Текст книги "Тень деревьев"

Автор книги: Анри де Ренье

 
Сердце тихо плачет,
Точно дождик мелкий,
Что же это значит,
Если сердце плачет?
 
 
Падая на крыши,
Плачет мелкий дождик,
Плачет тише, тише,
Падая на крыши.
 
 
И дождю внимая,
Сердце тихо плачет.
Отчего – не зная,
Лишь дождю внимая.
 
 
И ни зла, ни боли!
Все же плачет сердце,
Плачет оттого ли,
Что ни зла ни боли?
 

 
Бедные добрые помыслы, снова я вижу вас, снова
Крепкая вера и грусть о растраченной силе былого,
Разум суровый с печальной и нежно покорной душой,
Строгая бдительность эта и сердцу внушенный покой.
Все вы! Покуда идете вы медленно, робко и вяло,
Шли бы вы бодро, но теплая ночь ваши очи застлала.
Все вы идете за самой неловкой, и светом луны,
Белым и сладостным светом, вы, бедные, все смущены.
Все вы как овцы, что только что вышли из хлева на
            волю:
Тихо одна за другой, опустив свои головы, в поле,
Жмутся они и ступают, пугливо взирая кругом,
Тихо проходят, не зная куда, за своим вожаком.
Он остановится – все они тотчас, не зная причины,
Кротко застынут, сложив свои морды друг другу на
            спины
Бедные овцы, ваш пастырь не я, я не вижу пути,
Это Иной и Достойный – Он знает, куда вас вести.
Он вас держал взаперти, но настанет минута, и стадо
Выпустит Он и своею рукой поведет куда надо.
Овцы, идите за Ним, и под блеянье ваших сердец
Буду я псом пастуха моих бедных и добрых овец.
 

Артюр Рембо
(1854–1891)

Ей

 
Зимой уедем мы в вагоне розовом и скромном
    Среди подушек голубых,
Нам будет хорошо, и в каждом уголке укромном
    Гнездо для наших ласк шальных.
 
 
Ты глаз закроешь, чтоб не видеть в этот час
            вечерний
    За окнами больших теней,
Чудовищных кривляний их и всей противной черни,
    Больших и маленьких чертей.
 
 
Ты станешь, может быть, еще смущенней и краснее,
Когда, твою щеку ужалив, побежит по шее
    Мой поцелуй, как паучок.
 
 
Ты скажешь: «Поищи его», – склонив свою головку,
И мы начнем искать того, кто так умно и ловко
    Ужалил лучшую из щек.
 

 
Когда ребенок, полный красной муки,
Оплакивает сказок белый дым,
Две старшие сестры, закинув руки,
К кровати маленькой идут за ним.
 
 
Ведут к окну, раскрытому широко,
Где листья моет вечер голубой,
И с нежностью, особенно жестокой,
Скользят в кудрях, обрызганных росой.
 
 
Он слушает, как сестры дышат ровно,
В дыханьи их сокрыт цветочный мед.
И иногда одна из них любовно
Его тем ароматом обдает.
 
 
И в тишине трепещут их ресницы,
Исходит свист из их прилежных уст.
Когда ж их взор добычей насладится,
Под острыми ногтями слышен хруст.
 
 
Он чувствует вино сладчайшей лени,
Под ласками сестер не плачет он,
Овеян негой медленных движений
И словно погружаясь в тихий сон.
 

Жан Мореас
(1856–1910)

 
Вчера, блуждая по редеющему лесу,
Я встретил трех сатиров за кустом.
Один, как будто подражая Геркулесу,
Махал большим оливковым стволом,
Другой тащил свой козий мех. Сгущались тени,
И вечер гас в прозрачной вышине,
А третий, сидя на замшенном пне,
Дул нежно в дудочку, и в тишине осенней
Протяжный звук дрожал едва-едва,
И два сатира, прыгая, вкруг пня плясали,
Шуршала под копытами трава,
И листья мертвые испуганно взлетали.
 

I

 
Когда тебя гнетет судьба земная,
    Над ней смеешься ты,
На лире ты играешь, сам не зная,
    К чему твои мечты.
Осудит, может быть, старик ученый
    Твой бесполезный дар,
Не верь ему – у муз и Аполлона
    Так много дивных чар.
Оставь людей! Растут и крепнут дети,
    Сменяют стариков,
Но для тебя их жизнь, как все на свете,
    Лишь средство для стихов.
 

II

 
Когда, рыдая, точно над могилой,
    В златые листья облачен
Промчался над долинами унылый
    Печальный Аквилон,
 
 
Что рассказал он ветке, сохранившей
    Последний жалкий цвет,
Заре ноябрьской и душе, таившей
    Еще былого след?
 

III

 
О море, когда я приду к тебе снова
И сяду один над тобой,
Чтоб скучные жалобы сердца земного
Покрыл твой растущий прибой,
 
 
Не только кидай в меня пеной соленой,
Хлестни меня острой волной,
Чтоб в горечи спал я, навек утоленный
Твоей золотой глубиной.
 

IV

 
Мне внемлют только мертвецы, и я живу
            в могилах,
Я ненавижу сам свою игру,
Кидаю горстью семена для воронов унылых,
И пышной жатвы я не соберу.
 
 
Я не ропщу на жизнь… Что сердцу буйства
            Аквилона,
И клевета, и боль, и горечь дней,
Когда касаюсь я тебя, о лира Аполлона,
И ты звучишь все чище и сильней?
 

V

 
Внезапно прорывая муть небес тяжелых,
На воды, на сады и на печаль мою
Сквозь ветки праздные каштанов полуголых
Ты, солнце осени, льешь теплую струю.
 
 
Но для чего? Оставь осенней непогоды
И холод злой, и ветер, и ночей печаль,
Которые срывают листья, мутят воды
И душу делают упорной, точно сталь.
 

Поль Руанар
(1856—?)

 
Они сказали мне: «Молись, нисходит мрак полночный.
Пора! Ты слышишь ли зимы растущий шаг,
Назавтра – смерть, Ему молись, и в час урочный
Сойдет огонь в твой гаснущий очаг».
Я видел, на глазах бродяги слезы бешенства застыли,
Как волк, он брел по голубой долине,
Собаки встречных сел уныло выли…
Приди! Покой без снов и радость без уныний,
Я вижу, ныне на рябинах белый иней.
Я чист от злобы, и душа моя закрыта для надежды;
Кидал я случаю минутные мечты…
И вот я вижу жизнь мою, раскрыв широко вежды.
Бесцельный миг, теперь приходишь ты!
Как пастырь перед ночью на лугу высоком
Сбирает и считает зябнущих овец,
Я вижу путь пройденный вещим оком
И в одиночестве приемлю свой конец
И все, что было позади, и все, что впереди…
 

Голос бедняка:

 
О смерть, от сердца моего и от тебя самой меня
            освободи!
 

 
Восторг пред ним замолк вокруг,
Но я его величье возрождаю.
Пусть тело бренное переживет нетленный дух.
О смерть, владычица слепая,
Ведешь ты страшную игру,
Ты свежий пепел сеешь, стоя на ветру.
Но ныне я хочу с тобой сразиться,
Я, для его Творений торговавшая собой,
Тебя зову на этот бой,
Незрелых нив бессмысленная Жница!
Я бронзой отолью его былое вдохновенье,
У ног холодных сяду я,
И пусть сольется с статуи спокойной тенью
И тень печальная моя.
 

Альбер Самен
(1858–1900)

 
Моя душа, инфанта в пышном облаченьи,
Ее унынье отражается устало,
В пустынных пыльных зеркалах Эскуриала,
Как в тихой гавани галера без движенья.
 
 
Она сидит, у ног охотничья собака,
Которая в густых лесах очарованья
Охотится за странной и волшебной ланью,
Послушная инфанты роковому знаку.
 
 
Ея любимого пажа зовут Былое.
Он ей вполголоса стихи читает,
Их тайне умирающей она внимает
С тюльпаном золотым в молчаньи и в покое.
 
 
Она обречена, она покорна, зная,
Что больше удивляться ничему не надо,
Когда обманчиво встает пред ней Армада,
Она становится еще грустней, рыдая.
 
 
Она рыдает, темной гордостью объята,
Когда на темном золоте стены рядами
Вандиковы портреты с тонкими руками
Глядят в последний миг багрового заката.
 
 
И иногда мираж поблекший и старинный,
Какой-то тусклый отблеск пышного былого,
Ее как будто к жизни пробуждает снова,
И зажигает скрытой гордости рубины.
 
 
Но, быстро отстраняя этот пыл случайный,
Она покою предается вскоре,
И жизнь доходит к ней издалека, как море,
И на уста ея ложится глубже тайна.
 
 
Вода ее очей как будто неживая,
Стоячая, подобная пустым каналам,
Она идет по темным и заглохшим залам,
Себя волшебными словами усыпляя.
 
 
Звенит вода дворцов задумчивым фонтаном,
В былого зеркала роняя отраженье.
Она мечтает грустно, с золотым тюльпаном,
Как в тихой гавани галера без движенья.
 
 
Моя душа – инфанта в пышном облаченьи.
 

 
Бледнеет небо, точно золотое море.
Равнина думает о чем-то не дыша…
В таком огромном, темном и пустом просторе
Восходит ночи величавая душа.
Последний луч еще блуждает, слаб и тонок,
И на ночлег бредут послушные быки.
Усевшись на пороге маленьких избенок,
Прохладу вечера вдыхают старики.
Земля под легкий звон колоколов
Проста, как на картинах старых мастеров,
Где Добрый Пастырь на лугу пасет ягненка.
Уж звезды сыплют белый снег, а ночь тиха,
И только где-то вдалеке у ивы тонкой
Чернеет силуэт печальный пастуха.
 

 
О Версаль, в это время осенних томлений
Отчего твое прошлое давит меня?
Приближаясь, ложатся печальные тени,
И далеко дыханье горячего дня.
 
 
Красоту твою чище и лучше храня,
Нежит золотом вечер больной и осенний,
Рыжий лист, под ногами уныло звеня,
Улетает на пруд, на пустые ступени.
 
 
Вот бассейны твои, острова, и дельфины,
И сады, где теперь не гуляют дофины,
И былое величье плюмажей больших.
 
 
Ты, как лилия, горд, умирая безмолвно
И средь ночи фонтанов замшенных
            твоих
Только плачут последние слабые волны.
 

 
Вечера апреля! Неба свод лазурный.
Ангел с наклонившейся случайно урной.
О, какой восторг в сердцах встает опять
И кладет на женщин томную печать.
Гаснут золотые розовые зори,
Город в этот миг вдали поет, как море.
Приоткрыта кем-то дверь в весенний сад,
И в пыли зеленой тополя дрожат.
Из ворот идут толпой мастеровые,
И звенят о камень каблуки большие…
Кажется, святая Вероника ждет,
Чтобы снять с их лиц усталых гарь и пот.
Кончена работа, завтра – завтра пасха,
Колокол поет с какой-то грустной лаской,
Пробуждая в сердце все, что спит в пыли,
Все, что мы из детской веры сберегли.
Но уж ночь языческая тихо встала,
Скрыв улыбку строгой складкой покрывала.
И омытый ночи голубой водой,
Ясно выступает месяц молодой.
Чьи-то женские невидимые руки
Опускаются, рассеивая звуки.
Гаснут краски, кротко тонут голоса,
И синеют голубые небеса.
Миг, когда душа толпы, одним объята,
Умирает вместе с заревом заката.
Вечера апреля! Шепоты вокруг,
Томность губ и потаенный трепет рук.
И Амур рукой невинной, но умелой
Из колчана золотого вынул стрелы.
Сходит медленно весенней ночи мгла,
И в руке его жестокая стрела…
 

Реми де Гурмон
1858–1915

 
Симон, покорный, мы пойдем с тобою,
Навстречу крестьянам, идущим с серпами.
Я калитку пред тобой открою,
И собака поглядит на нас грустными глазами.
Пока ты будешь молиться, я помечтаю о трудной ноше
Строивших эти стены, колокольню с крестами,
О сводах, похожих на ломовую лошадь,
Нагруженную нашими смертными грехами.
Я буду мечтать о людях, которые мощи святого Рока
В тысяча двести двенадцатом году закопали,
О тех, что звонили с башни высокой,
О тех, что покрывала церковные ткали.
О людях, точивших камень терпеливо,
О тех, что колокол украсили резьбою тонкой,
Нарисовали на стеклах королей благочестивых
И спящего в маленьких яслях ребенка.
Я буду мечтать о тех, что ковали крест старинный,
Петуха, зверей и двери с замками,
О тех, что из дерева выточили святую Екатерину,
Которая покоится со сложенными на груди руками.
О тех, что служили длинные литургии,
О руках, которые другие руки благословляли,
Я буду мечтать о кольцах, о свечах, об агонии,
О слезах женщин, об их печали.
Я буду мечтать о кладбище, где лежит, отдыхая,
Столько ушедших, далеких, забытых,
От которых осталась лишь трава густая
Да имена на старых замшенных плитах.
Когда мы выйдем, будет темно на дороге,
Мы будем как белые призраки во мраке,
Мы вспомним о жизни, о смерти, о Боге.
Об оставленной дома собаке.
 

 
Да будут руки грешные твои благословенны
За скрытые грехи, за потаенные измены.
Большие лилии твоих ногтей, рождая страх,
Напоминают о похищенных Святых Дарах.
И умирающий в кольце твоем опал —
Последний вздох Того, Кто на кресте страдал.
 
 
Да будут груди богохульные благословенны,
Цветок, для взоров обнаженный откровенно,
Собравший жатву всех ласкавших рук и уст,
Рукам прохожего доступный придорожный куст.
На нем печальный гиацинт, мечтая, задремал —
Последняя любовь Того, Кто на кресте страдал.
 
 
Да будут сладострастные уста благословенны,
Таящие какой-то вкус весенних роз и тлена,
Впитавшие сладчайший сок таинственных цветов,
Их нежный лепет, точно робкий трепет тростников.
Рубин холодный уст жесток, уныл и ал —
Последняя из ран Того, Кто на кресте страдал.
 
 
Да будет извращенная душа благословенна,
На шумной улице забытый изумруд надменный.
Он, гордый, грязью уличной придавлен и обвит,
И камень мостовой его, как Крестный Путь томит.
В грязи ликующей ногой я растоптал
Последний сон Того, Кто на кресте страдал.
 

 
Симон, какая тайна
В лесах твоих волос?
 
 
Ты пахнешь розой чайной
Среди звенящих ос.
Ты пахнешь тмином, мятой,
Ты пахнешь рожью сжатой,
Орехом, мягким мхом
И вьющимся плющом.
Ты пахнешь воском, хлебом,
Когда его пекут,
Ты пахнешь знойным небом
И так, как пахнет пруд.
Ты пахнешь липой, ивой,
Когда она цветет.
Ты пахнешь спелой сливой
И медом сладких сот.
Ты пахнешь белой кашкой
И вереском сухим,
Анисом и ромашкой
И молоком парным.
Ты пахнешь жизнью, сном,
Любовью и огнем
И радостью случайной
Необычайных грез.
 
 
Симон, какая тайна
В лесах твоих волос?
 

 
Симон, печальный снег в саду лежит, белея,
Симон, как снег, белы твои плечо и шея.
 
 
Твоя рука холодная, как снег, застыла.
Твоя душа холодная, как снег, застыла.
 
 
Снег тает только от горячего лобзанья,
Твоя душа от поцелуя расставанья.
 
 
Печален снег на ветках елей, легкий, белый,
Как под каштановыми волосами тело.
 
 
Симон, гляди, белеет снег равнины дальней,
Симон, ты – снег, ты – снег холодный и печальный.
 

Гюстав Кан
(1859–1936)

 
Девушки Багдада уезжают в море
На корабле с веслами белыми.
Грустные странники плачут горько
Над кустами с розами белыми.
 
 
«За то, что мы дали грустным странникам
Заглянуть в наши очи черные,
Мы, девы и вдовы печальные,
Уплываем в дали черные».
 
 
Девушки, вы приходили весело
К фонтану сладкому,
При тихой улыбке вечера,
При свете золотого факела.
 
 
«Издалека пришедшие странники,
Заглянувшие в наши черные очи,
Скажут: «Девы нежные и неверные
Нас покидают для черной ночи».
 
 
Корабль украсят белыми розами
И весла украсят на корабле,
Черные негры будут матросами,
И самый мудрый
Поведет корабль к белой земле.
 
 
Усталый корабль без руля и без весел
Уйдет и утонет где-то далеко,
И странники не узнают, куда нас забросил
Быстрый ветер черного Рока».
 

 
Что мне, если она любила больше музыканта с флейтой,
    Или певца с гитарой,
Или игравшего на цимбалах во время бала,
Что мне, если она любила музыканта с флейтой
    Или певца с гитарой?
Я упал на перекрестке
Под саблей верной и острой,
Чьей – музыканта с флейтой или певца?
 
 
Не знаю, ночь такая длинная, и долго до конца…
 

Жюль Лафорг
(1860–1887)

 
Пастушка, небо над рекой пустынной
Бесцельно плачет беспричинно.
 
 
Сегодня воскресенье, и сегодня
Реке без лодок легче и свободней.
 
 
Над городом к вечерне прозвонили,
И берега пустынны без идиллий.
 
 
Проходят институтки. Мех на шее,
И в муфте зябнущим рукам теплее.
 
 
Но у одной нет муфты; ежась хмуро,
Она идет. Печальная фигура!
 
 
Она внезапно выбилась из ряда,
Бежит… О господи, чего ей надо?
 
 
Она кидается с разбега в воду.
И нет ни лодочки, ни парохода…
 
 
Уж сумерки… В порту и у парома
Зажгли огни. (Эффект давно знакомый!)
 
 
А небо плачет над рекой пустынной,
Бесцельно плачет, плачет беспричинно.
 

 
Милостивые государи и милостивые государыни,
Ваша мать умерла теперь,
Добрый могильщик пальцами старыми
Скребет вашу дверь.
    Покойники?
    Бог с тобой!
    Они спят спокойно
    Под своей землей.
Вы курите, за кружкой пива
Мечтаете полегоньку,
Где-то прокричал петух шаловливый…
Покойники спят в сторонке.
 
 
Дедушка что-то вспоминает,
Скоро спать ляжет;
Мать над столом лампу оправляет,
Сестра вяжет.
    Покойники
    Нуждаются в отдыхе.
    Они спят спокойно
    На свежем воздухе.
Вы справляете ваши дела за конторками,
Потом обедаете плотно.
Бедные младенцы мертвые
Молчат охотно.
 
 
Звените одинаковым почерком
В приходно-расходной книге,
Меж балами и расходами прочими
Похороны и две панихиды.
    Маленькая песенка,
    Ничуть не унылая:
    Жить так весело,
    Моя милая!
 
 
Милостивые государи и милостивые государыни,
Ваша сестра умерла теперь.
Пустите могильщика старого,
Он стучит в вашу дверь.
 
 
Не будьте упрямыми!
Он захочет —
И вас вытащит за ноги
Лунной ночью.
 
 
    О ветер беспокойный,
    Буйный, бешеный!
    Покойники?
    Но они путешествуют…
 

 
О эта рояль, милая, дорогая,
Она плачет и плачет, не зная стыда,
Над моей головой упрямо рыдая,
Она не кончит рыдать никогда.
 
 
Это несколько вальсов, очень старых,
Упражнений деликатный рой,
Нежные романы для швейцаров,
И «Молитва девы молодой».
 
 
Убежать… Но куда – неизвестно.
(Прочитанные книги на столе!)
Нечего делать на улице воскресной,
Нечего делать на этой земле!
 
 
Воскресное небо тупо застыло,
Что мне сделать из длинного дня?
Каждый хрип шарманки унылой
Теребит и тревожит меня.
 
 
Слушайте, девушка за роялью!
Нет, не могу я высказать вам,
Как растут мои воскресные печали
Под жалобы ваших гамм.
 
 
Я схожу с ума от сомнений,
Будь у меня жена, я бы раздавил
Ее милый рот и, став на колени,
Ей бы с подлой улыбкой твердил:
 
 
«У тебя только плоть – это так убого,
Ах, мое сердце, мое сердце важнее всего,
Ты, конечно, поймешь, что немного
Должна пострадать для него!..»
 

Луи Ле Кардоннель
(1862–1936)

 
О господи, как Ты хитер, любя,
Ты просишь сдаться нас, и сердце радо,
Но, радуясь, уходит от Тебя.
 
 
Ища овец, отбившихся от стада,
И розыскам не ведая конца,
Ты настигаешь нас у двери ада.
 
 
Ты любишь богомольные сердца,
Но к грешникам любовь Твоя безмерней,
И отдохнет Заблудшая Овца.
 
 
Как в Эммаусе, в тишине вечерней,
Мы страстно припадехм к груди Твоей
Челом, увенчанным следами терний.
 
 
Сердца усталые вздохнут светлей,
И, не погибшие в ночи без следа,
Мы, свергнув иго смерти и страстей,
Дадим Тебе последнюю победу.
 

 
И Сена перед ним уныло закачала
Огни, исколотые криком небеса.
Он чует, как звучат в душе пустой и вялой
Тоски и нищеты глухие голоса.
Он сдастся ль сам, прельщенный искушеньем,
Забыв Того, Кому душа обречена.
Отдастся ль жалким и ничтожным наслажденьям
Левит, возжаждавший не этого вина?
Он станет ли шутом людского балагана,
Спеша на гул толпы, на рампы яркий свет
Молиться красоте – земному истукану,
Искусству, возомнившему, что Бога нет?
Унылый, он бредет по улице пустынной,
И только церкви ночью нравятся ему,
Он просит окон аметисты и рубины
Старинным отблеском на миг рассеять тьму.
И голос, отвечая на признанья эти,
По-старому звуча, в глубокой тишине
Твердит жрецу, еще сокрытому в поэте:
«Тебя отметил Я, и ты придешь ко Мне!..»
 

 
Осеняя миром и глубокой тенью
Виллы, скрытые застенчивой сиренью,
Виллы, где в садах белеют, как когда-то,
Несколько разбитых и замшенных статуй,
И бросая знак печали и покоя
На поля, на нивы, буйные от зноя,
Возвышаясь, как монахи, над холмами
И беседуя с какими-то тенями,
Сторожа высокие тосканской дали
Со стволами, полными печали,
Одиноки, погребальны и унылы,
Вы струите ночь на важные могилы.
 

Адольф Ретте
(1863–1930)

A Henry Degron

 
С подругами дама работает в башне,
Веселая прялка стучит и поет,
Поет о сеньорах бесстрашных,
Уехавших в дальний поход.
 
 
Веселые прялки смеются над снегом,
Веселые прялки прядут и стучат:
«Сеньоры одержат победу
И скоро вернутся назад!»
 
 
О дамы, напрасно, напрасно вы пели,
Глядите, проходят унылые дни.
За днями проходят недели,
Назад не вернутся они!
 
 
Уж дама дрожит одинокая в зале,
Подруги ея на кладбище давно,
Ей волосы саван соткали,
И в зале пустынной темно.
 
 
Послушай, послушай, как ветер заплакал,
Над башней твоей он опять закричал,
Задул на лету этот факел
И, точно больное дитя, застонал…
 
 
О ветер! Он стонет, он гасит огни,
В крестовом походе погибли они!
 

 
Ветра голоса послушай!
Вздохом грозным он склоняет травы ниц,
Вздохом плавным он перегоняет птиц,
Вздохом дряхлым убаюкивает душу,
Вздохом юным гонит прочь печаль
И зовет куда-то вдаль,
Ветра голоса послушай!
 
 
В октябре он, пьяный молодым вином,
    Обагренный виноградным соком,
С мельницами пляшет на лугу пустом
    И хохочет на холму высоком.
 
 
    В декабре он злобен и отважен,
    Дует из замочных скважин,
    По его приказу пляшут флюгера,
Ставни щелкают, как кастаньеты; ветер злится,
    Чтобы проникнуть в дом, срывает черепицы,
    Покрывает реки слоем серебра,
На поля холодные, блестящие и синие
    Он наносит снега и густого инея.
    А в апреле нежный и весенний,
    Он играет ветками сирени.
 
 
    Под его дыханьем речки еле-еле
    Рябью покрываются в апреле.
    И когда он тополь на лету зацепит,
    Раздается веток тихий лепет.
 
 
Он в июле тяжело над нивами ползет,
    Пахнет пылью и грозой, сбирает облака,
И когда крестьяне едут с полевых работ,
    Ветер сушит лошадей вспотевшие бока.
 
 
В нем радость, в нем жизнь, в нем движенье,
        От ветра становится чище
            Тяжелое тленье
                Кладбища.
 

Франсис Вьеле-Гриффен
(1863–1937)

 
Нежные вечера завяли, как цветы осенние…
Что мы скажем иве, лодке, рощам юным?
Душа моя полна тишины и забвенья.
Что мы скажем дюнам?
 
 
Ветер набегает шаловливый,
Я чую на щеке его свежий поцелуй.
Ночь утешает и шепчет, как мать, стыдливо:
«Милый, спи, не тоскуй!»
Что мы скажем ивам?
 
 
Вы были моим королем,
И давно ли?
Мы смеялись, не зная о том,
Что играем старые роли?
 
 
Знала ли я, знали ли вы об этом?
Не зная печали,
С нашим нежным и лживым смехом
Что мы знали?
 
 
Вы, наверно, о старой поэме,
А я о сказке доброго счастья:
– Ты любишь? – Люблю. – Я тоже…
 
 
О боже,
Неужели мы стали стариками
И ныне в нашей власти
Смеяться над всеми,
Даже над своими снами?
 
 
Что мы скажем дюнам,
Иве, лодке и рощам юным?
Тихо выходит луна, и мы знаем оба,
Что сейчас сердце умрет, без жалоб, без злобы…