Текст книги "Тень деревьев"

Автор книги: Анри де Ренье

 
Монах-толстяк, позевывая сонно
У очага, на мяконькой постели,
Прижал к себе Лаису из Сидона,
Сурьмленую, изнеженную, в теле.
Я наблюдал сквозь скважины и щели,
Как, тело к телу, оба нагишом
Смеялись, баловались вечерком,
Как ласки их подогревала влага.
Я понял: скорбь развеять лишь вином.
В довольстве жить – вот истинное благо!
 
 
Когда бы Фран-Гонтье, а с ним Алена
В потехах проводили дни, не ели
Хлеб с луком, по уставам всем закона,
Так бьющим в нос, что устою я еле!
Что, если бы похлебку в самом деле
Они не приправляли чесноком?
Не придираясь к ним, спрошу я: дом
И мягкий пух не лучше ли оврага?
Уж так ли спать приятно под кустом?
В довольстве жить – вот истинное благо!
 
 
Побрезговала б снедью их ворона:
Дуть воду круглый год они умели.
Псе пташки – от сих мест до Вавилона, —
Хоть сладко пели б, ни одной недели
В таком житье я не видал бы цели,
А Фран-Гонтье с Аленой напролом
Резвятся под кустом всю ночь, как днем.
Пусть сладко им, но не по мне их брага.
Хоть хлопотно жить пахарю трудом,
В довольстве жить – вот истинное благо!
 
 

Послание

Принц, сами посудите вы о том,
Что до меня – вам говорит бродяга.
Я, помню, слышал, будучи юнцом:
В довольстве жить – вот истинное благо!
 

 
О нежность, полная жестоких мук,
Вся красота, обманная и злая!
Притворный взгляд, и ласка, и испуг.
Тяжка любовь, и каждый день, пытая,
Меняется и гнет, и нет ей края.
Гордыня! И глазам меня не жаль,
Они смеются, жалости не зная.
Не отягчай, но утоли печаль!
Нет, лучше бы уйти от этих рук.
Не здесь искать мне отдыха и рая.
Неисцелимый взял меня недуг
И сушит, и томит, не упуская.
Большой и малый видят нас: вздыхая,
Я умираю, раненный. Не сталь
Меня сразила, но любовь слепая.
Не отягчай, но утоли печаль!
 
 
Придет пора, и ты, мой нежный друг,
Себя увидишь – желтая, сухая.
Прекрасный цвет ланит – завял он вдруг,
И волосы белеют, выпадая.
Скорее пей же эти воды мая!
И приходящего тоской не жаль!
Пока ты свежая и молодая,
Не отягчай, но утоли печаль!
 
 

Послание

О принц, любовным жалобам внимая,
Ты ясно зришь любови высь и даль,
Тебя прошу – все муки отпуская,
Не отягчай, но утоли печаль!
 

 
Закрывается здесь Завещанье,
Замолкает здесь бедный Вийон.
О, придите вы все на прощанье,
Как раздастся торжественный звон.
Приоденьтесь же для похорон.
Ино умер, любови унылой
Он стрелой беспощадной сражен,
Отходя от сей жизни постылой.
 
 
Он в отрепьях, изведав изгнанье,
Всеми брошен, везде заклеймен,
Переживши любови страданье,
Горечь ласк и разлуки урон,
Был обманут и был обойден.
Он об этом твердил пред могилой,
Чуя смерти целительный сон,
Отходя от сей жизни постылой.
 
 

Послание

Сколь любезен ты, принц, и влюблен,
Знай – Вийона любовь охватила,
Залпом горечь вина выпил он,
Отходя от сей жизни постылой.
 

 
В сей горнице стрелой ужасной,
Любви стрелой навек сражен,
Покойно спит школяр несчастный
По имени Вийон.
 

 
Скажите, где они, в какой стране
Таис и Флоры сладостные тени?
И где приявшая конец в огне
Святая девственница – дщерь Лоррени?
Где нимфа Эхо, чей напев весенний
Порой тревожил речки тихий брег,
Чья красота была всех совершенней?
Но где же он – где прошлогодний снег?
 
 
Где Берта и Алиса – где оне?
О них мои томительные песни.
Где дама, плакавшая в тишине,
Что Буридана утопила в Сене?
О где оне, подобны легкой пене?
Где Элоиза, из-за коей век
Окончил Пьер под схимой отречений?
Но где же он – где прошлогодний снег?
 
 
Я королеву Бланш узрю ль во сне?
По песням равная былой сирене,
Что запевала на морской волне,
В каком краю она – каких пленений?
Еще спрошу о сладостной Елене.
О, дева дев, кто их расцвет пресек?
И где оне, владычицы видений?
Но где же он – где прошлогодний снег?
 
 

Послание

Принц, все проходит мимо в быстрой смене,
Но пусть припев сей прозвучит навек
Тщетой припоминаний и томлений:
Но где же он – где прошлогодний снег?
 

 
Люблю красотку я, служу ей страстно,
Но не дурак я, не простец смешной.
Она на всякий вкус, для всех прекрасна,
Обут и сыт из-за нее одной.
Приходит гость – беру кувшин большой,
Несу воды, не говоря ни слова,
Им хлеб даю, плоды, вина густого.
Коль платит хорошо – кричу потом:
«Как распалитесь, киньтесь снова[2]2
  Предпоследняя строчка первой строфы исправлена И. Эренбургом:
Как захотите, приходите снова.

[Закрыть]
В блудилище, где вместе мы живем».
 
 
Но иногда взглянуть на нас опасно,
Как без гроша Марго придет домой.
Я видеть не могу ее! Ужасна![3]3
  Вторая и третья строки второй строфы также исправлены:
Коль без гроша Марго придет домой.Я видеть не могу eel Она ужасна!

[Закрыть]
Беру наряды все ее – постой!
Коль так, я все отдам за золотой!
Тут начинается, она средь рева
Кричит, что не отдаст свои обновы.
Я ей даю по морде кулаком
И ставлю на щеке пятак багровый
В блудилище, где вместе мы живем.
……………………
Потом мир заключен, она рукой
Мне ляжку гладит – «ты милашка мой».
……………………
И пьяные мы спим мертвецким сном.
Всю ночь мычит проклятая корова
В блудилище, где вместе мы живем.
 
 

Послание

Что ветер, снег? Мне хлеб всегда готовый.
Я жулик, а она нашла такого.
Кто лучше? Хороши они вдвоем!
И, верьте, рыбка стоит рыболова
В блудилищо, где вместе мы живем.
 

 
Для матери молитва скреплена,
Чтоб прославлять Заступницу отныне,
Бог знает, сколько вынесла она,
Простая женщина, скорбя о сыне.
Нет мне убежища, иной твердыни!
Но плоть мою и душу может ограждать
Средь множества печалей и уныний,
Старуха бедная – и это мать![4]4
  Исправлены последние четыре строки:
Убежище ты (нрзб) твердыни!Чтоб тело и чтоб душу ограждатьОт всех печалей и от всех уныний.Старуха бедная, родная мать!

[Закрыть]
 

 
Небесная царица и земная,
Хранительница преисподних врат
И госпожа заоблачного края,
Прими убогую в твой райский сад,
Где дети славословят и кадят.
Я, грешная, жила не так, как надо,
Я, нерадивая, прошу пощады,
Грехов изведала я злую сеть,
Но ныне к деве обращаю взгляды —
Хочу в сей вере жить и умереть.
 
 
Ты сыну своему скажи – темна я,
Чтоб он не оттолкнул меня назад.
Так Магдалину принял он, прощая,
И так монаха, что грешил стократ[5]5
  Исправлены третья и четвертая строки второй строфы.
Ведь Магдалину он простил, я знаю,Да и монаха, что грешил стократ.

[Закрыть],
Продавши черту душу, выпив яд
Всей дьявольской науки и услады,
Простил он, добрый пастырь злого стада.
Заступница, моли его и впредь,
Ты лилия невидимого сада.
Хочу в сей вере жить и умереть.
 
 
Я женщина убогая, простая.
Читать не знаю я. Меня страшат
На монастырских стенах кущи рая,
Где блещут арфы, и под раем ад,
Где черти нечестивцев кипятят.
Сколь радостно в раю, сколь страшно ада
Среди костров, и холода, и глада!
К тебе должны бежать и восхотеть
Твоих молений и твоей ограды.
Хочу в сей вере жить и умереть[6]6
  В последнюю строфу и первую строчку «Послания» внесены многочисленные исправления:
…………Я женщина убогая, простая.Читать я не могу, меня страшатНа монастырских стенах (нрзб) рая,Где лиры, арфы, а под раем ад,Там черти нечестивцев кипятят.Как радостно в раю, как страшно ада,Среди костров и холода и глада!И на тебя мне бедной (нрзб)Ты для меня надежда и ограда.Хочу в сей вере жить и умереть.  Послание
Ты, матерь божия, – моя ограда!…………  В статье «Поэзия Франсуа Вийона» И. Эренбург приводит иной вариант того же отрывка: «Для матери он написал молитву и в ней вспомнил фрески церкви святого Бенедикта:
Я – женщина убогая, простая.И букв не знаю я. Но на стенеЯ вижу голубые кущи раяИ грешников на медленном огне,И слезы лью, и помолиться рада —Как хорошо в раю, как страшно ада!»

[Закрыть].
 
 

Послание

Ты, Матерь Божия, – печаль и страда!
Твой сын оставил ангелов усладу,
За нас он принял крест, и бич, и плеть.
Таков он и в такого верить рада,
Хочу в сей вере жить и умереть.
 

 
Я Франсуа – чему не рад! —
Увы, ждет смерть злодея,
И сколько весит этот зад,
Узнает скоро шея.
 

Ронсар
(1524–1585)

 
Старухой после медленного дня,
Над пряжей, позабывши о работе,
Вы нараспев стихи мои прочтете;
Ронсар в дни юности любил меня.
 
 
Служанка, голову от сна клоня
И думая лишь о своей заботе,
На миг очнется. Именем моим вспугнете
Вы двух старух у зимнего огня.
 
 
Окликнете – ответить не сумею;
Я буду мертвым, под землей истлею.
И, старая, вы скажете, грустя:
 
 
«Зачем его любовь я отвергала?»
Вот роза расцветает, час спустя
Ее не будет – доцвела, опала.
 

Иоахим Дю Белле
(1522–1560)

LIX

 
Голубка над кипящими валами
Надежду обреченным принесла —
Оливы ветвь. Та ветвь была светла,
Как весть о мире с тихими садами.
 
 
Трубач трубит. Несет знаменщик знамя.
Кругом деревни сожжены дотла.
Война у друга друга отняла.
Повсюду распри и пылает пламя.
 
 
О мире кто теперь не говорит?
Слова красивы, и посулы лживы.
Но я гляжу на эту ветвь оливы:
 
 
Моя надежда, мой зеленый щит,
Раскинь задумчивые ветви шире
И обреченным ты скажи о мире!
 

LXXXIII

 
Уж ночь на небо выгоняла стадо
Своих блуждающих косматых звезд,
И ночи конь, вздымая черный хвост,
Уж несся вниз, в подземную прохладу.
 
 
Уж в Индии встревожены и рады,
Перекликались сонмы сонных звезд.
Все розовело. Трав был слышен рост.
Туманов плотных дрогнула ограда.
 
 
Тогда вся в жемчуге, светясь, горя,
Вдруг показалась новая заря.
И день, пристыжен смутным ожиданьем,
Далекой Индии большой Восток
И пыль анжуйских голубых дорог
Залил своим как бы двойным сияньем.
 

III

 
Увидев Рим с холмами неживыми,
Безмолвствует в смятеньи пилигрим:
Нагромождение камней пред ним.
Напрасно Рим найти он тщится в Риме.
 
 
Был пышен Рим и был непобедим,
Он миром правил. В серо-синем дыме —
Обломки славы, щебень. Где же Рим?
Уж Рима нет, осталось только имя.
 
 
Он побеждал чужие города,
Себя он победил – судьба солдата.
И лишь несется, как неслась когда-то,
 
 
Большого Тибра желтая вода.
Что вечным мнилось, рухнуло, распалось.
Струя поспешная одна осталась.
 

VII

 
Повсюду славен, повсеместно чтим,
С поверженными, праздными богами,
С убогим мусором в разбитом храме,
Нам открывается великий Рим.
 
 
Был блеск его уму непостижим,
Беседовали башни с небесами,
И вот, расщеплен, он лежит пред нами,
Он нас томит ничтожеством своим.
 
 
Где слава цезарей, рабов работа,
Побед кровавых пышные ворота,
Героев рой, бессмертия ключи?
 
 
Все унесли века. Страшней нет власти.
Я говорю себе: коль эти страсти
Испепелило время, промолчи.
 

XXVII

 
Пришельца потрясает запустенье:
Те арки, что страшили небеса,
И дерзкий мост, и мрамора леса —
Пожарище, камней нагроможденье.
 
 
Но этот прах – источник вдохновенья;
Еще звучат былого голоса,
И зодчий, открывая чудеса,
Возносит к небу дивные строенья.
 
 
Не мните вы, что все окрест мертво,
Колонны рухнули, не мастерство.
Обманчивому облику не верьте.
 
 
Вот он – веками истребленный Рим,
Он воскресает, он неистребим,
Рожденный страстью, он сильнее
            смерти.
 

I

 
Я не берусь проникнуть в суть
            природы,
Уму пытливому подать совет,
Исследовать кружение планет,
Архитектуру мира, неба своды.
 
 
Не говорю про битвы, про походы.
В моих стихах высоких истин нет,
В них только сердца несколько примет,
Рассказ про радости и про невзгоды.
 
 
Не привожу ни доводов, ни дат.
Потомкам не твержу, как жили предки.
Негромок я, цветами небогат.
 
 
Мои стихи – случайные заметки.
Но не украшу, не приглажу их —
В них слишком много горестей моих.
 

V

 
Льстецы покажут нам искусство лести,
Влюбленные раскроют сердца страсть,
Хвастун свой подвиг приукрасит всласть,
Вздохнет пройдоха о доходном месте.
 
 
Ревнивец будет жаждать мести,
Ханжа докажет, что от бога власть,
Подлиза скажет, как к стопам припасть,
Вояка бравый помянет о чести,
 
 
Хитрец откроет мудрость дурака,
Дурак его похвалит свысока,
Моряк расскажет, как он плавал в море,
 
 
Злословить будут злые языки,
Шутить не перестанут шутники.
Я в горе вырос и прославлю горе.
 

IX

 
В лесу ягненок блеет – знать,
Овцу зовет. Меня вскормила
Ты, Франция. Кого мне звать?
Ты колыбель и ты могила.
 
 
Меня ты нянчила, учила.
Меняют стих, меняют стать.
Но как найти другую мать?
Кому ты место уступила?
 
 
Зову, кричу, а толка нет:
Лишь эхо слышу я в ответ.
Другим тепло, другим отрада,
 
 
А мне зима, а мне сума,
И волчий вой сведет с ума.
Я – тот, что отстает от стада.
 

XII

 
Служу – я правды от тебя не прячу, —
Хожу к банкирам, слушаю купцов.
Дивишься ты, на что я годы трачу,
Как петь могу, где время для стихов.
 
 
Поверь, я не пою, в стихах я плачу,
Но сам заворожен звучаньем слов,
Я до утра слагать стихи готов,
В слезах пою и не могу иначе.
 
 
Так за работою поет кузнец,
Иль, веслами ворочая, гребец,
Иль путник, вдруг припомнив дом
            родимый,
Так жнец поет, когда невмочь ему,
Иль юноша, подумав о любимой,
Иль каторжник, кляня свою тюрьму.
 

XXXI

 
Счастлив, кто, уподобясь Одиссею,
Исколесит полсвета, а потом,
В чужих порядках сведущ, зрел умом,
Ла землю ступит, что зовет своею.
 
 
Когда же наконец увидеть я сумею
Мою Луару, мой убогий дом
И дым над крышей в небе голубом?
Я не хочу величья Колизея.
 
 
Не мил мне мрамор. Как ни пышен Рим,
Он не сравнится с домиком моим.
На что бы ни глядел и ни был где бы,
 
 
Передо мной не боги на горе,
Не быстрый Тибр, а милая Лире
И Франции единственное небо.
 

XXXIX

 
Хочу я верить, а кругом неверье.
Свободу я люблю, но я служу.
Слова чужие нехотя твержу,
Который год ряжусь в чужие перья.
 
 
Льстецы трусливо шепчутся за дверью,
Вельможа лжет вельможе, паж – пажу.
Не слышу правды, правды не скажу,
Хожу, твержу уроки лицемерья.
Ищу покоя, а покоя нет.
Я из одной страны спешу в другую
И тотчас о покинутой тоскую.
 
 
Люблю стихи, а мне звучит в ответ
Все та же речь, фальшивая, пустая —
Святоши ложь, признанья краснобая.
 

CVI

 
Зачем глаза им? Ведь посмотрит кто-то,
Доложит. Уши им зачем? Для сна?
Они не видят горя, им видна
Доспехов и трофеев позолота.
 
 
Кто плачет там? Им воевать охота.
Страна измучена, разорена,
Но между ними и страной стена.
Еще поцарствовать – вот их забота.
 
 
Страна кричит. У них свои игрушки:
Знамена, барабаны, трубы, пушки.
Приказ готов. Оседлан быстрый конь.
 
 
Так на холме король троянский стоя
Глядел, как перед ним горела Троя,
И, обезумев, прославлял огонь.
 

Эжен Потье
(1816–1887)

 
Голодных дней не считать,
С жизнью больше не спорить,
Это ты, Жан-нищета,
Свалился пьяный от горя.
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 
 
Валит мокрый холодный снег,
Лохмотья мои покрывает.
Значит, это ты – мой конец,
Парижская мостовая.
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 
 
Я водил иглой для чужих именин,
Рубашка моя вся в клочьях,
Я – Жан-нищета, я просто один,
Один из многих рабочих.
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 
 
У меня был сын Жан,
У меня была дочка Жанна.
Жана убил улан.
Ласкают Жанну уланы.
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 
 
Был день, и сердце мое
Забилось жизни под пару:
Я в руки взял ружье
Парижского коммунара.
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 
 
Поставили нас к стене
Гвардейцы и драгуны.
Я крикнул драгуну: «Нет!
Да здравствует Коммуна!»
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 
 
На каторге землю я рыл,
Могилу себе я вырыл,
А они средь знамен и кадил
По-прежнему правят миром.
 
 
Да, да, да.
Это не кончится никогда!
 

Стефан Малларме
(1842–1898)

Фавн:

 
О нимфы, я хочу продлить их…
            Заревое
Их тело нежное дрожит в глубоком зное,
Средь чаши снов.
     Любил я нимфу или сон?
Не знаю, все как ночь старинная, и я смущен,
Средь веток хрупких. Наяву я вижу ясно
Лишь этот лес. Увы, мне кажется, напрасно,
Один, без нимф, я, засыпая, восхотел
Дать торжество загадке их далеких тел.
Подумай!
     Может быть, те женщины лишь тени
Твоих несбыточных и древних вожделений.
О фавн, твой сон, как слез играющий родник,
Из хладных синих глаз стыдящейся возник.
Но погляди, как летний ветерок, вздыхая,
Несходная трепещет пред тобой, иная.
Когда в истоме утро хочет обороть
Жару и освежить томящуюся плоть,
Оно лепечет только брызгами свирели
Моей, что на кусты росой созвучий сели.
Единый ветр из дудки вылететь готов,
Чтоб звук сухим дождем рассеять вдоль лесов,
И к небесам, которых не колеблют тучи,
Доходит важный вздох, искусный и певучий.
О сицилийского болота тихий брег,
Как солнце, гордость сушит твой унылый век.
Под лепестками ярких искр тверди за мною:
«Что здесь, тростник срезая, приручал
            его я,
Когда средь золота зеленого лугов,
Средь пышных лоз и влагу сеющих ручьев,
Как будто зверя белизну, узрел я, в лени,
Тех нимф и негу плавную движений.
И при начальном звуке дудки взвился ряд
Пугливых лебедей, не лебедей – наяд».
Я опаленный и недвижный, в полдень гнева,
Не зная, отчего свирели сладкие напевы,
Которые звучат в жестокой тишине,
Рассеивают их, давно желанных мне,
Один, и надо мной лишь солнца блеск
            старинный,
Встаю, подобный, лилия, тебе, невинной.
И грудь моя показывает тайный след
Какого-то укуса, но не ласки, нет,
Не беглый знак витающего поцелуя,
Богини зуб его мне подарил, тоскуя,
Но тайна, вот она – воздушна и легка
Из уст идет играющего тростника.
Он думает, что мы увлечены напрасно
Своей игрой, которую зовем прекрасной,
Украсив, для забавы, таинством любовь,
Глаза закрыв, и в темноте рыдая вновь
Над сновиденьем бедер и над спин загадкой,
Мы эти сны, пришедшие к душе украдкой,
Зачем-то воплотим в один протяжный звук,
Что скучно и бесцельно зазвучит вокруг.
Коварный Сиринкс, бегства знак, таи свой шорох
И жди меня, вновь зацветая на озерах.
Я вызову, срывая пояс с их теней,
Богинь. Так, чтоб не знать укоров прежних дней.
Я, виноград срывая, пьяный негой сока,
Пустую гроздь, насмешник, подымал высоко,
 И в кожицы я дул, чтоб, жадный и хмельной,
 Глядеть сквозь них на вечер, гасший надо мной.
О нимфы, дуйте в разные воспоминанья!
 «Мой жадный глаз, камыш сверля, тая желанья.
Движенье нимф, купавших сладостный ожог,
В воде кричавших бешено, заметить мог.
Но вот восторг исчез внезапно, тела чудо,
Средь дрожи блеска вашего, о изумруды!
Бегу и вижу спящих дев, упоены
Истомой вместе быть, их руки сплетены,
Несу, не размыкая рук их, прочь от света,
В густую тень, где розы, солнцем разогреты,
Благоухают, игры дев храня,
Их делая подобными светилу дня».
 Люблю тебя я, девственницы гнев, и белый,
Священный груз враждебного и злого тела,
Которое скользит от раскаленных губ,
От жажды их. Как затаенный страх мне люб,
От диких игр неистовой до сердца слабой,
Которая невинность потерять могла бы,
От плача влажная, иль, может быть, одна,
Иным туманом радости окружена.
 
 
«Их первый страх преодолеть, рукой дрожащей
Распутать их волос нетронутые чащи,
Разнять упорные уста для близких нег —
Я это совершил, и свой багровый смех
Я спрятал на груди одной из них, другая
Лежала рядом и, ее рукой лаская,
Я жаждал, чтоб сестры растущий быстро пыл
Ее б невинность ярким блеском озарил,
Но маленькая девственница не краснела.
Они ушли, когда я, слабый, онемелый,
Бросал, всегда неблагодарным, легкий стон,
Которым был еще как будто опьянен».
 
 
Пускай! Другие мне дадут изведать счастье,
Обвивши косы вкруг рогов моих, и страстью
Созревшей полон я, пурпуровый гранат,
Вкруг пчелы, рея, сок сбирают и звенят.
И кровь моя течет для всякого, кто, жаром рея,
Склонится, отягчен желаньями, над нею.
Окрашен золотом и пеплом рощ покров,
Проходят празднества средь гаснущих листов,
То Этна пред тобой. Венера посетила
Тебя (гремел раскат протяжный и унылый),
На лаве оставляя ног невинных след.
О ты, богиня!
      Кара страшная!
            Но нет,
Душа, свободная от слов, с усталым телом,
Под зноем полдня, на песка покрове белом,
Измученного жаждой, вы, средь белизны,
Забывши богохульство ваше, спать должны.
Уста подставлю я небесному светилу…
 
 
Прощайте, нимфы! Я вас вижу тенью милой!
 

Поль Верлен
(1844–1896)

 
По небу струились закатные чары,
И ветер, слабея, качал ненюфары,
Большие цветы на уснувших прудах
Печально белели в густых тростниках.
 
 
Я шел одинокий и думал тоскливо,
Меня провожали плакучие ивы.
Туман безнадежный над темной водой
Свивался, как призрак, усталый, больной.
 
 
Сливаясь с туманом, с моими слезами,
Пугливые птицы звенели крылами.
Я шел одинокий с печалью моей,
И ивы клонили верхушки ветвей.
 
 
Вечерние тени сбегали безмолвно
На черное небо, на блеклые волны.
Одни ненюфары в густых тростниках
Печально белели на тихих прудах.
 

 
В покинутом парке, печальном, пустом,
Две скорбные тени проходят вдвоем.
 
 
Глаза их погасли, уста побледнели,
Их тихие речи звучат еле-еле.
 
 
В покинутом парке, печальном, пустом,
Две тени, встречаясь, грустят о былом.
 
 
– Скажи мне, ты помнишь ли счастья былое?
– Зачем вы хотите, чтобы помнил его я?..
 
 
– Душа моя снится тебе, и тогда,
Скажи мне, ты плачешь во сне? – Никогда.
 
 
– О, прошлая радость тебя не тревожит
И первых признаний восторги? – Быть может…
 
 
– И синее небо и вера в сердцах?
– Но вера исчезла в ночных небесах…
 
 
Так тихо проходят две скорбные тени,
И ночь только слышит их речи сомнений.
 

 
Сегодня ночью ветер тягостный и хмурый
В аллее самой темной и пустой,
Блуждая, сбросил с пьедестала хитрого
            Амура,
Коварного Амура с тоненькой стрелой.
 
 
Вчера мы целый день о той стреле мечтали,
А ветер сбросил статую. Едва-едва
В тени дерев на опустевшем пьедестале
Мы разбираем стертые почти слова.
 
 
О мысли грустные, одна другой грустнее…
Себя я вижу одиноким и пустым,
Как этот пьедестал в заброшенной аллее,
Перед которым мы сейчас вдвоем стоим.
 
 
О грустно это! Даже ты грустить готова,
Почти растроганная… Но исподтишка
Ты весело глядишь на ярко-золотого,
Играющего над цветами мотылька.
 

 
Свет луны туманной
Серебрит леса.
И стихают странно,
Где-то замирая,
Птичьи голоса.
Нежная, родная!
 
 
И под ветром мрачным
Тихо и лениво
Над прудом прозрачным
Скорбною листвою
Наклонилась ива.
 
 
Погрусти со мною!
 
 
Помечтаем вместе,
С высоты небесной
К нам доходят вести
Мира и прощенья.
Это миг чудесный,
Это миг забвенья!
 

 
Тень деревьев, склоненных над ручьем
            неживым,
Умирает, как призрак, как дым.
А в кустах, наклонившись над зеркалом вод,
Соловей, засыпая, поет.
 
 
Расскажи мне, прохожий, этот вечер, скорбя,
Заставляет скорбить и тебя;
И как жалобно плачут средь ночной тишины
И твои безнадежные сны?
 

 
Рука печальная ласкает пианино,
И звуки льются медленной волной
И в пахнущей ее духами маленькой гостиной
Летают тихо надо мной.
 
 
Каков напев знакомый, но забытый
Так ласково баюкает меня?
Окно в уснувший сад полуоткрыто.
И звуки, тихо плача и звеня,
Как будто умирают на закате дня…