Текст книги "Искатель, 2002 №7"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Андрей Левицкий,Сергей Борисов,Мардж Блейн,Билл Бикелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– Близняшки, кому помешали? Отец в Москве, мать умерла, жили у тетки… Господи, лягушки не обидели!..

– Девушка, дети, двое пожилых людей, – подводил итоги московский следователь. – Маньяк? Однако никакой избирательности. Ничего характерного. Только…

– Откушенные пальцы.

И удалось выделить еще одну общую черту для всех преступлений – все они совершались на закате. В последний раз убитых видели в тот час, когда за остаток срытой Акуловой горы садилось летнее солнце.

«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»

Дни стояли такие жаркие, что по ночам от болота поднимался плавный истошный вопль. Раздувшиеся лягушки стонали, тяжело и важно. Скрипели утки, на рассвете учившие летать своих детенышей. Звенели камыши. Наивно лаяла уцелевшая бродячая собака, перебегавшая ледяной, веселый ручей.

Дети очертя голову бросались в мелкую речку, и чайки клевали серебряных мальков на перекатах, алые лохматые розы продавались за бесценок в окрестных садах… И солнце цеплялось оранжевыми пальцами за Акулову гору.

– Значит, засада?

– Другого выхода нет.

Перед ним маячил памятник. Слева в наступающих сумерках виднелось пепелище. Сквозь рыжие сосновые иголки с еле слышным звуком прорастал гриб. Было так тихо, что тот, кто ждал в засаде, слышал интимный треск расправляющихся волокон. Нечто метнулось в траве – направо, налево, прямо… В болоте отчаянно вскрикнула лягушка – будто увидев свою смерть.

Пляж за его спиной опустел. Послышался яростный шлепок – крупная рыба запуталась в водорослях. Ее можно было взять голыми руками… Но он не должен был уходить с поста. В сиреневом небе показался прозрачный огрызок луны. Ущербная планета прощалась с заходящим солнцем. Оранжевый луч тянулся через речку, как призрачный пустой рукав, трогал траву, ласково гладил прораставший гриб по скользкой желтой голове. Находил засаду за памятником и как будто иронично улыбался, касаясь затаившегося в траве тела.

Яростно плеснула вода – рыбе удалось уйти из западни водорослей. Где-то в отдаленьи залаяла собака. Земля стала тверже и холодней. Впереди, среди тополиных зарослей, что-то шевельнулось. Он затаил дыхание.

В сумерках мелькнула белая фигура. Штанина облегала колено гипсовыми белыми морщинами. Лягушки внизу потрясенно умолкли. Солнце втянуло оранжевый рукав и безразлично упало за дальнее село. Луна налилась мертвой белой кровью. Он нащупал пистолет.

– В июнь катилось лето!

Голос – густой, но странно приглушенный, как будто пришедший издалека, отозвался эхом на похолодевшей реке, взошел вверх по ребристым серым перекатам. Откуда-то потянуло дымом костра.

Он приподнялся, опершись на локоть. Выстрелил, целясь в колено. И опустил пистолет. Тот все еще шел к нему – будто не заметив раны.

– Была жара, – доверительно сообщил тот, минуя пепелище сожженной дачи. – Жара плыла…

– Сейчас, – лунатически пообещал он и выстрелил еще раз. Рядом с ним в траву лег белый осколок. Грязный гипсовый скол, мертвее мертвой плоти.

«Я промазал, – подумал он. – Выстрелил в памятник».

– На даче было это, – заметил тот, делая еще шаг.

Земля содрогнулась. Сосновые иголки бросились ему в лицо рыжим мертвым вихрем.

– Сейчас, – он опять прицелился. Ему в лицо брызнул гипс – тот был совсем рядом. Он прицелился, выстрелил еще раз… Пистолет дал осечку.

Сквозь тенистые ветви прорвалась безумная белая чайка и вонзилась в темнеющее небо – как шальная пуля, как крик, которого никто не услышит. Пистолет снова дал осечку – послышался беспомощный сухой треск. За болотом, в белом панельном доме постепенно зажигались огни. Земля наливалась холодом. Река притихла. Луна ваяла сама себя из пористого гипса, наливаясь белизной в темном небе. Откуда-то из садов тянулся приторный, безрассудный аромат расцветающих роз.

– Поговорим? – предложил он, стараясь сохранять спокойствие.

Белая фигура сделала еще один шаг. Болото в низине мертво затихо – царь лягушек приказал своим подданным молчать. Еще одна осечка. Береза над обрывом шепнула что-то – пугливо и нежно.

– Где мои пальцы? – пожелал узнать тот, кто подошел уже вплотную и склонился над тем, кто лежал в засаде. – Да вот же они!

В густых сумерках его правой руки коснулось что-то сухое, ржавое и острое – как обломки сгнившей арматуры. Это было не больно – как будто пролетавшая мимо птица задела его острым крылом. Белая тень склонилась ниже, четко обозначилось правильное, ложно-мужественное лицо.

– Что я наделал? Я погиб! – иронично заметила тень.

Тот снова прикоснулся к его руке. Это была уже не птица. Яркая луна оскалила кривые зубы и спустилась ниже. Руку охватил ледяной холод – это была болотная грязь, и была ржавчина, и умолкшие лягушки, и наивная рыжая макушка падающего за село солнца…

– Не надо!

Впервые в жизни он издал этот беспомощный крик. Как и обещал ему приобретенный опыт, на крик никто не ответил. Его пальцев касалось что-то иное – безжалостное, твердое, мертвое. Царь лягушек приказал своим подданым молчать, и они молчали. На другом берегу зажглось еще несколько окон.

– Чего ты хочешь? – спросил он, переведя дыхание.

– Цветы, – ответил тот. – И еще – пальцы. Отдай их… Это мое место, зачем вы приходите сюда?!

– Поговорим… – уже ни на что не надеясь, предложил он.

– Чем, так, без дела, заходить, ко мне на чай зашло бы! – бессмысленно выкрикнул тот.

– Зайдем-зайдем!

Когда говоришь с маньяком – главное, не противоречить ему.

– Поздно. – Тот взглянул туда, где исчезало солнце. Река как будто была изрисована пастельными мелками – голубыми, сизыми, розовыми. Цвета не сливались – они плыли вниз по реке яркими разводами, как пятна бензина и подгнившие водоросли, поднявшиеся с глубины. – Мне нужны пальцы.

– Зачем?

– Писать.

– Что?

Тот снова взял его руку. Это было не больно – как будто его руки коснулась холодная вода уснувшей реки. Как будто свет далеких окон упал на кожу. Будто любопытная луна опустилась ниже, чем обычно.

– Стихи, – сказал тот. – Про это. Вы не понимаете? Вы отбили у меня пальцы, а мне они нужны. Иначе я не стал бы… Смотри. Я должен писать про это!

Где-то вверху по течению на берегу горел костер. На болоте опять надрывались лягушки – влажно и плавно. Царь лягушек решил, что все кончено. Дым спускался по воде, и грустно, по-детски пахло смолой. Луна опустилась еще ниже, и уронила между сосен голубые гипсовые осколки.

– Больно не будет, – пообещал тот. – Мне просто нужны ваши пальцы.

– Вы убивали!

– Нет. Я только забирал пальцы. Я должен писать. Если есть записная книжка в левой руке, значит, на правой руке должны быть пальцы, которые держат ручку. А у меня их больше нет. Их отбили. Не знаю, кто. Но мои пальцы у кого-то из вас.

– А если… – Ему в голову пришла идея, как успокоить маньяка. – Мы починим памятник? Восстановим его?

– Поздно. – Белая тень придвинулась еще ближе. – Дайте руку.

Бесполезный пистолет лежал рядом, в траве. Тень переступила с ноги на ногу, и земля под ним содрогнулась. Сколько должен был весить этот человек, если земля так тяжело отвечала его шагам? Он вспомнил про фонарик. Выцарапал его из кармана куртки, направил в лицо тому, кто стоял над ним. Грязное гипсовое лицо слегка растянуло в ответ полные, твердо очерченные губы. Луч фонаря ударил между сосен, коснулся пьедестала. Пустого.

– Дайте руку! Кто-то из вас забрал мои пальцы!

– Но это был не я, – прошептал он, глядя в белое лицо гипсовой статуи.

– Я не помню, кто из вас. Но вы тоже были здесь, и тоже ничего не сделали для меня. Вы только смотрели на меня, и ничего не делали. Мой дом сгорел. Моя любовь умерла. Но писать я должен, ведь я поэт.

– Мы восстановим памятник!

– Может быть. Потом. Но писать я должен сейчас. Ржавые прутья арматуры – то, что когда-то составляло остов отбитых пальцев, снова сплелись вокруг его руки. И он понял, что ответить нечего.

– Только пусть не будет больно, – из последних сил попросил он.

– Не будет. – Тот крепче сжал протянутые пальцы. – Все это в конце-концов понимали.

И в самом деле, было не больно. Как будто железо коснулось горячей плоти… Как будто серое гипсовое лицо попыталось улыбнуться. Лягучашья истерика охватила подгнившее летнее болото. И еще одно окно зажглось в дальнем доме. И последний луч солнца исчез за Акуловой горою.

– Откушена одна фаланга указательного пальца на правой руке… Средний, безымянный и мизинец обглоданы до костей. Рядом лежит пистолет.

– Почему он не стрелял? Пистолет в полной исправности.

– Возможно, сердце остановилось раньше, чем он успел выстрелить.

– Выяснить бы хоть, почему маньяк так привязан к этому месту! Именно к этому! Пол и возраст жертвы ему безразличны, но вот место!

– Возможно, ритуальные жертвоприношения?

– В конце концов, он попадется. Рано или поздно кто-нибудь его заметит и сможет описать.

Следователь обошел тело и остановился над обрывом. Внизу орали лягушки – как будто хотели дать свидетельские показания, да не могли, не зная человеческого языка. Он оглянулся на место происшествия – на памятник, который маячил в жидкой тени умирающих пихт.

– Вандалы повсюду, – произнес он. – Пальцы на руке отбиты, на колене – дыра. Можно подумать, что в памятник стреляли! Здесь когда-то жил Маяковский?

– Наверное, – послышалось из-за сосен. – Иначе зачем его тут поставили?

– Хорошо бы выяснить, кто изуродовал памятник? Рука повреждена очень похоже. Вдруг действовало одно и то же лицо?

– Будем говорить с соседями.

– Посадить бы здесь цветы, что ли? – Вздохнул следователь. – Починить памятник… Вы помните эти стихи: «В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»

– Это было давно, – безразлично ответили сосны. – В школе. Наверное, сейчас этого уже не проходят.

– Наверное, – согласился следователь, глядя вниз, на болото. – Как там дальше… «Была жара, жара плыла…» Не помню я этих стихов. Все забыл.

Билл БИКЕЛЛ

КТО-ТО ЖЕ ДОЛЖЕН

В первую же ночь на новой квартире я услышал, как он стучит в стену и вопит, будто помешанный. Я посмотрел на часы – двадцать минут шестого. Начинало светать. Я знал, что больше не засну, даже если он перестанет шуметь, но он не переставал. Я не мог этого вынести, хотя моя квартира находилась в противоположном конце коридора. Представляю, каково было ближайшим соседям.

Пару часов спустя я встретился с одним из них у лифта.

– Это вы вчера въехали в 14-И? – спросил он.

Мы познакомились. Все жильцы здесь вроде бы очень славные, не то что в доме, из которого я съехал. Мой новый знакомый из 14-В кивнул на квартиру слева от лифта.

– Вы слышали, что творилось ночью в 14-А? Мужик вселился туда пару недель назад. Обожает громко вопить. Иногда на кого-то, иногда – просто так.

– Ну и ну, – сказал я. – А часто он этим занимается?

– Это что-то новое. Началось пару ночей назад. – Сосед покачал головой. – Кто-то должен остановить его.

– А выселить нельзя?

– Не так-то просто. Это можно сделать только по всем правилам, но возни не оберешься. Кроме того, надо…

В этот миг по коридору гулким эхом пронесся скрежет отпираемого замка, и дверь 14-А открылась. Вышедший оттуда мужчина смахивал на накачанного бандита: мощные мышцы, татуировки, взъерошенная голова, старая майка, не прикрывающая пупка, засаленные шорты без ремня. Он громко рыгнул, добавив к своему облику последний штрих, и направился к лифту, грозно глядя на моего приятеля из 14-В. Такой взгляд выдерживают только храбрецы или круглые дураки. Парень из 14-В потупил взор.

Вернувшись вечером домой, я увидел, что стены в парадном разрисованы каракулями. Та же картина наблюдалась в коридоре четырнадцатого этажа, а на двери 14-Л красовалась свастика. Кто-то трудился тут весь день. Под дверью своей квартиры я нашел записку с приглашением на собрание в квартиру 14-В в половине восьмого.

Многих я не знал, но парень из 14-В представил меня и открыл собрание.

– Всем понятно, что у нас большая неприятность. Видели, как размалеваны стены?

– Ничего подобного прежде не было, – сказала крошечная старушка, сидевшая рядом со мной. – Послушайте, я обращаюсь ко всем присутствующим. Вы слышали, что этот бешеный из 14-А сделал со мной? Спустил свои штаны и показал мне зад. Прямо в парадном! Думал, это очень забавно.

– Кто-то должен поставить его на место, – сказал парень из 14-В.

– Каким образом? – спросила старушка. – Вы думаете, я не обращалась к управляющему? Знаете, что он сказал? Потребуется несколько месяцев, чтобы выкинуть его из квартиры. А может, и больше.

– Моя с-с-пальня р-рядом с его г-г-гостиной, – сказал другой сосед. – Я н-не м-могу жд-дать несколько месяцев.

– И мы сможем избавиться от него, только если сумеем доказать, что он нарушает общественный порядок.

– Может, стоит собрать подписи?

– Или записать его на пленку, – предложил 14-В. – У меня есть хороший магнитофон. Можно поставить его под дверь и записать крики.

– Из моей ква-ква-квартиры запись получится лучше.

– Даже если у нас будет пленка с записью и если он не наймет адвоката, все равно потребуется полгода в самом лучшем случае.

– Признаться, я его побаиваюсь. Представляете, что будет, если он узнает, что мы начали кампанию по его выселению? – сказал 14-В.

Качество обслуживания в здании начало ухудшаться. В лифте время от времени появлялся мусор. Жильцы четырнадцатого этажа стали постоянными слушателями ночных «серенад». На пятую ночь вдруг наступила тишина. Не знаю, как другие, но я все равно не мог уснуть: ждал новых каверз.

Вскоре о нашей беде узнали и на других этажах. Однажды я вошел в лифт и нажал кнопку 14. Со мной ехал еще один человек. Он спросил:

– Так вы с этого этажа?

– Да, – ответил я.

– Не понимаю, как вы терпите. Опасная личность. Я даже сказал жене: если увидишь его в лифте, не входи, жди следующего. Правду сказать, я, наверное, поступлю так же.

– Ясно. Все только говорят о необходимости решительных мер, а сами…

– Вы правы, – согласился он. – Не знаю, какие именно меры, но вы, безусловно, правы.

Тем вечером в 14-В состоялось еще одно собрание. Пришли почти все жильцы, человек тридцать. Мы напоминали толпу линчевателей. Женщина с десятого этажа пожаловалась, что 14-А ей угрожал. Когда она выходила из здания, он обозвал ее и пригрозил избить, если она будет застить ему солнечный свет.

– Я даже не поняла, что он имел в виду, – прохныкала молодая женщина.

– Я отпросился с работы и пошел с ней в полицию, – добавил ее муж. – Надеялся, что его арестуют. Полицейский сказал, что мы можем подать жалобу, но держать его в камере больше суток они не имеют права.

– Не хотят, – ввернул один из жильцов.

– Ну, и чего мы этим добьемся? – продолжал муж. – Того и гляди придется запираться в квартирах и не высовывать носа.

– Что это д-даст? Я живу рядом с н-ним. Боюсь, что он ворвется ко мне.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Наши квартиры запираются…

Молодая женщина снова заплакала, поняв, что нависшая над ней опасность куда серьезнее, чем она думала. Муж обнял ее за плечи.

– Замки в этом доме хлипкие, – сказал 14-В. – Толкнул посильнее и открыл. Раньше никогда не требовалось менять замки. Вам трудно представить, но прежде мы жили мирно. – Он помолчал. – Так дальше нельзя. Кто-то должен что-то предпринять.

Я смолчал, но его поведение в создавшемся положении начинало действовать мне на нервы. И не только его. Все хороши! «Кто-то должен что-то предпринять». Всегда кто-то и что-то. Долго еще они будут сетовать, ничего не предпринимая?

По-видимому, терпение лопнуло, когда кто-то погнался на улице за маленькой девочкой, а она упала и сломала ногу. Почти половина всех обитателей дома собралась в 14-В – не меньше ста человек. Они заполнили всю квартиру, включая кухню и спальню. И все говорили одновременно:

– Так больше нельзя жить…

– Что делать дальше?

– Я врезал новый замок…

– Я тоже, но все равно боюсь…

– Надо что-то предпринять… Другого выхода нет…

– Господа! – гаркнул я. – Прошу внимания. Я нашел решение. Нужны крутые меры, иного выхода я не вижу.

Потребовалось несколько минут, чтобы все угомонились.

– Я уже несколько лет ношу служебное оружие, – продолжал я, приподнимая полу пиджака и показывая соседям пистолет в наплечной кобуре. Воцарилась мертвая тишина, потом тут и там послышался нервный кашель. Большинство соседей никогда не видели оружия.

– Вы работаете ночным сторожем? – спросила сухонькая старушка, будто во сне.

– Да, мадам, именно так, – с улыбкой ответил я. Сто человек облегченно вздохнули. Конечно, они не верили, что я сторож, но напряженность была снята. Пришло время начать деловой разговор. – От нашего друга в конце коридора избавиться нетрудно. – Я потряс в воздухе пистолетом. – Можно убедить его убраться, или…

Я мог не продолжать. Некоторые были потрясены, но большинство уже одобрило мою идею.

– Есть одна сложность, – сказал я, и все снова притихли. – Хоть мы и соседи, тем не менее, всякая работа должна быть оплачена. Среди вас наверняка есть врачи, адвокаты, бухгалтеры, продавцы. Все они получают плату за услуги…

– Сколько? – спросил 14-В, прочистив горло.

– Десять тысяч долларов.

– Десять тысяч?

– Я профессионал. Это минимальная расценка за такую работу. Если угодно, – я протянул ему пистолет, – можете сделать это сами.

На миг мне показалось, что он возьмет у меня оружие, но сосед после некоторых колебаний отказался.

– Вам кажется, что это крупная сумма, – продолжал я. – Поймите меня правильно. Деньги и впрямь большие, но нас здесь сто человек. Выходит по сотне с носа, даже меньше, если и остальные жильцы скинутся.

Все вдруг заговорили одновременно. Судя по доводам, выдвигаемым за и против, большинство было на моей стороне. Я подошел к 14-В и похлопал его по плечу.

– Обсудите мое предложение и дайте мне знать завтра.

И я ушел, зная, что победил.

Поздно ночью я позвонил 14-А по телефону, хотя мог без опасений зайти к нему домой. Признаться, мне никогда не доставляло удовольствия встречаться с ним лицом к лицу. На редкость неприятный тип, убежденный, что его габариты и пренебрежение к людям ставили его на ступень выше всех остальных.

– Ну, как все прошло? – спросил он.

– Нормально. Только совсем не обязательно было ломать девочке ногу.

– Я и не ломал. Просто шуганул ее, она и навернулась.

– А что бы ты сделал, если бы она не упала?

– Хватит хныкать! Ты хотел довести их до исступления? Получил, что требовал? А как я это сделал, тебя не касается. Знаешь ведь, за мной не заржавеет.

– Ну, ладно. Они обдумывают мое предложение. Завтра к вечеру наверняка дадут ответ. Послезавтра смотаешься, готовься.

Он согласился. Мне не хотелось думать, что будет, если однажды он скажет «нет».

На следующий вечер в квартале от дома меня остановил 14-В.

– Не ходите домой.

– Почему? Что случилось? – спросил я.

– Там полно полицейских. 14-А убит. Вас уже ждут.

– Но я его не убивал.

– Разумеется. Его застрелил я. Но вы в присутствии сотни людей обещали убить его. Ваша участь решена.

– Погодите. Я вызвался убить его, но только после получения десяти тысяч долларов.

– Ну и что? – спросил он. – На этот раз вы перестарались. Ведь вы не в первый раз прокручиваете такую аферу?

– С чего вы взяли?

– Помните магнитофон? Записался только голос того парня, но и его достаточно. Да, вот еще что: я стрелял из вашего пистолета. Вам следовало сменить замок, как сделали остальные. Но вы, конечно, ничего не боялись… Вы собирались сломить с нас десять тысяч, потом уехать и провернуть это где-нибудь еще. И так – до бесконечности. Кто-то же должен был принять меры…

Перевел с английского А. Шаров

Мардж БЛЕЙН

МОИ КОМПЛИМЕНТЫ

ШЕФ-ПОВАРУ

Я – повариха. Chef extraordinaire^[3]. Из тех немногих, кто знает, что первее – курица или яйцо. Разумеется, курица. Яйца идут на десерт, к примеру, в суфле.

Кто мог подумать, что открытый мной ресторан будет пользоваться таким успехом? А мне придется иметь дело с мужчиной в черном костюме? Только не я. Я никогда не верила, что такие, как Большой Чарли, существовали в реальной жизни.

Готовка – моя страсть. С самого детства. У меня есть фотография: мне пять или шесть лет, я стою на стуле и помешиваю на плите соус «бешамель». Подростком я взяла на себя все семейные обеды: на Рождество, День благодарения, дни рождения. А родственников зачастую собиралось больше десяти. Уже тогда я придумывала собственные рецепты для десертов, соусов, необычные сочетания пряностей.

Потом была учеба в «Кордон Блэ», в Париже, где я оказалась самой молодой студенткой. Практику я проходила в в четырехзвездочном ресторане «Пари Нюи» (я могла бы рассказать об их кухне, но это другая история). Я могла получить работу во Франции: в Париже, на Ривьере, в старинном городе Каркассоне. Но меня замучила тоска по родине. Я хотела вернуться в Америку, посмотреть, удастся ли мне начать все с нуля.

Обратный путь обернулся триумфом. Мне предложили бесплатный проезд на «Куин Элизабет II» в обмен на несколько лекций и практических занятий по новинкам кулинарии. Слушатели, среднего возраста, в основном дамы, охали и ахали над моими блюдами, записывали каждое мое слово. На все это уходило три, максимум четыре часа в день. Остальное время принад лежало мне.

На корабле я и встретилась с Майком. Он тоже возвращался в Штаты, прослужив два года в «Корпусе мира» в Северной Африке. Можно сказать, мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Есть что-то особенное в первом взгляде. Мы не расставались ни на минуту. Майк даже зачастил на мои лекции, хотя не отличал ножа для резки овощей от того, которым снимают с костей мясо. Мы вместе завтракали, обедали и ночами делили мою каюту первого класса. К концу путешествия мы знали, что не разлучимся никогда.

На нас сразу обрушилась масса дел: поиски квартиры, знакомство с родственниками, свадьба. Майк поступил на работу в Департамент социальной защиты. Сказал, что работа такая же, что и в Африке, только здешние его подопечные смотрели телевизор и знали, чего они себя лишают.

А вот мне найти работу оказалось сложнее, чем я предполагала. В большинстве ресторанов на кухнях царствовали мужчины. В одном мне предложили место официантки. Мне, которая готовила суфле принцессе Грейс. Наконец, меня взяли помощником в кондитерский цех «Ле Муле». Но я не ставила перед собой цели стать старшим поваром кондитерского цеха или шеф-поваром «Ле Муле». Нет, я хотела открыть свой ресторан. Маленький, но элегантный. Где я могла бы экспериментировать, придумывать новые кушанья, получать удовольствие, одновременно зарабатывая на жизнь.

К счастью, Майк разделял мои мечты. Первый год мы экономили на всем, вкладывая каждый цент в «ресторанный фонд». А в свободное время прочесывали город, искали подходящий район: вдали от проторенных дорог, где за аренду не драли три шкуры, но достаточно респектабельный, чтобы было кому ходить в ресторан. Обращались к риэлторам, откликались на газетные объявления.

Зачастую выставленный на продажу «ресторан с давними традициями» оказывался обычным гриль-баром. Случалось, что вместо посетителей в зале кишели тараканы.

Наконец мы нашли то, что хотели. В районе пустовало немало квартир и помещений под магазины, но рядом открылась художественная школа. И преподаватели уже покупали неказистые с виду, но добротные дома, реконструируя их под свои нужды.

Подготовительный период прошел не без трудностей: то не показывались рабочие, то поставщик «забывал» привезти плиты.

Наконец, мы укрепили вывеску над окном-витриной: «РЕСТОРАН РОШЕЛЬ». Большими буквами: Я-то хотела назвать наш ресторан «Розалинда» или «Клодин», вызывая ассоциации с Францией, но Майк не хотел об этом и слышать. Он настоял на своем, и ресторан назвали именем шеф-повара. Почему только родители не подумали, как будет смотреться мое имя на вывеске, когда называли меня Рошель!

Майк ушел из Департамента социальной защиты. Он взял на себя обязанности менеджера, я – повара, так что нанимать пришлось только официантку и поваренка. Мы полагали, что на их жалование выручки хватит. Если, конечно, появятся посетители. А если нет? Я старалась об этом не думать.

Скоро выяснилось, что наша клиентура состоит из пожилых людей, студентов и преподавателей, проживающих поблизости. Пожилые жаловались больше всех и не перебарщивали с похвалами. Студенты не располагали большими деньгами, но ценили вкусную еду. Преподаватели, в большинстве пары от тридцати до сорока лет, могли позволить себе хороший обед и, к счастью для нас, зачастили в «Рошель».

Вот почему я сразу обратила внимание на мужчину в черном костюме, вошедшего в зал. Мы только что открылись, и я, как обычно, проверяла столы, дабы убедиться, что все в порядке.

Он остановился у входа, с дымящейся сигарой во рту, не замечая плаката: «БЛАГОДАРИМ ВАС ЗА ТО, ЧТО ВЫ НЕ КУРИТЕ». (Курение я запретила сразу. Ненавижу рестораны, где запах дыма портит аромат кушаний. Для желающих покурить мы отвели специальное помещение. Там они могли выпить и стакан вина. И до появления мужчины в черном в основном зале никто не курил.) Лет пятидесяти, высокий, широкоплечий, в модно пошитом костюме. Что-то в нем показалось мне странным. Возможно, шляпа. Я даже подумала, что он забрел сюда по ошибке.

– Извините меня, сэр. – Я подошла к нему. – В обеденном зале курить нельзя.

Он меня словно и не услышал.

– Я хочу поговорить с хозяином, – хрипловатым басом заявил он. Покрой его костюма подчеркивал ширину плеч.

– Извините, но здесь не курят. Нам придется выйти отсюда.

Он перекатил сигару в уголок рта.

– Я же сказал, с хозяином.

– Я – хозяйка. – Я старалась выдержать приятный тон. Не хотелось сразу отпугивать потенциального посетителя. – Пройдемте в холл или в мой кабинет. – И повернулась, надеясь, что он последует за мной. Собственно, ничего другого ему и не оставалось.

Я села за стол, пододвинула к нему пепельницу, руки положила на колени, чтобы он не видел, как они дрожат.

– Так что вам угодно? – спросила я.

– Ты действительно хозяйка?

Я кивнула.

– Приятно познакомиться. – Он скорчил гримасу, которая, возможно, означала улыбку. – Я видел, что здесь идет ремонт. Решил пожелать вам удачи на новом месте. Сколько вы уже работаете? Три-четыре недели?

– В воскресенье будет четыре, – ответила я. – Вы живете неподалеку?

Он вновь сунул сигару в рот, затянулся, выпустил струю дыма, пусть и не прямо мне в лицо, но в мою сторону.

– Да, я здесь живу. С рождения. Неужели никто не сказал тебе о Большом Чарли?

– Нет, – покачала я головой. От табачного дыма мне стало не по себе. А может, от его бесстрастного голоса. Я уже понимала, что его появление здесь – никакая не ошибка.

– Так вот, я – Большой Чарли. Это моя территория. Я тут приглядываю за всеми, я и мои парни. При необходимости одалживаем деньги. Следим за порядком на улицах. Чтобы никто не разбил вашу витрину и не ограбил вас, когда в половине одиннадцатого вечера вы несете выручку в банк.

По моему телу пробежала дрожь. Откуда он знал об этом? Наверное, следил за мной. Или посадил мне на «хвост» одного из своих парней.

Он вновь улыбнулся.

– Мы приглядывали за вашим заведением, чтобы понять, как у вас идут дела. Молодая пара, начавшая свое дело. Я рад, что выбрали именно наш район. Я слышал, и готовят здесь вкусно. Необычно, но вкусно. Надо бы как-нибудь попробовать.

– Надеюсь, что попробуете, – просияла я.

– И происшествия нам не нужны. Разбитое окно, сломанная рука, пожар на кухне, не так ли?

– Разумеется.

– Естественно, зачем лишние хлопоты в самом начале пути. Если все пойдет наперекосяк, вам, возможно, придется закрыть ваше заведение. Такое случилось с сапожником на Пятой улице.

Опять я задрожала. Представила себя со сломанной ногой или рукой, даже пальцем. А если они изобьют Майка?

– Вот мы и будем вас охранять. Я приставлю к вашему ресторану своего человека. Витрины останутся в целости. Выручку вы донесете до банка. Если возникнут проблемы, милости прошу ко мне. Большому Чарли. Это входит в условия сделки.

От табачного дыма и его слов голова шла кругом. Рэкет! Большой Чарли хотел охранять меня от Большого Чарли. Только этого нам сейчас и не хватало. Мы едва сводили концы с концами.

– М-м-м-м. И сколько это будет нам стоить? – смиренно спросила я.

Он откинулся на спинку стула.

– Пятьсот долларов в месяц.

Я ахнула.

– Столько я заплатить не смогу.

– Сможешь. Может, не сейчас. Но, когда встанете на ноги, наверняка. Послушай, я не собираюсь подрубать сук, на котором вы сидите. Даю вам пару недель на разбежку. А за деньгами приду в конце следующего месяца. Как насчет этого?

За месяц мы действительно могли, встать на ноги, подумала я. Мы рассчитывали, что выручка составит от одной до двух тысяч в месяц. Если отдать пятьсот долларов, прибыли не будет вовсе. Мне требовалось время, чтобы подумать, найти способ нейтрализовать угрозы Большого Чарли. Я не имела права на ошибку. Но он не собирался уходить без моего ответа.

Наконец, я встала из-за стола.

– Мне надо на кухню. Мой помощник один не управится. Останетесь пообедать?

Поднялся и он, после очередной затяжки.

– Пожалуй. Посмотрю, так ли хороша здешняя стряпня.

– Сигару, пожалуйста, оставьте здесь, – твердо заявила я. – В зале у нас не курят.

Майк понял, что я расстроена. Вопросительно изогнул бровь, когда я проходила мимо, но объяснять времени не было. Следующие два часа я колдовала на кухне, но Большой Чарли не выходил у меня из головы. Что делать? Платить? Рискнуть? Решения не находилось.

Время от времени я выглядывала в зал. Большому Чарли обед понравился. Он одобрительно кивнул, съев дораду в миндальном соусе, и улыбнулся, попробовав торт с яблоками.

Когда подали кофе, он полез за сигарой, но, должно быть, вспомнил мои слова, и она осталась в кармане. Чек я принесла ему сама.

– Что скажете?

– Очень хорошо. Еда потрясающая. Становлюсь вашим постоянным клиентом. – Он вытащил толстую пачку купюр, заплатил по счету и оставил более чем приличные чаевые Марии.

Надо сказать, что угроза Чарли бизнесу не повредила. Потому что я становлюсь к плите, когда нервничаю. И на следующий день я придумала три разновидности моего основного паштета. Но решения не нашла.

Когда Большой Чарли пришел в следующий раз, я сама приняла у него заказ, как у самого уважаемого клиента. Порекомендовала «Эскалоп охотника», одно из моих новых фирменных блюд. Его следовало назвать «Эскалоп Большого Чарли» потому что он не выходил у меня из головы, когда я придумывала это блюдо.

– Восхитительно, – прокомментировал Большой Чарли, покончив с эскалопом. – Никогда не ел ничего подобного. Что это было?

– Телятина. Грибы, помидоры и винный соус с придуманным мною сочетанием трав.

– Ага. Мама готовила что-то такое. Только называла это блюдо «скаллопини». Когда я был маленьким, оно мне не нравилось. Но то, что творите вы… – Он поцеловал два пальца и поднял их вверх. – И цены разумные. – Он наклонился ко мне. – Могли бы брать и больше. На три-четыре доллара с порции. Тогда и со мной расплатились бы без труда.