Текст книги "Тень деревьев"

Автор книги: Анри де Ренье

 
В городке, где показалась богоматерь,
Тихие ручьи меж зелени струятся.
Камни, стертые водой, блестят сильнее,
И печально голубеют Пиренеи.
На холмистых склонах много трав лечебных,
И звучит, как вздох, торжественное пенье
Всех пришедших, чтоб просить об исцеленьи.
В гроте темном пресвятая богоматерь,
Облаченная, решила показаться
Пред ребенком, мудро ставшим на колени,
Бедным и печальным, как ее младенец.
Божьи гроты в Гефсимане, в Вифлееме,
Ныне снова явлены вы пред всеми.
В дымном гроте, преклонив колени,
В сладком для моей души смиреньи,
Уподобившись безграмотным крестьянам,
Я молюсь. Кругом морщинистые лица,
Руки грубые перебирают четки,
И Господь, как в яслях, глубоко гнездится
В этой вере бедной, сладостной и кроткой.
 

Агония

 
Деткой умирающей пред матерью своей
Меж других играющих, как каждый день, детей,
Птицей раненой, не знающей, зачем крыло
Кровью обливается и никнет тяжело,
        Славлю я тебя, Мария!
 

Бичевание

 
Бедными ребятами, избитыми отцом,
И ослом, которого бьют в сердце сапогом,
Девушкой, которую раздели, чтоб продать,
Сыном, пред которым грубо оскорбили мать,
        Славлю я тебя, Мария!
 

Венчание терниями

 
Нищим, не державшим в жизни царского жезла,
Кроме палки от собак прохожего села,
И поэтом, раненным навек шипами дум,
Дум, которых выполнить не может ум,
        Славлю я тебя, Мария!
 

Крестная ноша

 
Бедною старухою с вязанкой дров большой,
Что кому-то тихо жалуется: «Боже мой», —
Старой лошадью, упавшей на заезженном пути,
Не имея сил, чтоб дальше экипаж везти,
        Славлю я тебя, Мария!
 

 
Перед зимой на телеграфных проводах
Замученные ласточки сидят рядами.
Они грустят об африканских небесах,
Которых никогда пред этим не видали…
 
 
«Которых никогда пред этим не видали…»
Как мы, когда тоскуем о далеком рае.
Они, застывшие, пронзенные, висят;
Они летали кругом, падая, взлетая,
И после возвращались все-таки назад.
 
 
Проститься с милой крышей церкви – трудно это.
О, как им грустно, бедным… Отчего орешник,
Их обманув, осыпался, застыл перед зимой…
Как страшно им, что быстро пролетело лето…
Гнездо их больше не узнало… Безутешны,
Они теперь дрожат на проволке стальной…
 
 
Так и душа, страдавшая при жизни много,
Пред тем как перейти навек в Небесный Сад,
Пускаясь в океан воздушный, пред дорогой
Колеблется и возвращается назад.
 

Шарль Пеги
(1873–1914)

 
…Блаженны погибшие в великих боях.
За четыре угла родной земли
Они к богу лицом легли…
Они познали смертную дрожь —
Созревший колос, дожатая рожь…
 

 
Они разрушают дома. Мы будем строить дома.
Дом разрушен – дом построен.
Мы вечно будем строить бренные дома.
Но есть один дом, его они не разрушат никогда.
Но есть один дом, не наш – Отца!
 

Робер Деснос
(1900–1945)

 
Я так мечтал о тебе,
Я столько шел, столько говорил,
Я так любил твою тень,
Что у меня ничего не осталось от тебя,
Я теперь тень,
Тень среди теней,
Во сто крат больше
Тень всех теней,
Только тень,
Тень будет ходить,
Тень будет приходить
В твой солнечный день…
 

 
Улица Сен-Мартен у меня была,
Улица Сен-Мартен мне теперь не мила.
Улица Сен-Мартен даже днем темна,
Не хочу от нее и глотка вина.
У меня был друг Платар Андре,
Платара Андре увезли на заре.
Крышу и хлеб мы делили года.
Увезли на заре, кто знает куда.
Улица Сен-Мартен, много крыш и стен.
Но Платар Андре не на Сен-Мартен…
 

 
Взгляни – у бездны на краю трава,
Послушай песнь – она тебе знакома,
Ее ты пела на пороге дома,
Взгляни на розу. Ты еще жива.
Прохожий, ты пройдешь. Умрут слова,
Глава уйдет разрозненного тома.
Ни голоса, ни жатв, ни водоема.
Не жди возврата. Ты блеснешь едва.
Падучая звезда, ты не вернешься,
Подобно всем, исчезнешь, распадешься,
Забудешь, что звала собой себя.
Материя в тебе себя познала.
И все ушло, и эхо замолчало,
Что повторяло: «Я люблю тебя».
 

ИЗ ИСПАНСКОЙ ПОЭЗИИ

Гонсало из Берсео
(XIII век)

Явление седьмое

 
Близ Толедо жил священник, верил в бога,
Божьи заповеди соблюдал он строго.
По ночам молился Деве пресвятой,
Звал Христа он солнцем, Мать его – звездой.
Но один порок имел священник рьяный:
Он вино любил и часто шлялся пьяный,
Потеряв рассудок, в кабаках лежал,
Речи безрассудные пастве держал.
Раз зашел священник в кабачок соседний,
И кувшин вина он выпил пред обедней.
На ногах едва стоял, услышав звон,
Тщетно в божий дом идти пытался он.
Черт решил прикончить пастыря дурного,
Стал быком – рогатый и весьма здоровый,
Кинулся на пьяницу издалека,
И священник вскрикнул, увидав быка:
«Матерь божия, всех грешников жалея,
Пожалей меня, плохого иерея!»
Богородица сошла на этот крик,
Как ягненок, замер перед нею бык.
Дьявол, обозлившись, гордый и унылый,
Обратился в пса с клыками страшной силы,
На священника он прянул, разъярен.
Иерей издал тогда великий стон:
«Матерь божия, ты панцирь наш от века!
Пожалей меня, дурного человека!»
Богородица сошла, и пес пред ней
Лег смущенный, малого щенка смирней.
Дьявол обратился в льва, ревя, как трубы,
На священника пошел, оскалив зубы.
И когда приблизился ужасный лев,
Завопил священник, чудище узрев:
«Матерь божия, звезда и луч единый,
Пожалей, жалея всех, дурного сына!»
Богородица сошла, и грозный лев
Кроток, точно кот, забыл вражду и гнев.
Богоматерь иерею путь казала,
Увела его, свое накинув покрывало,
Пьяного покрыла, уложила спать,
Как ребенка всепрощающая мать.
Молвила ему, исполнена Любови:
«Помни – мать печалит каждый грех сыновий,
Не покину я вовек твоей души,
Ради матери опомнись, не греши!»
Плакал иерей: «О свет, из тьмы влекущий!
Дева! Искупленье всякой твари сущей!
Нестыдящая наставница сердец!
О не знающая, где любви конец!»
 

Хуан Руис
(ум. в 1350 г.)

 
«О госпожа, – старуха ей сказала. —
Таких красавцев в наше время мало;
Высокий, крепкий, ходит он степенно,
Ступает важно, как павлин надменный,
Большая голова на низкой шее,
Крутые волосы угля чернее,
Нос маленький, а рот большой и алый,
Две алые губы, как два коралла.
Глаза, признаться надо, небольшие,
Но грудь навыкат, ноги молодые,
Широкоплечий, крепконогий, статный,
Всегда любезный и всегда приятный,
Играет на гитаре, знает песни,
Он шутками всех шутников известней.
Кругом мужчин видала я немало,
Но равного ему я не видала.
Люби ж, люби скорей протоиерея!»
Гароса слушала ее, краснея,
И после молвила неосторожно:
«Но где ж его самой увидеть можно?»
Старуха засмеялась: «Как я рада!
Бегу! Ему все передать мне надо!
Любовь не терпит долгих ожиданий,
Он будет завтра здесь на мессе ранней».
Гароса молвила: «Но ради бога
Пусть будет скромен он, я буду строгой.
О господи, спаси от хитрой лести!
Я буду завтра здесь, на этом месте».
……………………
Во имя господа, как подобало,
Я был на мессе ранней, и она стояла!
Монахиня молилась, розовея.
О, цвет граната! Дикой серны шея!
О, в грубой рясе нежная черница!
На белой розе эта власяница!
Увы, неотразимо искушенье —
Я согрешил и каялся в смущеньи.
Она взглянула, очи – точно свечи.
А сердце плакало от жданной встречи.
Я говорил, она мне говорила,
Я уж любил, она уже любила.
Любовь ее была чиста пред богом,
Она меня вела и помогла во многом.
Своим постом она меня спасала,
Меня своей молитвой ограждала.
Два месяца спустя моя подруга
Скончалась от тяжелого недуга.
Но слаще смерть сей суеты постылой,
О боже, душу грешную помилуй!
 

Хорхе Манрике
(1440–1478)

 
Годы проходят, годы уходят,
Меняется высь, колеблется твердь.
Зри кругом,
Как жизнь проходит,
Как приходит смерть
Тайком,
Как мало мы радости знаем,
Как быстро приходит расплата,
Гляди —
Как мнится нам раем
Все, что было когда-то
Позади.
 

 
Наша жизнь – лишь реки,
А смерть берет, точно море,
Столько рек,
Туда уходят навеки
Наша радость и горе —
Чем жил человек[8]8
  Строфа «Наша жизнь лишь реки…» вставлена И. Эренбургом в текст его статьи «Умер Мачадо», опубликованной в газете «Известия» от 24 февраля 1939 г. Та же строфа в книге «Люди, годы, жизнь» дана в новой редакции:
Наша жизнь – это реки,А смерть – это море,Берет оно столько рек,Туда уходят навекиНаша радость и горе,Все, чем жил человек…

[Закрыть].
Туда уходит богатый,
И нищий уходит тоже.
Средь этих вод
Они, что были иными когда-то,
Как капли друг с другом схожи,
И кто разберет?
 

 
Сей мир – лишь дорога
К иному, где нет тревоги
И нет забав.
Тщись же пройти его мудро и строго,
Не спутав дороги
И не упав.
Рождаясь, мы путь начинаем,
Мы идем в годы жизни,
Мы кончаем путь
Лишь тогда, когда умираем,
Умирая, приходим к некой отчизне,
Чтоб уснуть.
 

 
Все, что мы жаждем, все, что мы ищем,
Мгновенно и тленно,
Все это прах.
И мы подобны безумным нищим,
Которые ищут струи сокровенной
В песках.
Вот старец! Где его гибкость стана,
Легкий смех и забавы,
Юные года?
Они увяли слишком рано,
Как вянут малые травы
В холода.
 

 
Все утехи и радости плоти,
Все, что надо
Для сердец —
Что это, если не стая гончих на охоте,
А впереди засада
И конец.
Мы несемся, друг друга обгоняем,
Спешим напрасно
Жить.
Когда же ловушку мы замечаем,
То места нет, чтоб сей бег ужасный
Остановить.
 

 
Были короли великой власти,
О которых мы знаем по изображениям
Былым.
Были судьбы их полны страсти.
Они исчезли, как над селеньем
Дым.
Были императоры и папы Рима.
Смерть вошла, когда надо,
В дворец
И увела их от власти мнимой,
Как будто пасли они только стадо
Овец.
 

 
Где столь прославленные герои?
Рыцари в сечи? Короли на троне?
Где их стан?
Где победители Трои?
Где инфанты Аррагонии?
Где дон Хуан?
Где высокие песни и лиры?
Где певцы, что бродили, храбрых прославляя,
По всей стране?
Где пиры? И где турниры?
Что они, как не зелень сухая
На гумне?
Дам великолепные наряды,
Пена кружев и горностая
Снега,
Дворцов порфировых фасады,
Короны, что горели, золотом блистая,
И жемчуга,
Камни цены небывалой,
Кони, взращенные в холе,
Садов краса —
Что с этим ныне стало?
Что это, если не в поле
Роса?
 

 
Столько именитых баронов,
Графов, полных отваги,
Князей —
Как смерть не побоялась стражи и заслонов,
Их богатства, их славы, их верной шпаги,
Их друзей?
Заключавшие мир, начинавшие войны,
Сеявшие грозы
И страх
Столь прославлены, столь достойны.
Что они, если не высохшие слезы
На очах?
 

 
Вот храбрый рыцарь дон Родриго,
Он горел великой любовью
И враждой.
Свергая мавров проклятое иго,
Он кропил поле своей кровью.
Жизнь его – бой.
Пусть недруги вспомнят в испуге,
Как он Крест прославил
Огнем побед,
И мы да вспомним про его заслуги
Теперь, когда он навеки оставил
Сей свет.
 

 
Какой друг друзьям верным,
Какой глава семье обширной
И слугам,
Какой враг неверным,
Какой защитник обители мирной
И дам,
Какая мудрость для молчаливых,
Для коварных, честь потерявших,
Какой гнев,
Какой язык для болтливых,
Для храбрых и все испытавших —
Лев!
 

 
Не богатство сплело ему лавры,
Он золота не искал на чужбине,
Был пуст его дом.
Но пред ним трепетали мавры,
Ибо он брал города и твердыни
Мечом.
Кому не известна его отвага?
Он смело кидался навстречу неверным,
Не сгоряча,
Но зная, что в этом высшее благо,
Ибо он был рыцарем верным
Меча.
 

 
Итак, столько пешек передвинув
На шахматном поле
И страсть утоля,
Итак, низвергнув столько властелинов,
Сражался по доброй воле
За короля,
Итак, изведав разные испытания,
Которых перечислить нет сил
Теперь,
Оп заперся в своем замке Оканье,
И смерть тогда его посетила,
Стукнув в дверь[9]9
  Перевод строфы «Итак, столько пешек передвинув…» в книге «Люди, годы, жизнь» (Собр. соч. в 9 томах, т. 8, стр. 569–570) дан в новой редакции:
Итак, столько пешек передвинувНа шахматном полеИ страсть утоля,Итак, низвергнув столько властелинов,Сражаясь по доброй волеЗа короля,Итак, изведав различные испытания,Которых перечислить нет силы теперь,Он заперся в своем замке Оканья,И смерть постучала в дверь.

[Закрыть].
 

СМЕРТЬ

 
Сказала: – Рыцарь смелый,
Ты сражался храбро и исступленно,
Ты побеждал,
Ныне ты кончил земные дела,
Гляди, как путь тобой завершенный,
Жалок и мал.
Оставь сей мир и его утехи,
Как жалкие бредни,
Как сон ночной.
Откинь свой меч, сними доспехи
И полон веры последней
Иди за мной!
 

РЫЦАРЬ ОТВЕЧАЕТ:

 
Я в этой жизни знал немного,
Брел, как ночью черной,
Слепцом.
Но крепко верил я в бога,
И воля моя была ему покорна
Во всем.
Я умираю с верой чудной,
Ибо человеку безумно
Хотелось жить,
Когда господь его хочет от жизни скудной,
Трудной и шумной
Освободить.
 

МОЛИТВА

 
Ты ради нашего спасенья
Принял человеческое имя,
Чтоб смерть обороть,
Ты принял земное успенье
И сам слился с делами людскими
И познал плоть.
Ты выдержал все мученья
Без единого крика,
Не стеня.
Не за дела мои или моленья,
Но по твоей милости великой
Прости меня!
 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 
Так, при полном сознаньи
Он после тяжелого недуга
Собрал всех вокруг.
И были при последнем прощаньи
Его сыновья, его супруга
И много слуг.
Тогда мудро и покойно
Он тому отдал душу обратно,
Кто ее дал
И кто, если она достойна,
Для жизни, ныне незакатной,
Ее взял.
 

ИЗ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ ПОЭЗИИ

Пабло Неруда
(Род. в 1904 году)

 
«Утро, полное бурь…»Утро, полное бурь,
в разгаре лета.
Облака, как белые платочки расставания,
ими размахивает путник-ветер,
и сердце ветра колотится
над нашим молчаньем любви.
……………
Тревога лоцмана, ярость ослепшего водолаза,
угрюмый восторг любви,
все в тебе затонуло.
Время идти. Это час холодный и жесткий,
ночь его вписывает в любое расписание.
Я брошен, как причал на рассвете.
Я брошен тобою.
 

 
Чтобы начать, как о раскрытой розе,
как о начале неба, воздуха, земли, —
тоска по песне, по металлу боя,
который обнажает кровь.
Испания хрусталь и битый камень,
взволнованная тишина пшеницы,
мех и горячий зверь.
Сегодня, завтра ты идешь —
ни шороха, ни слова,
испуг надежды, как высокий воздух.
Стертая луна
из рук в руки,
от колокольни к колокольне.
 
 
Мать-родина, овес, кулак,
сухая и горячая земля героев!
 

 
Кто на дороге, кто?
Кто это, кто?
Кто в темноте, кто в крови?
Пепел, железо, камень,
смерть, пламя, плач.
Кто это, мать, кто?
Кто? И куда?
 

 
Родина, клянусь, ты прорастешь из пепла,
цветок неистощимых вод.
Из твоего рта, измученного жаждой,
вылетят лепестки хлеба.
Проклятье пришедшим на твою землю
с топором и жалом,
выжидавшим часа, чтобы открыть двери
наемникам и марокканцам.
Дайте лампу, глядите:
земля пропитана кровью,
кости обглоданы огнем,
это – одежда Испании.
 
 
Проклятье невидящим,
слепым,
принесшим родине
вместо хлеба слезы.
 

 
Бедность была для Испании, как чадные подмостки:
камни, навороченные ручьем беды,
нераспаханная целина,
запретные кладовые
с оловом и лазурью,
утробы и ворота, запечатанные наглухо.
Их сторожили:
люди в треуголках с ружьями,
священники, похожие на печальных крыс,
толстозадые прислужники короля.
Суровая Испания, край сосен и яблонь,
твои господа запрещали тебе
сеять хлеб, тревожить руду, покрывать коров.
Ты должна была жить могилами,
ходить на паломничество к святому Христофору
и приветствовать американских макак
из «приличного общества».
Не стройте школ, не скребите плугом кору земли,
не собирайте зерен счастья,
молитесь, скоты, молитесь!
Нас поджидает толстозадый бог:
«Хлебай похлебку, брат во Христе!»
 

 
Мадрид, одинокий и гордый,
июль напал на твое веселье
бедного улья,
на твои светлые улицы,
на твой светлый сон.
 
 
Черная икота военщины,
прибой яростных ряс,
грязные воды
ударились о твои колени.
Раненый,
еще полный сна,
охотничьими ружьями, камнями
ты защищался,
ты бежал,
роняя кровь, как след от корабля,
с ревом прибоя,
с лицом, навеки изменившимся
от цвета крови,
подобный звезде из свистящих ножей.
 
 
Когда в полутемные казармы, когда в ризницы измены
вошел твой клинок,
ничего не было, кроме тишины рассвета,
кроме шагов с флагами,
кроме кровинки в твоей улыбке.
 

 
Вы спросите: где же сирень,
где метафизика, усыпанная маками,
где дождь, что выстукивал слова,
полные пауз и птиц?
Я вам расскажу, что со мною случилось.
 
 
Я жил в Мадриде, в квартале, где много колоколен,
много башенных часов и деревьев.
 
 
Оттуда я видел
сухое лицо Кастилии:
океан из кожи.
 
 
Мой дом называли «домом цветов»:
повсюду цвела герань.
Это был веселый дом
с собаками и с детьми.
 
 
Помнишь, Рауль?
Помнишь, Рафаэль?
Федерико[10]10
  Поэты: Рауль Гонсалес-Туньон, Рафаэль Альберти, Федерико Гарсиа Лорка.


[Закрыть] – под землей, – помнишь балкон?
Июнь метал цветы в твой рот.
 
 
Все окрест было громким:
горы взволнованных хлебов,
базар Аргуэльес и памятник,
как чернильница, среди рыбин.
 
 
Оливковое масло текло в жбаны.
Сердцебиение ног заполняло улицы.
Метры, литры. Острый настой жизни.
Груды судаков. Крыши
и усталая стрелка на холодном солнце.
Слоновая кость картошки,
а помидоры до самого моря.
 
 
В одно утро все загорелось.
Из-под земли вышел огонь,
он пожирал живых.
С тех пор – огонь,
с тех пор – порох,
с тех пор – кровь.
 
 
Разбойники с марокканцами и бомбовозами,
разбойники с перстнями и с герцогинями,
разбойники с монахами, благословлявшими убийц,
пришли,
и по улицам кровь детей
текла просто, как кровь детей.
 
 
Шакалы, от которых отступятся шакалы,
гадюки – их возненавидят гадюки,
камни – их выплюнет репейник.
 
 
Я видел, как в ответ поднялась кровь
Испании,
чтобы потопить вас
в одной волне
гордости и ножей.
 

 
Предатели генералы,
посмотрите на мой мертвый дом,
на разломанную Испанию.
Но из каждого мертвого дома
вместо цветов вылетает сталь.
Но из каждого пустыри Испании
встает Испания.
Но из каждого убитого ребенка
прорастает ружье с глазами.
Но из каждого преступления
рождаются пули,
они заменят вам сердце.
 
 
Вы спрашиваете, почему я не говорю о мечтах,
о листьях,
о больших вулканах моей земли?
 
 
Смотрите: на улице кровь.
Смотрите:
кровь
на улице!
 

 
Они не умерли,
стоят в разгаре боя,
на фитили.
 
 
Их светлые тени
сливаются с полями цвета меди,
с железной завесой ветра,
с парапетом гнева,
с грудью небес.
 
 
Они стоят среди пшеницы,
высокие, как полдень
над равниной.
Из мертвых тел
колокола
звонят победу.
 
 
Сестры, горсть пыли на земле,
разрушенное сердце,
верьте в ваших мертвых!
Они не только корни
под камнем, одетым в кровь, —
их рты кусают порох,
идут на приступ,
и поднятые кулаки не уступают смерти.
Из тел поверженных выходит жизнь.
Матери, знамена, сыновья!
Лицо с разбитыми глазами на страже.
Оружье полно земных надежд.
Сбросьте траур,
Чтобы слезы стали металлом,
чтобы точили день и ночь,
чтобы долбили день и ночь,
пока не рухнут двери злобы.
 
 
Я знал ваших детей,
я гордился их жизнью,
как горжусь их смертью.
Их шаги в метро
звенели по утрам рядом с моими.
Их смех врезался, как гроза,
в глухие мастерские.
Среди плодов Леванта, сетей рыбацких Юга,
цемента, типографской краски
я видел их горячие сердца.
Матери! Мое, как ваши,
полно горем – лес, омытый кровью,
с хищным туманом бессонницы
и с одиночеством любого дня.
 
 
Но сильнее, чем проклятье мерзким гиенам,
сильнее, чем ярость, презренье, плач
матери,
сквозь скорбь, сквозь смерть, смотрите -
сердце дня,
который занялся.
И мертвые приветствуют его из-под земли,
сжав кулаки над золотом пшеницы.
 

 
Испания была сухой и напряженной:
бубен дня со смутным звуком,
равнина и орлиное гнездо,
тишина, исхлестанная непогодой.
Как я люблю – до слез —
твою черствую землю,
твой бедный хлеб,
твой бедный люд,
и в самой глуби моего сердца
потерянный цвет твоих ветхих деревень,
твоих равнин,
в веках, под луной,
 пожираемых праздным богом!
 
 
Твое звериное одиночество,
твой ум, окруженный тишиной и камнем,
твое терпкое вино,
твое сладкое вино,
твои бешеные и нежные лозы.
 
 
Солнечный камень, чистый край,
кровь и металл,
голубая непобедимая поденщица,
земля лепестков и пуль,
живая и сонная,
звонкая Испания.
 
 
Уэдамо, Карраскоса,
Альпедрете, Буитраго,
Паленсия, Арганде, Гальве,
Галапагар, Вильяльба,
 
 
Пеньяррубия, Сердильяс,
Алькосер, Тамурехо,
Агуадульсе, Педрера,
Фуэнте Пальмера, Кольменар, Сепульведа.
 
 
Каркабуэй, Фуэнкальенте,
Линарес, Солана дель Пино,
Керселен, Алатос,
Маора, Вальдеганда.
 
 
Иесте, Риопар, Сегорбе,
Ориуэла, Монтальбо,
Алькарэс, Каравака,
Альмендралехо, Кастехон де Монегрос.
 
 
Пальма дель Рио, Перальта,
Гранаделья, Кинтана де ла Серена,
Атиенса, Барабона,
Навальмораль, Опореса.
 
 
Альбореа, Моновер,
Альманса, Сан Бенито,
Мораталья, Монтеса,
Торре Баха, Альдемус,
 
 
Севико Наверо, Севико де ла Торре,
Альбалате де лас Ногерас,
Хабалойся, Теруэль,
Кампорроблес, ла Альберка.
 
 
Посо Амарго, Канделеда,
Пендроньерас, Кампильо де Альтобуэй,
Лоранке де Тахунья, Пуэбла де ла Мухер Муэрта,
Торре ла Карсель, Хатива, Алькой.
 
 
Пуэбла де Обандо, Вильяр дель Рей,
Бэлорага, Бриуэга,
Сетина, Вильяканьяс, Паломас,
Навалькан, Энарехос, Альбатана.
 
 
Торредонхимено, Траспарга,
Аграмон, Кревильенте,
Поведа де ла Сьерра, Педерносо,
Альколеа де Синка, Матальянос.
 
 
Вентоса дель Рио, Альбад де Тормес,
Оркахо Медианеро, Пьедраита,
Минганилья, Наваморкуэнде, Навальпераль,
Навалькарнеро, Навальморалес, Хоркера,
 
 
Аргора, Торремоча, Аргесилья,
Охос Негрос, Сальваканьете, Утиель,
Лагуна Сека, Каньямарес, Салорино,
Альдеа Кемада, Пескера де Дуэро.
 
 
Фуэнтеовехуна, Альпадете,
Торрехон, Бенагуасиль,
Вальверде, де Хукар, Вальянка,
Иендалаэнсина, Робледо, де Чавела.
 
 
Миньогалиндо, Осса де Монтиель,
Ментрида, Вальдепеньяс, Титагуас.
Альмодовар, Хестальгар, Вальдеморо,
Альмуродиель, Оргас.
 

 
Утром в холодный месяц,
в месяц ненастья, замаранный грязью и дымом,
в грустный месяц осады,
когда, щерясь, выли шакалы Марокко,
когда мы ни на что больше не надеялись,
когда мир казался добычей чудовищ,
ломая легкий лед холодного утра,
в раннем тумане Мадрида
я увидел вот этими глазами,
этим сердцем, что видит, —
шли вы:
нежная и зрелая, светлая, крепкая
бригада камня.
 
 
Это было время тоски, и разлука
жгла женщин, как уголь.
Испанская смерть,
что острее и терпче смерти,
бродила по полю, дотоле гордому хлебом.
На улице кровь раздавленных людей
смешивалась с водой,
которая вытекала
из сердца разрушенного дома.
Невыносимое молчание матерей,
глаза детей, закрытые навеки,
все было грустью, ущербом, утратой —
убитым садом, вытоптанной верой.
Товарищи, тогда я вас увидел,
и мои глаза еще полны гордостью.
 
 
Я увидел в туманное утро:
стойкие и спокойные,
с винтовками,
с голубыми глазами
вы подымались на фронт Кастилии,
пришедшие издалека,
из ваших потерянных родин, из ваших снов,
чтобы отстоять испанский город,
где раненая свобода
не знала, протянет ли день.
 
 
Братья,
пусть ребенок и муж, женщины, старцы
узнают вашу высокую повесть,
пусть она дойдет до сердец без надежды,
пусть пронесется по шахтам, полным удушья,
пусть спустится вниз по бесчеловечной лестнице рабства.
Пусть все звезды, все колосья Кастилии и мира
запишут ваши имена, вашу суровую борьбу,
вашу победу, тяжелую и земную, как ветви дуба,
ибо вашей жертвой вы возродили доверье к земле,
вашей щедростью и вашей смертью.
Вы река среди кровавых скал,
стальные голуби, надежда.