Текст книги "Тень деревьев"

Автор книги: Анри де Ренье

Илья Эренбург
Тень дереьев

ПРЕДИСЛОВИЕ

В книге «Тень деревьев» впервые собраны стихотворные переводы Ильи Эренбурга. Илья Эренбург был романистом, газетчиком, теоретиком искусства, драматургом. Но кроме того и, быть может, прежде всего он был поэтом и переводчиком поэзии. Шесть без малого десятилетий творческого труда Ильи Эренбурга изобилуют вспышками поэтической активности. Еще юношей, перед первой мировой войной, Илья Эренбург переводит своих друзей – парижских поэтов, столь же молодых, голодных и безвестных, как и он сам. Аполлинера, Жакоба, Сальмона, Жамма русский поэт открывает задолго до того, как их открыли французские критики, французские читатели. Тогда же в поисках корней новой французской поэзии Илья Эренбург открывает для себя солдатскую и крестьянскую песни французского средневековья, открывает величайшего из его поэтов Франсуа Вийона.

Пятьдесят лет спустя, на склоне лет, Илья Эренбург заново перечитывает французский фольклор и того же Вийона и заново переписывает свои переводы.

Советская школа поэтического перевода – важная и блистательная страница советской культуры. Всемирная отзывчивость, которой еще Достоевский восхищался у Пушкина, в соединении с интернационализмом нашей эпохи привели к явлению, не имеющему себе подобных ни в одной из великих поэзий мира.

Многие крупные советские поэты были одновременно крупнейшими переводчиками. Поэтический перевод, который во Франции или в Италии до сих пор зачастую является уделом усердных профессоров или же честных ремесленников, у нас стал делом лучших поэтов страны. Каждый из них пришел в перевод своим путем, каждый выбирал свое, близкое. Однако все вместе они решили задачу несравненной трудности – заставили заговорить по-русски лучших поэтов мира.

У Ильи Эренбурга был свой, особенный путь к поэтическому переводу, не похожий на те, которые проторили Мартынов или Исаковский, Пастернак или Заболоцкий, Тихонов или Маршак.

Попробуем разобраться в особенностях этого пути, определить место, какое занимает Илья Эренбург в советской школе поэтического перевода.

Прежде всего бросается в глаза строгая избирательность поэта, которую лучше всего назвать однолюбием.

Илья Эренбург никогда не разбрасывался: два языка – французский и испанский, две поэзии, две культуры, два народа.

Переводы с иных языков, которые порой, хотя и весьма редко, приходилось исполнять Илье Эренбургу в порядке боевой газетной работы, никогда не перепечатывались. Более того, никогда не вспоминались. Однако эта узость кажущаяся. У нее, у этой «узости», были свои сильные стороны. Илья Эренбург переводил с языков, которые он знал в совершенстве, переводил книжки поэтов, которых он знал лично или чьи стихи пережил, прочувствовал. Он пропагандировал культуру народов, в жизни и освободительной борьбе которых принимал непосредственное участие.

Сначала о языке и связанном с ним вопросе о переводе с подстрочника. Илья Эренбург не мог отрицать закономерность и неизбежность такого перевода. Венгерская поэзия, переданная Мартыновым или Заболоцким, или грузинская поэзия, воссозданная Тихоновым или Пастернаком, были слишком весомыми доводами в пользу подстрочника. Илья Эренбург эти доводы не оспаривал. Однако для самого себя он считал подстрочник неприменимым, невозможным. Французский язык, усвоенный им еще с детства в семье и в гимназии, а затем укрепленный долгими годами жизни и работы во Франции, французский язык всех ее департаментов, французский язык с его многовековой историей, с его наречиями, диалектами, арго и акцентами стал вторым родным языком поэта.

А испанский язык? Его он доучил на слух в окопах республиканцев.

Эти два языка Илья Эренбург знал, как только можно знать язык. С этих языков он и переводил. Всякий раз, когда заходила речь о подстрочнике, на губах Ильи Эренбурга начинала блуждать усмешка – несправедливая, но определенная.

Илье Эренбургу мало было понять и прочувствовать текст. Он должен был знать о поэте все. Более того, он должен был знать все о культуре и о народе, породивших поэта. Поэтому рядом с немногими сотнями строк переводов из Вийона возникает серия исследований о Вийоне. Рядом с дюжиной переведенных народных песен – известная книга о французской культуре, рядом с переводами Неруды и Гильена – исследования о Неруде и Гильене.

Переводы Ильи Эренбурга можно оценить, только учитывая его роман о Франции «Падение Парижа», его повесть об Испании «Что человеку надо?», тысячи его газетных корреспонденций из Франции и Испании, его дружбу с Пикассо и пропаганду им живописи Пикассо, наконец, его прямое участие в освободительной борьбе испанского и французского народов.

Вторая особенность пути Ильи Эренбурга к переводу связана с вопросом о заказе. Отрицать роль заказа для поэтов-переводчиков так же неверно, как отрицать роль подстрочника. В любом литературном хозяйстве, а тем более в плановом советском литературном хозяйстве, заказы необходимы. Достаточно вспомнить, что «Витязь в тигровой шкуре» был заказан Заболоцкому, что поэмы Словацкого и Мицкевича были заказаны Мартынову, чтобы снять всякие разговоры о неправомерности заказов. Однако у Маршака, к примеру, наряду с заказанными переводами была и своя заветная мечта – сделать книгу английского поэта Вильяма Блейка, которого он переводил всю жизнь и стал печатать только в старости.

В переводческой деятельности Ильи Эренбурга заказ не сыграл никакой роли. Выбирал и отбирал всегда он сам по соображениям глубоко личным. И если, скажем, переводы Неруды или Вийона стали немаловажной страницей в истории нашей культуры, так произошло это только потому, что личные вкусы, пристрастия, дружеские привязанности совпали здесь с пристрастиями, вкусами и привязанностями века.

Интересна в этом отношении история перевода книги Пабло Неруды «Испания в сердце». В годы борьбы с фашистскими мятежниками и Неруда и Эренбург жили в Мадриде, на переднем крае военных действий. Неруда – в качестве консула Республики Чили, Эренбург – в качестве корреспондента газеты «Известия». Оба принимали непосредственное участие в войне и много о ней писали. Книга Неруды, созданная под бомбежкой и артиллерийскими обстрелами, была опубликована в Мадриде солдатами республиканской армии на бумаге, изготовленной другими солдатами той же армии. Эта Книга – ее первое издание представляет ныне величайшую библиографическую редкость – была тогда же подарена Илье Эренбургу, на глазах которого она создавалась и печаталась. В трагическом 1939 году, году падения Испанской республики и начала второй мировой войны, Илья Эренбург перевел эту книгу и издал ее в Москве. (Кстати сказать, в настоящем издании книга «Испания в сердце» представлена полностью.) Воистину высокий пример братского сотрудничества поэта и переводчика! Приведу и другие примеры, правда не столь убедительные, как этот. За несколько лет до Октябрьской революции Илья Эренбург издал книгу Франсиса Жамма. Чем полюбился ему Франсис Жамм, человек, не оставивший убедительного следа в своей национальной культуре, поэт, скупо характеризуемый современными энциклопедиями как «католический»?

Франсис Жамм был верующим католиком, но он не был ни формалистом, ни декадентом. В ряду поэтов своего времени он выделялся прочной приверженностью к лирике природы и крестьянского быта и чрезвычайной, редкостной для того времени ясностью и демократичностью формы. Именно все это и подкупило молодого Илью Эренбурга, добивавшегося ясности и демократизма в своем собственном творчестве, искавшего эти качества в творчестве своих современников.

Жамм не стал народным поэтом. Книжица Эренбурга (в настоящем издании она представлена полностью) – памятник лучшему, что было в Жамме, большим надеждам, которые он подавал и которые, к сожалению, не оправдал.

Значительной для своего времени явилась книга «Поэты Франции», изданная в 1914 году. В ту пору французских поэтов переводили в России много и хорошо. Из всех зарубежных поэзий именно французская была самой авторитетной и влиятельной. Однако антология «Поэты Франции» нашла свое место на книжных полках нескольких поколений русских поэтов от Маяковского до Николая Майорова, Павла Когана и Михаила Кульчицкого. Двадцатилетний Илья Эренбург сделал то, что не довелось сделать несравненно более опытным в то время Валерию Брюсову и Федору Сологубу. В толпе двадцатилетних, как и он сам, французских поэтов Илья Эренбург отличил и первым перевел на русский язык именно тех, кто стал будущим французской поэзии, – Аполлинера, Сальмона, Вильдрака. Русские символисты поддерживали и пропагандировали в России французских символистов, причем не только великого Верлена и изобретательного Малларме, но и их жеманных эпигонов. Однако новое время потребовало новых песен, и в грозном 1914 году Илья Эренбург назвал и представив русскому читателю Аполлинера, с именем которого связана новая французская революционная поэзия.

Впервые после 1914 года антология «Поэты Франции» перепечатывается почти целиком. Исключение составляет отрывок из стихотворения Маринетти «Мое сердце из красного сахара». Написанное по-французски, это стихотворение, как и все творчество Маринетти, несомненно, принадлежит итальянской поэзии. Для точности укажем, что стихи Франсиса Жамма, присутствовавшие в антологии, перенесены из нее в раздел Франсиса Жамма на те места, где они и находились в книге последнего.

Как соотносятся переводные и оригинальные стихотворения Ильи Эренбурга?

В долгой, полной событий и свершений жизни Ильи Эренбурга любовь к поэзии – родной, русской, а также к французской, в меньшей степени к испанской – была переживанием огромной силы и длительности. Были целые годы, когда Илья Эренбург не писал и не переводил стихов. Однако, судя по всему, не было и дня, когда бы он не читал стихов, не бормотал их на ходу, не жил стихами. Сильнее, чем прозу, сильнее, чем живопись, не говоря уже о других видах искусства, Илья Эренбург чувствовал поэзию.

Мне кажется несомненным, что на его ранние стихи повлияли и Жамм и поэты испанского средневековья, что именно Аполлинер почти в такой же степени, как Маяковский или Цветаева с Мандельштамом, соседствовал в его привязанностях периода революции и гражданской войны. Если говорить о поэтическом творчестве Ильи Эренбурга последних десятилетий, когда поэт стал вполне самостоятельным, нельзя не вспомнить о его попытках передать русским стихом свойственную французской просодии силлабику, нельзя не вспомнить душевного сродства испанской книги Неруды с испанскими стихами русского поэта, а также и того, что Вийон, над которым Илья Эренбург работал всю жизнь, иной раз звучит странным эхом в его поздних стихах. Однако поэзия позднего Ильи Эренбурга слишком тесно связана с русской и советской традицией, чтобы поиски иноземных влияний были хоть сколько-нибудь плодотворными. Тютчев и Блок – поэты всей жизни Ильи Эренбурга, по влиянию на него сравнимые только с Чеховым. А из своих непосредственных современников Илья Эренбург чаще всего называл Маяковского, Цветаеву, Мандельштама, Пастернака, Ахматову, Есенина и в последние годы Заболоцкого. Всего лишь за день до смерти он назвал Цветаеву и Мандельштама как самых близких, самых личных, самых пережитых им поэтов.

Книга «Тень деревьев» отнюдь не является полным собранием стихотворных переводов Ильи Эренбурга. Некоторые переводы сознательно опущены из-за своей малозначительности или как нехарактерные для пристрастий поэта. Некоторые, в том числе значительная часть переводов нз Неруды, напротив, не включены потому, что они перепечатывались десятки раз и хорошо известны любителям поэзии. Однако эта книга – несомненно, первая попытка собрать воедино поэтические переводы Ильи Эренбурга, разбросанные по различным книжным и журнальным изданиям, давно ставшим библиографической редкостью.

Борис Слуцкий

ИЗ ФРАНЦУЗСКОЙ ПОЭЗИИ

Жак де Безье
(XIII век)

 
Жила раз дама, и она
Была добра, мила, ясна,
Всех дам приветливей, умней,
И вот что приключилось с ней:
Был муж ее весьма богат,
Всегда гостям заезжим рад,
По всей стране радушным слыл.
В те дни турнир объявлен был.
Три рыцаря, бредя туда,
Минуя замки, города,
В их замок по пути зашли,
Прием достойный обрели.
Отвагой славился один,
Земель немалых господин.
Другой был также храбр и смел
И много золота имел.
Был третий беден и уныл,
Но храбро в страшный бой спешил.
Все трое между дам и дев,
Ту даму нежную узрев,
Что всех милей и всех ясней,
Любовью воспылали к ней.
И молвил первый: «Свет земной,
Минуту ты побудь со мной!
Я не прошу твоей любви,
Но ты слугой меня зови.
На все готов я для тебя,
О несравненная моя!»
Другие тоже полны чар,
Ей поверяли сердца жар.
Вздыхала дама смущена,
А утром видела она,
Тая великую печаль,
Как всадники умчались вдаль.
Она тогда пажа нашла,
Рубаху белую дала
И молвила: «От всех тайком
Ты на турнир спеши верхом,
Пред рыцарем мой дар сложи, —
И назвала пред кем, – Скажи,
Коль он любовью поражен,
Рубаху пусть наденет он
И выйдет в бой не скрыт ничем,
Оставив панцирь свой и шлем
И сохранив лишь меч и щит,
Мечу противника открыт.
Коль он рубаху ту возьмет
И в ней на черный бой пойдет,
Ко мне назад спеши скорей.
Коль не возьмет, ступай ты с ней
К другому, – назвала к кому. —
И то же повтори ему.
Коль не возьмет, тогда ступай
И третьему ее отдай».
Послушный паж рубаху взял,
Коня усталого он гнал
И первому привез ее.
Он рыцарю промолвил все,
Что приказала госпожа.
И рыцарь выслушал пажа,
Сказал, что выполнит приказ,
Рубаху он надел тотчас.
Чтоб доказать любовь свою,
Готов он пасть в лихом бою.
Но после рыцарь вышел прочь.
Когда же наступила ночь,
Он вспомнил о пажа речах,
И овладел им смертный страх.
К пажу придя, тоской сражен,
Ему вернул рубаху он.
Другому рыцарю отнесть
Спешил гонец тот дар и весть.
Но рыцарь мрачен и суров
Не понимал заветных слов
И, дару страшному не рад,
Рубаху возвратил назад.
Спешил гонец, коня он гнал,
Пред третьим рыцарем предстал.
И рыцарь, выслушав гонца,
Возрадовался без конца.
Сказал: «Рубаха столь нежна,
И крепче панциря она.
О паж, нет злата у меня,
Но ты возьми себе коня,
И даме молви – рыцарь взял
Твой нежный дар и ликовал.
Он завтра выйдет в темный бой,
Хранимый лишь твоей мольбой!»
Уж ночь прошла, герольд трубил,
И рыцарь у окна грустил.
Всю ночь рубаху он держал,
Ее стыдливо целовал.
Во имя дамы, думал он,
Победы крик иль смертный стон.
Но вдруг трубы призывный звук
Родил в нем тягостный испуг.
Он вспомнил меткий взмах меча.
Зачем надел он сгоряча
Рубаху? Он теперь открыт,
Бока и грудь не скроет щит.
Из-за игры погибнет он,
Осмеян всеми, побежден,
О, через час погибнет плоть,
И не простит души господь.
Он, замирая и дрожа,
То вспоминал слова пажа
И очи той, что столь светла,
И что на смерть его вела,
То снова видел блеск клинка,
И овладела им тоска.
Рубаху снял и на позор
Он руку к панцирю простер,
Но увидал в последний миг
Он несравненной дамы лик,
Вскочил на верного коня,
Свой меч подняв и щит клоня.
Ни страх, ни раны – ничего
Не удержало бы его.
Уж рыцарь не свернет назад.
Его противники разят.
Зазубрен меч, повергнут щит,
И кровь из тяжких ран бежит.
Но он не уступает, вновь,
Вздымая меч, стирая кровь,
Не видя рощ, топча луга,
Сражает за врагом врага.
Но ран все больше, меньше сил,
Герольд трубит – он победил.
Рубаха – вся в крови она,
Изорвана, обагрена.
Он что-то шепчет слаб, но рьян.
И багровеют тридцать ран.
Ему награда и почет,
И всяк его к себе ведет.
Он просит лишь пажа беречь
Рубаху рваную да меч.
С турнира паж домой скакал,
Он даме обо всем сказал.
В томленьи, плача и дрожа,
Ему внимала госпожа
О ранах рыцаря того,
Кто, не жалея ничего,
Ей отдал все, что мог отдать.
И начала она вздыхать:
«Коль он умрет – виновна я.
Его любовь – любовь моя.
Но был он выше и смелей
Столь щедрых на слова друзей».
И паж сказал, потупив взгляд:
«Те отдали твой дар назад».
Как только вечер приходил,
Паж даму к рыцарю водил.
И в темной горнице она,
Тоски и сладости полна,
Могла, как ангел или мать,
Больного тело врачевать.
В двух рыцарей вошла тогда
К больному рыцарю вражда
За то, что он был горд и смел
И смелостью их одолел,
За то, что породила кровь
Небоподобную любовь.
Когда закончился турнир,
Муж дамы заготовил пир.
Гостям столь необычным рад,
Решил он восемь дней подряд
Вином густым гостей поить,
Им яства редкие дарить.
Убрал он зал, сказал жене
И девам знатным, чтоб оне
Служили бы гостям во всем
И потчевали их вином.
Так господин жене сказал.
Но рыцарь раненый узнал,
Что дама будет угощать
Гостей и вина им давать.
Пажа позвал, сказал: «Ступай,
Рубаху даме ты отдай,
Скажи, что к празднику она
Надеть рубаху ту должна.
Рубаху рваную, в крови —
Во имя муки и любви!»
Паж молча выслушал приказ
И к даме поспешил тотчас.
И дама приняла любя
Позор и муку на себя.
Ответила: «В крови она,
Но, милой кровью скреплена,
Она всех жемчугов милей», —
Ее надела и ушла.
Шумели гости уж давно,
Им девушки несли вино,
И с каждой чашей светлый зал
Все больший говор наполнял.
Тогда спокойна, но бледна
Вошла печальная жена.
В глазах ее была любовь
И на рубахе рваной кровь.
А муж, ее в дверях узрев
И сдерживая страшный гнев,
Перед гостями тих и нем,
Ее не попрекнул ничем.
Теперь вы слышали рассказ.
Жак де Безье – он просит вас,
Дам, рыцарей и всех пажей,
Отцов и также сыновей,
Судить, чей был страшней удел,
Кто за любовь сильней терпел —
Тот рыцарь, что пошел на бой,
Хранимый лишь одной мольбой,
И страх отверг, и пролил кровь,
Чтоб доказать свою любовь,
Иль дама, что, его любя,
Надеть посмела на себя,
Как знак печали и любви,
Рубаху рваную в крови,
Не убоявшись ничего —
Ни гнева мужа своего,
Ни смеха иль дурных речей
Завистливых и злых гостей.
 

Песни крестовых походов

 
Рыцари, вас зову на борьбу,
На помощь Иерусалиму!
Господь пред вами начал тяжбу —
Оскорбили его сарацины.
Они разгромили святые места —
Его родовые поместья,
Кто не примет святого креста,
Тот не знает стыда и чести!
   Кто с Людовиком пойдет,
   Тому не страшен ад,
   Душа его покой найдет
   Средь ангельских услад!
За вас на кресте страдал господь,
Пронзенный копьем и гвоздями.
За него отдайте бренную плоть,
Помогите ему в лютой брани.
Людовик сбросил парчу и меха,
Поместья свои он покинул.
Будьте как он, побойтесь греха,
Спешите помочь господину.
   Кто с Людовиком пойдет,
   Тому не страшен ад,
   Душа его покой найдет
   Средь ангельских услад.
Господь назначил в стране своей
Турнир между раем и адом.
На помощь сзывает своих друзей.
Вассалам откликнуться надо.
Господь теперь взывает к вам,
Он просит вас о защите.
За вас он принял пять смертных ран,
Вы смерть за него примите!
   Кто с Людовиком пойдет,
   Тому не страшен ад,
   Душа его покой найдет
   Средь ангельских услад!
 

 
Я вам пою, вы долго спали,
Проснитесь от дурного сна!
   Господь взывает к вам в печали —
   Его земля осквернена.
Господь решил неверным дать
Иерусалим на поруганье,
Чтоб нашу веру испытать.
Примите ж божье испытанье!
   Иерусалим скорбит и ждет,
   Кто защитить его придет!
Мы гибли, потеряв дорогу.
Господь – он к свету вывел нас.
А тяжкий крест во имя бога
От адова удела спас.
О принцы, графы, властелины,
Средь игр вы жили, средь утех.
Оставьте все, а в час единый
Идите искупить наш грех!
   Иерусалим скорбит и ждет,
   Кто защитить его придет!
Забыли вы о дивном масле,
За морем ждет давно жених.
Увы! Светильники погасли.
Спешите вы! Зажгите их!
Кто, слову божьему внимая,
Оставит все, на смерть пойдет,
Тот будет удостоен рая
И плоть отдав, свой дух спасет.
   Иерусалим скорбит и ждет,
   Кто защитить его придет!
 

 
Братья, новый день встает,
Жаворонок уж поет
О святом отдохновенья.
Кто тяжелый крест возьмет,
Крест долготерпенья,
Кто познает страдный путь,
Где нельзя передохнуть,
Тот замолит прегрешенья,
Заработает спасенье.
 
 
Горе тем, что не пойдут,
Господина предадут
В час последней брани.
Он настанет, страшный суд,
После тяжких испытаний.
Агнец кроткий спросит нас,
Где мы были в этот час,
Нам покажет крест страданий,
Окровавленные длани.
 
 
Наша плоть – она темна
И на смерть обречена,
Наша участь шатка.
Кто уверен встать от сна?
Смерть для пас загадка.
Может, завтра мы умрем
И покинем бренный дом.
Так уйдем от жизни краткой
К жизни вечной, к муке сладкой!
 

 
Я сложу эту песнь, изнывая,
Чтоб забыть о печалях моих.
Из унылого, дикого края
Не приходит мой милый жених.
Далеко ль он теперь – я не знаю.
Я к заступнице нашей взываю.
   Богородица, крепость и щит!
   О, когда он «outré» закричит,
   Пощади своего пилигрима,
   Ибо злы и хитры сарацины.
Не слагаю я радостных песен,
Он в далеком и страшном краю.
Боже, помнят ли он о невесте
И о том, как его я люблю?
Мы друг другу милы – мы не вместе,
Через море не шлет он мне вести.
   Богородица, крепость и шит!
   О, когда он «outré» закричит,
   Пощади своего пилигрима,
   Ибо злы и хитры сарацины.
Теплый ветер мне сладостью веет,
Теплый ветер твердит мне о нем.
Боже, сердце трепещет сильнее
Под тяжелым, под серым плащом.
Я на деву святую надеюсь,
Я молюсь, я скорблю перед нею.
   Богородица, крепость и щит!
   О, когда он «outré» закричит,
   Пощади своего пилигрима,
   Ибо злы и хитры сарацины!