Текст книги "Тень деревьев"

Автор книги: Анри де Ренье

 
Сказочный вечер был с нами,
Лучшего из твоих годов
Вечер нежных благоуханий,
Встающих с лиловых лугов.
 
 
Ты сказала, эхо моей души,
Под шелков печальный лепет,
Мерно звучавший в тиши:
«Отчего так грустна наша радость,
Какой траур лежит на свете
И делает грустной каждую радость?»
 
 
И я тебе ответил
В этот вечер ласковый и смутный:
«Ты слышишь запах лета, он тяжел и светел,
И в нем минута за минутой
Осыпается лучший из твоих годов,
Траур любви лежит на свете,
Траур пробивших вдали часов».
 

 
Подлая, как дождь или холод,
Как ветер, жестокая и глухая,
Лживая, как небосвод тяжелый,
Осень плачет, блуждая.
Я слышу – ее посох в окно стучит.
Гляди! Она здесь стоит.
 
 
Открой дверь! Пристыди ее!
Она за собой плащ унылый тащит.
Ее ноги в грязи и в горечи!
Кидай камнями в нее!
Не бойся, когда она плачет,
Не верь ей – она притворщица.
 
 
Я знаю, она приходит с нежным взглядом,
С свежими улыбками, с темным виноградом.
Шепчет милые слова
О теплом летнем воздухе,
О ветре, что листья колышет едва-едва,
И о желанном отдыхе
 
 
Я ее знаю давно,
Она как-то ужинала с нами,
Пила молодое вино
И осталась в хлеву на ночь.
Она спала с коровой и кобылой.
Ты ей, хитрой, не верь —
На утро изморозь рощу покрыла,
Закрой дверь!
Пусть она идет дальше своим путем,
Пусть она клянчит под чужим окном,
Пусть ее пустят в чужой дом!
 
 
С волосами, в которых треплются листья завялые,
С взглядом нежным и пустым,
С голосом хитрым и жалобным
Пусть идет к другим!
Ты растопи камин; придвинувшись к нему,
Я буду ждать суровую и честную зиму.
 

 
На заре солнце под лучами колкими
Истекает кровью в серую амфору облака.
Скажи мне, сон его теплый и бражный —
Утолит ли он нашу жажду?
 
 
На закате солнце сыплет золото.
Скажи мне, поздно вечером
Соберем ли мы его руками тяжелыми,
Чтоб украсить деву беспечную?
 
 
Весна изумруды разбросала сегодня,
Отыщу ли я камни будущим маем,
И всегда ли зима приходит,
Темная, злая?
 

Анри де Ренье
(1864–1936)

 
Люблю тебя, осень, твой пышный венец.
И золото листьев, и их багрянец —
Апрель развернул их в сияющий день,
И август под ними искал себе тень,
В осенние полдни, ноябрь, это ты
То медью, то золотом кроешь листы.
Идешь ты по комьям изрытой земли,
И шаг твой стихает то здесь, то вдали.
Средь скучных туманов, тревог и забот
В тебе неостывшее лето живет.
Под дымкой осенней твоей тишины
Я чую уснувшее сердце весны.
 

 
Часы жизни поют и проходят
Одинокие или парами,
Часы радости или горя,
Юные или старые.
Их руки сплетаются
В вереницу дней.
Иногда один из них, улыбаясь или рыдая,
К губам подносит
Цветок экстаза или цветок каприза,
Который вянет после.
И все они поют и проходят…
 
 
Это часы жизни.
Часы прошлого думают о чем-то,
Всеми брошенные,
На них платья из тяжелого шелка,
Они сидят в тени,
Они держат тусклое зеркало,
И глядят в него подолгу,
И не могут себя найти.
Иногда они говорят, и тогда их слова
Шуршат глухо, как мертвая листва.
У них ключи, которыми не открыть ни одной двери,
Ни один из них больше ни во что не верит.
Холодно им и страшно,
И самый старый дрожащей губой
Пьет из треснувшей чаши,
Тонкой и светлой,
Воду слез и пепла.
 
 
Часы любви прекрасны и молоды,
Вот они.
Поглядите!
Что им солнце над рекой или блеск холода,
Звездное небо или дождь сердитый,
Розы прошлого или шипов уколы,
Что им зеркало, ключ от двери, или вечер в тени,
Или платье из шелка тяжелого?
Вот они!
Вот они дремлют лежа,
Неподвижные, слепые, покорные,
Но Любовь стоит над их ложем.
Иногда раздаются легкие шорохи
Ее таинственных крыльев.
Обнаженная, она поет над ними,
И они слушают,
Как Любовь говорит с их слепыми душами.
 

 
Унылый день закончился луною желтой,
Которая встает меж тонких тополей.
И в воздухе струится аромат тяжелый
Пруда, уснувшего меж мокрых камышей.
 
 
Когда под солнцем раскаленным, горько плача,
Мы в топкой глине замедляли слабый шаг,
Когда вы оставляли на песке горячем
Своих израненных ступней кровавый знак,
 
 
Когда огонь любви пылал, жесток и светел,
И после, в блеске погасавшего огня,
Не знали мы, что сердцу будет сладок пепел,
Что на закате нашего большого дня
 
 
К нам донесется запах сладкий и тяжелый
Пруда, уснувшего меж мокрых камышей.
Что долгий день окончится луною желтой,
Которая растет меж тонких тополей.
 

 
Я не хочу, чтоб кто-нибудь приник к моей печали.
Уйди, сегодня мне не надо никого.
И ни шагов, которые б знакомо зазвучали,
Ни взгляда, дорогого взгляда твоего.
 
 
Оставь меня, и дверь мою плотней прикрой сегодня.
И ветру свежему не открывай окна.
Сегодня как-то все скучней и безысходней
Душе, которая уныла и темна.
 
 
Моя печаль ко мне издалека проникнуть хочет,
Ее не знаю я. Но к каждому из нас,
Кто весело поет, кто плачет иль хохочет,
Она приходит тихо в свой урочный час.
 
 
Тогда встает в душе так много жалоб и сомнений
И что-то плачет, а она издалека
Твердит – и голос тот уныл, – что жизни цвет весенний
Дает плоды, в которых пепел и тоска.
 

Поль Фор
(1872–1960)

Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.

Моя милая уехала с всадником белым, они скакали прочь от меня, я метко направил стрелы, и милая упала с коня. Когда же стемнело, уехал куда-то всадник белый…

Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите – моя радость в траву упала, ее найти помогите.

«Не в нее бы метить надо верной стрелой, ты б нашел живой свою радость, и она бы помирилась с тобой». – Увы! я в него не посмел метить верной стрелой – он был слишком высок и бел с своей золотого косой.

Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.

«Если белый всадник исчез, поставь на могиле крест!

Ты можешь искать целый век, ты найдешь землю, и весной траву, и зимой снег и кресты, и кресты на могилах. Ты можешь искать целый век, но тебе не найти твоей милой!»

Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите – моя радость в траву упала, ее найти помогите.

Мои глаза – как два черных бриллианта, их блеск волнует и жжет. На мне черная шляпа Рембрандта, черен мой редингот.

Лживая улыбка, взгляд наивный и неуверенный (о природа, ты и это позволила!), и я как будто жую дерево, когда говорю с моим братом невольным.

Перед Сен-Жермен Д’Оксерруа я гляжу на Лувр в часы заката, моя тень дрожит тогда меж теней готических статуй.

Я хотел бы быть королем, каким-нибудь Людовиком XIII, но поэт в сердце моем хочет всему улыбаться.

О Господь! Он дал сердце мне, у меня сердце как у всех – и Он, Всесильный, тешится, бросая пламя в снег.

Я заставлю дрожать все лиры, я верую в жизнь и в любовь, в моих думах сливаются золото и кровь с белыми розами и с Шекспиром.

Шарль Герен
(1873–1907)

 
Печаль – вино, но терпкий вкус его томит и ранит.
Душа, которая была сильна,
  Его изведав, слишком хрупкой станет
И не захочет сладкого вина.
 
 
Моя душа – она познала яд печали слишком рано,
И ныне только от него
Еще дрожат, как незалеченные раны,
Останки сердца моего.
 

 
Старуха та похожа на столбы дорог,
Согбенная средь белой, теплой пыли.
Гроши прохожих пляшут у застывших ног,
И четки на морщинистых руках застыли.
 
 
Ее глаза подобны трепету лампад
Над серым камнем брошенной давно гробницы,
И губы мертвые испуганно дрожат,
Как будто шорох мертвых листьев в них таится.
 
 
Я иногда усталый на закате дня,
Свой шаг пред городом немного замедляя,
На перекресток прихожу, где ждет меня
Под тоненьким крестом она, слепая.
 
 
Я думаю – вот зеркало моей души,
И ей, старухе, тихо говорю: «Послушай,
Прими ты и мои несчастные гроши
И помяни, молясь, мою слепую душу!»
 

Сен-Жорж де Буалье
(1876–1947)

 
На дороге, опоясанной рядами скал,
Я Бродягу-Горе увидал.
Он, унылый, захотел войти в мой тихий дом,
Знаки делал мне сухим листом.
Но, покоен, я смеялся в горнице моей
Над игрой его сухих костей.
А тогда он крикнул мне, и голосом таким,
Что я пал покорно перед ним.
Он вошел ко мне, и, робко подойдя к нему,
Взял я посох и его суму.
Я хотел бежать тогда, но приподнять не мог
Злую тяжесть ослабевших ног.
Я почуял, что теперь нельзя уйти назад,
Что органы дальние гремят.
Он мне руку подал, и я сам себе сказал:
«Твой последний, смертный час настал».
Колокол рыдал вдали, и серый херувим
Пролетал над вереском сухим.
Но уныл и бледен, точно призрачная ночь,
Страшный гость ушел куда-то прочь.
И остался я один, а вдалеке, играя и горя,
Жемчугами капала заря.
 

 
Солнце умирает, точно огненный циклон,
Точно желтых труб широкий и протяжный стон.
Поезд с грустным свистом пробежал куда-то мимо
И обвеял наши души легкой тенью дыма.
За собой влача благоуханье жарких стран,
Солнце медленно уходит, и встает туман.
В кабаке хрипит шарманка, этот голос кроткий —
Голос вечной нищеты, нужды и горькой водки.
Люди тянутся домой, болтают у дверей.
Раздается чей-то смех, но неизвестно чей.
И за миром красных стекол тихо и устало
Тени, неуверенно скользя, проносят в залы
Лампочки, похожие на алый цвет гвоздик.
Все сливается и тонет в этот беглый миг.
Странное слиянье смерти и забот о жизни…
Очертанья дальние дрожат еще капризней.
Вдалеке маячит на пригорке часовой.
И я думаю один о радости былой…
Я гляжу сквозь свод листвы, засохшей и унылой,
На последний слабый отблеск пышного светила,
Если б, как оно, уйти легко и просто прочь
И не знать тоски, что дико гонит в мглу и в ночь.
 

Андре Спир
(1868–1966)

 
Что делать в этом мире?
Я иду, все глухо и тревожно,
Я кричу, но уши внимающих мне
Еще трусливей, еще грубей, еще презреннее,
Чем руки нищих, от которых я убегаю.
 
 
О Музей, о тихое чудовище,
Открой твое молчание, твой сумрак
Моим безнадежным шагам.
И вы, картины, статуи, геммы,
Дайте мир моей душе,
Вы счастливые,
Никому не причиняющие зла.
 
 
«Дитя, дитя, – они отвечают, —
Смотри лучше, подойди ближе.
Вот наша правда:
Полотно, доски, винты,
Масло и пыль,
Старое железо и камни,
Неподвижные, серые, мертвые…»
 

 
Земля легкая, рыхлая и свежая,
Я видел тебя,
Когда ехал из моей страны соли и железа,
Где река отравлена селитрой,
Сжата камнями, грязная и жалкая,
Меж серых пыльных ив.
 
 
Я видел твои тополя и вязы,
Я плыл по твоей реке,
На ее берегах я варил свой суп бродяги,
Я спал на лесистых островах.
Теперь я думаю только о тебе, Земля,
И ты меня тянешь к себе.
 
 
Довольно блужданий! Я остаюсь здесь,
Я хочу понять твои поместья,
Очертанья лесов
И скрытую гордость твоих темных вод;
Я не хочу больше, как прохожий,
Облокотившись, любоваться минуту и дальше идти.
Я хочу быть твоим хозяином и говорить о деревьях,
О плодах и о корнях, о семенах и о травах
И даже о тонкой паутине,
Что блестит под тяжестью утра:
«Это мое!»
 
 
Но тысячи голосов раздаются в ответ:
«Погляди на эти пугливые дома, столпившиеся, как стадо,
На согбенные плечи этих покорных людей.
Можешь ли ты мне служить, как они?
Хочешь ли ты думать о том, как проводить межи,
Ставить изгороди и трамбовать дороги?
Хочешь ли ты, чтоб разделить свои мелкие заботы,
Взять жадную жену, которая будет жить надеждой
Раздвинуть шире крышу твоего дома?
Хочешь ли ты сыновей, мечтающих об урожае соседа,
Слуг, которых ты презираешь и которые тебя ненавидят,
Гостей, приживалок и родных?
Я люблю прикреплять людей,
Но мне страшно упреков твоей бродячей души.
Иди! Блуждай, греби и пой!
Погляди другие поля, другие сады и другие страны,
Уходи скорее от той, что полюбишь,
И блуждай, и блуждай… пока,
Одним вечером ты не умрешь в гостинице,
Не оплаканный даже для виду
Ни хозяйкой, ни доброй служанкой!»
 

 
О прелестная страна,
Поглотившая столько народов,
Неужели ты хочешь поглотить меня?
Твой язык – он меняет мою душу;
Ты делаешь мои мысли ясными.
Ты слагаешь уста в улыбку.
И твои выхоленные поля,
И оберегаемые леса,
Леса, в которых больше никому не страшно,
И нежность твоих очертаний,
И плавные реки, и дома, и виноградники…
 
 
Я уже почти твой!..
Полюблю ли я скоро твой словесные бои,
Безделушки и ленты,
Кафе и маленькие театры,
Изысканные салоны?
Стану ли я размеренным, как твои огороды?
Томным и расслабленным,
Как стриженые дубы твоих изгородей?
Приникну ли я к земле,
Как твои послушные яблони?
Начну ли я слагать рифмованные стишки
Для милых дам, покрытых кружевами?
 
 
Вежливость, ты и меня хочешь сделать пресным!
Шутка, ты хочешь и мою душу сделать удобной!
О скорбь, о гнев, о безумье,
Чем я буду без вас?
Придите, спасите меня
От рассудка этой счастливой страны!
 

Гийом Аполлинер
(1880–1918)

 
Много погибло прекрасных грез
Это над ними плачут ивы
Сладкий Пан любовь и Христос
Умерли Кошки мяучат тоскливо
И я не в силах сдержать своих слез
 
 
Я знающий лэ для шателен
И рабов страшные гимны
Для огромных мурен
И злые хвалы для любимой
И романсы для грустных сирен
 
 
Я верен как хозяину собака
Как побеги плюща стволам
Как верны запорожские казаки
Набожные в грабеже и в драке
Вере родной и степям
 
 
Султан им писал «придите
Склонитесь скорей предо мной
О казаки я ваш повелитель
И мой полумесяц златой
Вы как иго на шее влачите
 
 
Станьте моими верными слугами
Покоритесь приказу моему»
Они встретили смехом посланье
И ответили тотчас ему
При огарка тусклом мерцаньи
 

 
Долина осенью красива но страшна и ядовита
И медленно бредя по ней коровы
Вбирают темный и тягучий яд
Долины от цветущих крокусов лиловой
Как этот маленький цветок лилов твой взгляд
И в жизнь мою из глаз твоих струится
Такой же медленный и страшный яд[7]7
  В тексте воспоминаний И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» перевод первой строфы стихотворения «Крокусы» дан в новой редакции:
Долина осенью пышна, но ядовита,И медленно бредут по ней коровы,Вбирая темный и тягучий яд.От крокусов долины той лиловой,Как крокус, пышен и лилов твой взгляд,И в жизнь мою из глаз твоих струитсяТакой же медленный и страшный яд.

[Закрыть]
 
 
Шумя проходят школьники
В передниках играя на гармонике
Срывают крокусы играющие дети
Срывают крокусы похожие по цвету на твои большие веки
Которые дрожат под ветром злым
Пастух поет тихонько и покинутые им
Ступая медленно бросают навсегда коровы
Долину зло расцвеченную осенью лиловой
 

 
Я смело взглянул назад
На трупы моих дней
Они обозначали пройденную мной дорогу
Одни из них сгнили средь флорентийских церквей
Или в лимонных рощах
Которые во всякое время года
Цветут и дают плоды
Другие дни плакали в тавернах умирая
Где дрожали яркими лепестками
Большие зрачки мулатки
И электрические розы еще раскрываются
В садах моих воспоминаний
 

Шарль Крос
(1842–1888)

 
Я вспоминаю девочку, маленькую и хрупкую, —
Это было в Люксембурге, в тихое утро мая,
Я сидел один и курил свою трубку,
Маленькая девочка глядела на меня, играя.
 
 
С большого каштана снег слетал.
Маленькая девочка играла послушно,
Ей хотелось, чтобы я что-нибудь сказал,
Она видела, что мне грустно, но не знала причины
И не знала, что ей сказать чужому господину.
 
 
Маленькая девочка, вы одна угадали
Тяжесть мою и мои печали,
Но нет, вы их понять не могли,
Идите дальше играть, за вами сестры пришли.
 
 
Никто не утешит, и никто не поможет!..
Маленькая девочка, вы это скоро поймете,
Когда в одно утро, такое близкое, вы тоже
Грустить в этот сад придете.
 

 
Мелкий, мелкий дождик падает,
И стучит он нежно, каплями слабыми…
Говорили об октябрьском утре отъезда,
Когда город нас снова зовет для занятий.
О холодном утре детства,
(Когда бодро встаешь с кровати.
Но это утро, когда дождь будит, стучится
И больше спать не дает,
Когда прошлое читаешь страница за страницей,
Вот оно прошлое, вот!..
В уголке маленькие воспоминанья,
Которые днем и ночью молчат.
И только утром в желтом тумане
Молчать не хотят.
И, просыпаясь, чувствуешь во рту горечь
Не то от вина вчерашнего,
Не то от прошлого, темного и страшного
…………………
Острый, острый дождик падает,
И стучит он тихо каплями слабыми…
Я жду, пока пробьет двенадцать
И надо будет встать с постели
И одеваться,
Чтоб начать этот день тяжелый,
Пустой и бесцельный.
 

Андре Сальмон
(1881–1969)

 
В моей душе семь замков,
Ветер свищет из всех углов.
Нет у меня прекрасной дамы —
Выгнать из замка сов.
 
 
В моей душе семь мельниц,
Не вертятся крылья давно,
Нет у меня осла и телеги —
Привезти былое зерно.
 
 
В моей душе семь башен
Для пленных врагов моих,
Нет у меня палачей страшных —
Мучить утонченно их.
 
 
В' моей душе семь часовен,
Один капеллан поет,
Нет у меня огня золотого —
Прожечь каменный свод.
 

 
Корректный и немного жалкий, он в толпе блуждает одиноко,
О боже мой, как на других людей похож поэт,
Как все, одет,
И котелок приказчика на голове пророка.
Он дымом трубки небесам кадит,
Как в храме некогда левит.
И на него – по службе – женщины кокетливо глядят,
Он отвечает им послушно
И, выполняя сотни мелких дел легко и равнодушно,
Приходит к Notre Dame, глядит на каменный фасад,
Захлопнувшись за ним, зевает дверь,
И лишь теперь
Он с грустью вспоминает теплую кровать,
Где, одеяло натянув до подбородка,
Он мог бы долго спать,
Пока часы, как рой цикад,
Срезают металлические розы правильно и четко,
И срезанные розы к потолку летят…
Без удивленья смотрит он на пылкие витражи —
Он знает, что в его глазах горят порой такие же миражи.
Любовь к далеким небесам! Иное царство!
Большая чаша сладкого эфира,
Которую он должен выпить залпом, как лекарство,
Исхода нет и нет душе унылой мира!
Самоубийство, но оставим это доброму эстету…
И после пустоты бесцельных дней
Как он тяжел, господень храм, поэту,
Поэту, невзлюбившему земли, прикованному к ней.
 

 
Рембо, бродяга и поэт, был странен твой удел,
Ты на бесцельных празднествах, какой-то гость усталый.
Вкусить плодов, тебя прельстивших, захотел,
Плодов, которых не твоя рука срывала.
В унылом кабаке, при бледном свете газа,
Над детскими тетрадками склонившись, сразу
Ты, маленький кудесник, на листке средь злых карикатур
Царапал страшные сонеты и подписывал: «Артюр».
Ты был проклятым отроком из Шарлевиля,
И матери тебя на улицах «антихристом» клеймили,
Не ведая, какой огонь горел в глуби жестоких вежд,
Не заставляя сыновей лобзать края твоих одежд.
Ты был далеким братом тех баварских королей,
Что вечером, когда студенты пили возле бочек пиво,
Давали поглотить себя воде прозрачной и пугливой,
Познавши душу лилий и печальных лебедей.
 
 
То утро ясным было. Под сосной огромной,
Тебя почти касавшейся иглой зеленых рук,
Бродяга, как всегда, усталый и бездомный,
Пресыщенный дорогой вечной и тоской вокзала,
Искавший цели, ты ее почуял вдруг.
И под сосной огромной, начиная жизнь сначала,
Ты сжег свои стихи, и пламя книгу весело лизало.
 
 
Какой-то император в каске с перьями тебя дарил любовью —
Ты продавал в Европу кофе, перец, кость слоновыо;
Когда же кто-нибудь, оттуда приезжая, спрашивал тебя:
«Вы много ль пишете стихов?» – ты, усмехаясь про себя,
Сводил свои счета и только хмурил бровью.
Потом вернулся ты, чтоб умереть в Марселе,
Запрятав золото за пояс и больной ногой
Влача по знойной и жестокой мостовой.
Но тяжесть золота и раны одолели…
Тебя назвали верным сыном церкви, о бродяга неустанный,
За то, что ты шептал им, умирая, о Земле Обетованной.
 

Александр Мерсеро
(1884–1945)

 
Часы, как капли, падают подряд
В тишине соборов забытых;
Девушки с кадильницами тихо грустят
На серых плитах,
И часы мрачно
Плачут.
 
 
Девушки с кадильницами молятся устало,
Молятся, перебирая четки,
One расходятся без жалоб
И кротко.
    Распяли солнце
Стеклами темными, как монах мрачный,
Как часы черные,
Которые плачут.
    Солнце разорвано
Тенями святых,
    Длинных, худых.
 
 
    Солнце распяли,
)1 его золото сочится на плиты,
Орган не зазвучит молитвами веселыми.
У него нет прежнего голоса,
Он рыдает псалом забытый,
Протяжный, как часы, которые плачут,
И как монах мрачный.
 
 
Девушки думают —
Богу, наверное, очень грустно,
Оттого-то ему нужен этот темный храм,
Эти стекла угрюмые,
Это мрачное пенье,
Чтобы выразить к земным делам
Свое презренье.
 
 
Часы, как капли, падают подряд,
В тишине соборов забытых,
И девушки с кадильницами грустят,
Плачут, полные печали,
На серых плитах.
 
 
Солнце распяли!..
 

Николя Бодуань
(1881–1960)

 
Простые вещи кругом меня
Первого теплого дня.
В стакане стеблями перепутаны
Лесные фиалки и лютики
И дремлют на пузатом комоде
Рядом с деревянным Христом,
Который сегодня
Еще печальней глядит кругом.
 
 
Двенадцать бьет, и кружат голуби белые.
Меня зовут к обеду, стол накрыт.
Блистает он тарелками.
Блюдо дымит.
 
 
Собака дергает цепочку,
Напоминая, что она здесь
И что она хочет есть.
Я наливаю супу в миску.
Служанка входит с улицы и несет за собой
Запах весны, пряный, густой.
 
 
Тихо кругом.
И солнце сквозь тонкие ветки каштана
Скользит по окну и потом
Христа раскрытые раны
Целует тонким лучом.
 

Шарль Вильдрак
(Род. в 1882 году)

 
Они сели за один столик, чтобы выпить,
Они облокотились на него локтями,
Они ласково глядят друг на друга
И пьют вместе,
Пьют и рассказывают друг другу
Милые, забавные вещи.
 
 
Они в эту минуту довольны всем,
Им кажется, что они друг друга любят,
А между тем…
 
 
А между тем
Они завтра встретятся у одной двери
И будут стоять оба,
Не желая уступить,
Будут глядеть злобно
С морщиной страшной на лбу.
 
 
Как собаки, которые хрипло лают и дерутся
Из-за какой-нибудь кости,
Они сойдутся завтра или сегодня вечером,
Забывши о прошлой встрече.
 
 
Да, это верно, и это всем знакомо,
Но не надо так говорить.
Надо сказать по-иному —
Эти два человека улыбаются,
Но они могут поссориться без повода,
Они могут найти тысячи поводов,
Которые позволят им поссориться.
И этих поводов много, они ждут,
Какой из них выберут, какой возьмут.
 
 
Но нет,
К глубине их дряхлых сердец
Скрыта тайная жажда близости,
И когда жизнь – Мегера —
На минуту уходит из их дряхлых сердец,
Они глядят друг на друга с детской верой,
За одним столиком пьют вместе
И рассказывают друг другу
Милые, забавные вещи.