто не слыхал в Париже любовной песенки о поре, когда поспевают вишни:

 
Когда пора настанет вишен
И дрозд-насмешник засвистит,
Уж если ты любви боишься,
Скорей от девушек беги…
 

Но мало кто знает историю этой песни. Ее написал рабочий Жан Батист Клеман, член Парижской коммуны. Одной из последних баррикад была баррикада на Монмартре, у Фоитэн-де-Руа. Там сражался Клеман, а девушка, которую звали Луизой, перевязывала раненых. Она погибла, и ее памяти Клеман посвятил песенку, написанную им еще в 1866 году, о вишнях, о насмешливом дрозде, о любви.

До сих пор в Чили имеются народные поэты, они поют свои поэмы на праздниках, заходят в харчевни, в дома. В Чили поэзию делят на «ученую» и «народную».

У народных песен были свои авторы: песню сочинял один человек, как один человек писал балладу или сонет. Но баллады и сонеты входили в книги, книги стояли на полках, иногда переиздавались, иногда становились школьными пособиями. А песни менялись – их исправляло время.

«Ученая» французская поэзия была многоликой, формы быстро снашивались, на смену героическим или дидактическим поэмам средневековья в XV веке пришли баллады, рондо, ле; в XVI и XVII веках – сонеты, оды; в XVIII – пасторали и рифмованные философские размышления. На смену пылким и туманным романтикам пришли чересчур трезвые парнасцы. Их сменили «проклятые поэты» – Бодлер, Рембо, Верлен. Классические размеры и строгие рифмы уступили место свободному стиху, ассонансам. Так было в поэзии «ученой». Что касается «народной», то, несколько обновляя сюжеты и словарь, она в общем оставалась верной традиционным формам.

Темы народной поэзии разных стран сходны: повсюду люди пели о страданиях любви, о войне, которая несет горе, о тяжести труда земледельца, каменщика, ткача, о притягательной силе свободы. Можно просмотреть сборники народных песен Италии и Швеции, Украины и Бразилии, ни в одном не найдешь песен, которые прославляли бы богатство немилого, правоту судьи, благородство палача.

Почему одни и те же темы, одни и те же образы можно найти в поэзии различных народов? О солдате, вернувшемся с войны, которого не узнает жена, пели в Бретани и в Андалузии. Может быть, песня перелетела через Пиренеи: у песни ведь крепкие крылья. А может быть, то же горе рождало те же песни: все народы знали, что такое долгие войны. В поэзии Индии и России, Норвегии и Греции влюбленный хотел бы стать то соловьем, который поет для возлюбленной, то ручейком возле ее дома, то лентой в ее косе. Может быть, чужая песня соблазнила своей красотой неизвестного автора? Вернее предположить, что мечты всех влюбленных, где бы и когда бы они ни жили, имеют между собой много общего.

Французские песни отзывались на бури, потрясавшие Францию. Многие из этих бурь давно забыты, а песни живут. Кого теперь волнует боевая слава английского герцога Джона Черчилля-Марльборуга? Он командовал нидерландской армией, которая разбила французов. Во французской песне герцог Марльборуг стал Мальбруком, и эту песню знают все дети Франции:

 
Мальбрук в поход собрался,
Мальбрук в поход собрался,
Мальбрук и сам не знает,
Когда вернется он.
…………
Мальбрука хоронили
Четыре офицера,
Один нес тяжкий панцирь,
Другой нес пышный щит,
За ними следом третий
Нес шпагу золотую,
За ними шел четвертый
И ничего не нес.
…………
Мальбрукову победу
Все шумно прославляли,
Молебен отслужили,
А после спать пошли.
Поплакав о Мальбруке,
Одни легли на ложе
С супругами своими,
Другие без супруг.
Отпраздновав победу,
Пошли на боковую,
А что за этим было —
О том я не скажу.
 

Все французские школьники зубрят, что в VII веке при династии Меровингов был мудрый король Дагобер, но гораздо сильнее их увлекает старая песенка:

 
Король Дагобер
На войну идет,
Он штаны надел
Задом наперед.
 

Героические песни порой превращались в шутливые. Капитан Ля Палисс был убит в битве при Павии. Его солдаты сложили песню, прославляя отвагу своего капитана:

 
Он за час до смерти жил,
Ля Палисс отважный.
 

Потомкам эти строки показались смешными; они сочинили другую песенку, которая обошла всю Францию. Никто не вспомнил о храбрости капитана. Ля Палисс стал олицетворением ходячей морали, общих мест, трюизмов:

 
В пятницу он опочил,
Скажем точно, без просчета —
Он на день бы дольше жил,
Если б дожил до субботы.
 

Одна из самых старых песен Франции, дошедших до нас, – «Пернетта» – родилась в XV веке; ее пели друзья Франсуа Вийона в кабаках и в тюрьмах.

Вийон, наверно, любил «Пернетту». Он был первым французским поэтом Возрождения, духовно чрезвычайно сложным, поэтом трагических противоречий. Вместе с тем «Бедный школяр» Сорбонны был тесно связан с жизнью народа. В своих балладах он порой ссылался на греческих богов и на философов древности, но его сердце и его словарь были сродни сердцу и словарю неизвестного нам автора «Пернетты». Разрыв между поэзией «ученой» и «народной» обозначился сто лет спустя. Сонеты Ронсара и песня о Рено, который вернулся с войны, написаны в одно время, но они нам кажутся выражением двух различных эпох, а может быть, и двух различных миров. Начиная с XVI века народная поэзия порой радовала «ученых» поэтов Франции, но не она определяла их пути.

Песни, переведенные мною, относятся к XV–XVIII векам. Конечно, можно найти чудесные образцы народной поэзии и в последующее время, все же они мне кажутся слабее: поэтическая эссенция в них разбавлена водой литературного красноречия. «Ученая» поэзия влияла на «народную» не лучшими своими произведениями, а наиболее ходкими. В народных песнях XIX века много сентиментализма, условности, словесной франтоватости.

Поэты XVIII века любили пасторали, им казалось, что они описывают безмятежную жизнь народа. Аристократов привлекал вымышленный рай, заселенный воображаемыми землепашцами и пастухами. Эти землепашцы и пастухи, однако, жили отнюдь не идиллически, и в своих песнях они больше говорили о своей тяжелой участи, нежели о благодатной тишине сельского вечера.

Народные песни Франции далеки от буколики, в них много трагизма: нужда, войны, разлука, тяжелый труд. Может быть, именно потому, что в жизни народа было много несносного и немилого, люди часто пели шутливые, задорные песенки; такова черта французского характера – французы говорят, что смешное убивает.

Сто лет назад в некоторых литературных кругах увлекались народным искусством, считая его наивным, ребячливым. Старые песни ценились за неуклюжесть строки, за неожиданность эпитета, за шаткость рифм.

В то время как «ученая» поэзия придерживалась строгих канонов французского силлабического стихосложения и точных рифм, народная поэзия не знала регламента. Часто в строке не хватает слога, цезура не на месте. Полные, по большей части глагольные рифмы сменяются весьма далекими ассонансами (Renaud и tresors или ami и mourir). Однако не к таким ли вольностям пришла «ученая» поэзия в начале XX века? Что касается содержания, то народная поэзия отнюдь не отличается наивностью. Вот песня «Гора», она посвящена сложностям любви. Между любящими – крутая гора.

 
Если кто-нибудь сроет гору крутую,
Мы камни притащим, построим другую.
 

Мне эта песня по глубине напоминает некоторые стихи Тютчева, Бодлера, Блока, Элюара.

В течение многих веков придворные поэты прославляли военные победы. Народная поэзия вдохновлялась иным: ненавистью к войне.

 
Прощай, трубач с трубою медной,
Прощай, бездушный генерал,
Прощайте, слезы и победы,
Чтоб больше вас я не видал!
 

Солдаты, маршируя по крепостным плацам, пели:

 
Раз и два, раз и два.
А зачем голова?
Шаг вперед, шаг назад.
Раз солдат – виноват.
Помыкает капрал,
Дует пиво капрал,
А солдату – вода,
А солдату – беда,
А солдату – шагай,
Прямо в сердце стреляй.
Погоди, помолчи,
Не кричи, не учи,
Наведу я ружье
Прямо в сердце твое!
Раз и два, раз и два,
Вот зачем голова.
 

В народных песнях сказался непослушливый нрав народа, его любовь к свободе. Все знают песни французской революции – «Марсельезу», «Песню похода», «Карманьолу». Под «Карманьолу» танцевали санкюлоты, повторяя слова припева:

 
Да здравствует пушек гром!
 

В 1848 году блузники любили песни, написанные Пьером Дюпоном. Потом, в дни Коммуны, родились песни Потье. В годы последней войны партизаны пели:

 
Свисти, свисти, товарищ!
 

Французы часто поют печальные песни весело: человек как будто хочет скрыть тоску не только от других, но и от самого себя. Некоторые озорные песни звучат торжественно и прискорбно, как заупокойные молитвы. Мне думается, что во всем этом много от французского характера, от душевной стыдливости, от почти обязательного сочетания растроганности с иронией.