Текст книги "Искатель, 2002 №7"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Андрей Левицкий,Сергей Борисов,Мардж Блейн,Билл Бикелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– Мой брат – хороший шаман, – возразил тот, кто шел по туннелю. – Он не мог опоздать, это ты добирался долго.

00.00. Вот теперь – полная тьма. И шаман пришел.

– Долго, долго ты добирался, – бормотал бокор. – Если бы они не передрались, пришлось бы вмешаться… Старый, а? Ха! – обозлившись, он потрясал кулаком. – Любители, вот вы кто. Кто так готовит операции? Почему старый? Кто из вас, любителей, видел единственного посвященного сантерии этой страны? А кто из вас изучил место, куда отправлялся? Если бы вы знали, что никто никогда не позволит ремонтнику разгуливать по туннелю в одиночку, только втроем – смотрели бы на труп другими глазами.

Когда он готовил все это, его ученик смог быстро устроиться рабочим на нужный участок. Достать «Хи-тари макан» из скважины и спрятать его в коробке недействующего телефона было просто. Хотя ученик не догадывался, что потом именно его кровь бокор собирался использовать, чтобы снять защиту манускрипта. И уж тем более он не знал, что авария поезда убьет его.

Энергия переполняла чресла. Он чувствовал, что надо вернуться и зайти к пригласившей его в гости новой сотруднице – он хотел ее, очень хотел. Он вообще хотел сейчас всех женщин мира. Это черная, злая энергия делала его таким ненасытным. И она привлекала к нему женщин. Женщины не такие тупоголовые чурбаны, как большинство мужчин. Они-то чувствуют тоньше, под узкими плечами и впалой грудью они видят эту энергию.

Выйдя из туннеля, он прямо с рельс вспрыгнул на ограждающие мост перила и исподлобья огляделся. В темном небе не было видно звезд, широкая река не несла свои воды под мостом, не перемигивались огоньки на холмах. Мир, как старая картина, подернулся пленкой патины и замер ровно на час. Это было секретное время, двадцать пятый час суток, время тех, кто владел силой – и кем владела сила, – время, когда стрелка вселенского метронома, страшной темной башней протянувшаяся в облака, застывала в верхнем положении. Мгновение-на-грани-суток, длящееся целый час, тайное время, в котором не жил никто, кроме тех, кто знал его секреты.

Стоя на перилах в мертвой тишине двадцать пятого часа он перекусил бычью жилу и развернул пергамент. Легба, Владыка Перекрестков, парил над ним, тихо посмеиваясь, – шутник, триксет, ему и положено было смеяться. Это он обманул когда-то Олодумаре, Создателя Сфер, и спрятал «Хитари макан» под холмами.

Бокор вгляделся в карту континентов, которую древний предсказатель, живущий еще в те времена, когда континенты имели другие очертания, предвидел очень точно. Четыре точки было отмечено там. Предстояло много работы – найти стихийные элементы, собрать их воедино и провести последний ритуал. Буквы лянгажа, сакрального языка, произошедшего от шипения Данбалала, великого змея, старейшего среди Лоа, тянулись жутковатой вязью, обозначая места, где спрятаны элементы. Просто так они не дадутся в руки. Чтобы снять защиту, нужна будет кровь, багровые реки крови, и огонь, и вода, и воздух.

– Кровь и огонь обеспечим мы, Легба, – пробормотал он. – Воду обеспечат пожарные, а воздух – сама атмосфера…

– Как скажешь, мой конь, – откликнулся Легба.

Карта была общая, но те строения, где впоследствии спрятали элементы, предсказатель обозначил крупными символами. Здесь была башня-игла из столицы страны, соседней с Самым Независимым Государством, была какая-то каменная кошка рядом с миниатюрными треугольниками-пирамидками, а на другом континенте – две стоящие рядом очень высокие башни и здание в виде пятиугольника.

Следовало начать с того, что располагалось ближе, – с башни-иглы. С нею будет легче.

Более сложные операции потребуют очень тщательной подготовки.

– Постепенно, – сказал Легбе бокор. – Будем работать постепенно.

Сергей БОРИСОВ

ДЕЛО О ТРЕХ ТРУБКАХ

«ТРУДНО БЫТЬ КОНАН ДОЙЛОМ

(история одной мистификации)

Десять лет назад я стал классиком. Не корысти ради, а токмо волею обстоятельств, главным из которых было после-гриппозное состояние.

Грипп накатывает на Москву каждую зиму, но до поры меня миловал. По правде сказать, я даже думал, что люди, подхватившие эту заразу, преувеличивают свои страдания. Ахают, охают… Вместо того, чтобы книжки читать. Поэтому, когда у меня запершило в горле и засвербило в носу, я обрадовался: ну, теперь отдохну, поваляюсь, начитаюсь вдосталь.

Ничуть не бывало. Несколько дней я лежал мокрый как мышь, пил клюквенный морс и путал день с ночью. Однако в конце концов грипп отступил от моего бренного (тогда я понял, что оно бренное) тела. Пару дней я тупо пялился в «ящик», а потом стал чередовать это занятие с чтением. Читал же я давно намеченное к повторению – «Братьев Карамазовых» Достоевского. А когда закрыл последнюю страницу – сюрприз: по телевизору фильм Ивана Пырьева по этой книге. Тут-то все и произошло. А именно: кино, ясное дело, все в точности передать не может, поскольку ограничено и временем, и выразительными средствами, однако кое-какие вещи подчеркнуть в состоянии. Например, шероховатости сюжета, которые в романе не так уж важны и почти не заметны.

Я вновь схватился за книгу, потом – за ручку, и в два дня написал рассказ «Смерть русского помещика». Дескать, сидят Шерлок Холмс и Уотсон (писать следует так, если следовать первым переводам Конан Дойла) у себя на Бейкер-стрит и беседуют о романе Федора Михайловича. Уотсон все вопросы задает, а сыщик льет на доктора ушаты холодной воды, доказывая цитатами из книги и логическими умозаключениями, что Карамазова-старшего мог убить любой из его сыновей, даже такой кроткий на вид Алеша. А чтобы рассказ приобрел необходимую достоверность, я снабдил его множеством ссылок, в том числе на тот «неоспоримый» факт, что, приехав в Лондон (было), Достоевский, гостя у Герцена (было), встретился там с представителями семейства Холмсов (не было и быть не могло) – папой-Холмсом и его отпрысками, Май-крофтом и Шерлоком.

Короче, повеселился я от души и тем бы мои конандойловские штудии закончились, не приди мне мысль показать написанное друзьям из газеты. Они прочитали, похвалили сдержанно и предложили устроить конкурс, опубликовав рассказ под именем сэра Артура (я – переводчик-изыскатель) и задав читателям вопрос: отчего данное произведение так долго не могло увидеть свет?

Дернул черт согласиться! Однако сделанного не воротишь. Рассказ был напечатан, провокационный вопрос задан. И полетели письма. Чего в них только не было: «неудачная вещица», «голословные рассуждения». К чести читателей, многие сообразили, что имеют дело с подвохом, что их намеренно вводят в заблуждение. За что эти «многие» и были премированы.

Конец конкурса – не конец истории. Через год мое творение появилось в сборнике детективных рассказов, потом в свежеизданном собрании сочинений Артура Конан Дойла – и пошло-поехало. Одно собрание, другое, третье, сборник тут, сборник там, газеты, журналы, наконец, Интернет. Я звонил, объяснял, требовал извинений передо мной, читателями и памятью английского писателя. Иногда извинялись, иногда платили гонорар как переводчику, но чаще отделывались молчанием.

Вот так я стал классиком. Но урок из происшедшего вынес. Главный из них – не пытаться мистифицировать читателя. Во избежание! И на протяжении многих лет, без малого сотни рассказов и десятка повестей мне это удавалось. Но потом тучи вновь сгустились…

Дело в том, что благодаря «Помещику» я познакомился с людьми удивительными! Они меня приметили, приветили и буквально понудили вновь вернуться к, казалось, навсегда оставленной теме. И я написал повесть «Дело о трех трубках», учтя возможные негативные последствия и, надеюсь, благополучно избежав их.

Повесть эта о романтиках. Иначе не назвать людей, делом жизни поставивших восхваление гения Великого Детектива. Бессмертного гения, ибо, по их глубочайшему убеждению: 1. Шерлок Холмс и доктор Уотсон – реальные личности; 2. они доныне живы и здоровы; 3. сэр Артур Конан Дойл всего лишь литературный агент, посредством которого были преданы гласности записки доктора Уотсона; 4. эти записки, то бишь четыре романа и пятьдесят шесть рассказов, есть «сакральные тексты», которые не подлежат критике, но лишь благоговейному осмыслению. Остальные пункты кодекса, которому следуют члены таких объединений, как «Нерегулярная армия с Бейкер-стрит» в Нью-Йорке, «Собаки Баскервилей» в Чикаго, Лондонское, Парижское, Уральское холмсианские общества оставим за скобками, отметим лишь, что они столь же непререкаемы.

Усилиями этих подвижников увидели свет такие примечательные книги, как энциклопедия «Шерлокиана» Джека Трейси и псевдомемуары «Я, Шерлок Холмс» М. Харрисона, где доказывается, в частности, что Холмс родился 6 января 1854 года и в этот день стоял сильный мороз.

Это стараниями «холмсианских» обществ в Англии и Европе немало мемориальных мест, связанных с Великим Детективом, ставших объектами паломничества сотен тысяч туристов, для которых Шерлок Холмс «живее всех живых». И в этом все же прежде всего заслуга «агента» Конан Дойла, о котором Кристофер Морли, глава «Нерегулярной армии», однажды сказал: «Это абсурд, что Конан Дойл возведен только в дворянское достоинство, его следовало причислить к лику святых».

Я не столь категоричен, однако что-то в этом есть… И потому мои скромные литературные опыты в этой области прошу рассматривать как овеществленный знак глубочайшего уважения к истинным благодетелям человечества – сэру Артуру Конан Дойлу и Шерлоку Холмсу, эсквайру.

Пальцы ухватили кожу, оттянули, повернули. Я замычал, охнул и оставил руку в покое. Значит, это не сон! И эта рукопись, и эти строчки: «Вы полагаете, Уотсон, что эта задача по плечу мне и только мне? – Холмс поджал и без того тонкие губы. – Лестно слышать столь высокое мнение о своих способностях. Но должен заметить, что вы явно недооцениваете того же Лестрейда».

Я встал и подошел к окну. По Бейкер-стрит ползли автомобили. Сполохи реклам дрожали на мокрых от дождя стеклах. Где-то вверху стрекотал полицейский вертолет, иным средствам воздухоплавания полеты над Лондоном запрещены. Положительно, за окном был наш век – ХХ-й, его финишные годы – 90-е.

Я вернулся к столу и с какой-то даже опаской взглянул на ветхие листы, исписанные стремительным уверенным почерком. Нет, не может быть! Это все подстроено. Кто-то решил меня разыграть. Кто? Зачем? С какой стати?

Приказав себе успокоиться, я стал перебирать в памяти события, предшествующие моему приезду в Лондон и последовавшие за ним.

Полгода назад, посылая статью «Дедуктивный метод Шерлока Холмса и его влияние на развитие криминалистики», я думать не думал, что итогом этой авантюры станет не только публикация в узкоспециальном журнале с микроскопическим тиражом, но и учтивое приглашение на конференцию, посвященную творчеству Артура Конан Дойла и столетию со дня публикации рассказа «Последнее дело Холмса», в котором Великий Детектив «гибнет» в пучине Рей-хенбахского водопада. В конце письма необидно подчеркивалось, что расходы на дорогу и проживание приглашающая сторона берет на себя. Надо ли говорить, что я не замедлил с согласием и засобирался в дорогу.

И вот я в Лондоне. Все, как ожидалось: сырость, туман и чопорные джентльмены с постными лицами. Чопорность, однако, не отменяла обходительность. Внимание, которого я удостоился, было неожиданно, а оттого вдвойне приятно.

Ту неделю, в которую предстояло уложиться конференции, иногородние участники вольны были жить в ими самими выбранном месте. Роскошному, но безликому «Хилтону» я предпочел небольшой пансион на… конечно же, на Бейкер-стрит. Узнав о моем выборе, казначей конференции одобрительно наклонил консервативно напомаженную голову и выдал необходимую сумму.

Хозяйка пансиона, миссис Носдах, оказалась женщиной лет преклонных, но удивительной бодрости. Она проводила меня в комнату, одарила комплиментами Россию и русских и, уведомив о времени обеда, удалилась, полная достоинства и гордости за свое владение.

Комната мне понравилась. Викторианский стиль! Грузный комод, массивная кровать, умывальник с ширмой, кресло перед камином, рядом с которым сложены торфяные брикеты. К стене приткнулся стол на гнутых ножках – выходец из прошлого столетия. Очевидно, правильнее было бы назвать его бюро: деревянная решетка в ладонь высотой ограждала столешницу, упираясь в баррикаду из ящиков и ящичков, предназначенных для хранения писем, документов, чеков и счетов.

Я не без удовольствия ощутил дуновение старины, распаковал чемодан и уселся за стол, вооружившись папкой с докладом. Я собирался кое-что в нем подчистить, однако голова была пуста, а если изредка и попадались разновеликие мысли, они не имели ни малейшего отношения к моему грядущему выступлению на конференции. Возможно, это было следствием излишне резкой смены государств и климата, часовых поясов и сервиса. Как бы то ни было, работать я не мог. Пребывая в бесплодной задумчивости, я провел рукой по столбикам решетки, пальцем пошевелил вензель на одном из ящиков. И тут…

Раздался щелчок, за ним какой-то сухой треск, и один из ящичков выдвинулся из «баррикады». Задняя стенка его откинулась, и моему взору предстал пакет.

Увы, я не уловил аромата тайны. Вместо того чтобы оценить по достоинству романтическую сторону происходящего, я таращился на пакет и пытался сообразить, что мне теперь делать. Логичнее всего было бы найти миссис Носдах и сообщить о случившемся, но я поступил по-другому – взял пакет.

«Читать чужие письма – гнусность», – пенял я себе и тут же усмирял потревоженную совесть. Во-первых, клапан не заклеен и не залит сургучом. Во-вторых, содержимое пакта явно письмом не является. Впрочем, даже если бы было иначе, я все равно не устоял бы перед искушением заглянуть внутрь. Потому что на пакете тонким пером были нарисованы пляшущие человечки. Те самые!

Несколько хрустнувших на сгибах листов были убористо заполнены словами. На первом листе значилось: «Красная черта». Я пробежался глазами по строчкам. Господи! Передо мной был неизвестный рассказ сэра Артура Конан Дойла. Незаконченный рассказ. Рабочие наброски.

Я плюхнулся в кресло и стал читать, в тот момент совсем не думая о том, что это – розыгрыш, таящий в кажущейся невинности какой-то умысел. Ведь чудес не бывает!

Читал я с полчаса, местами с трудом разбирая англоязычную скоропись. Отложив последний лист, я окинул взглядом комнату. Вурдалаки не спешили ко мне со скрюченными в нетерпении пальцами. Вампиры не скалили зубы. Не колыхались привидения, не скреблись тролли под половицами, не пищали под потолком летучие мыши. Ничего этого не было, как не было и другого – волооких красавиц, райских кущ и прочих приятных вещей. В общем, ничто не говорило о том, что я пребываю в кошмарном или, напротив, сладостном сне. А как насчет самого обыкновенного?

Я закатал рукав и что есть силы ущипнул себя, желая проснуться. Но я не спал. Это ж надо!

* * *

Отложив до поры вопросы, кому и для чего понадобилось устраивать весь этот цирк, я вновь устроился за бюро, чтобы подвергнуть рассказ более тщательному изучению. Откуда начнем? Хотя бы отсюда. Холмс говорит, что Уотсон не отдает должного инспектору Лестрейду, и тот отвечает:

«– Полноте, Холмс! У этого человека с лицом хорька только и умения, что мгновенно выхватывать револьвер. Порой я вообще сомневаюсь, что он способен к мыслительным упражнениям. Посему и убежден, что с этим делом справитесь только вы!

– А вы, Уотсон? Вы уже признали себя побежденным?

– Я?

– Да, вы. Знаете, Уотсон, вы не перестаете меня удивлять. Обладая суммой фактов, необходимых для правильного вывода, и зная основы метода, способного привести вас к этом выводу, вы тем не менее опускаете руки и смиренно признаете свое бессилие решить не такую уж сложную задачу. Право же, мне потребовалось меньше времени на разгадку, нежели вам на изложение обстоятельств дела. Воистину, нетренированный мозг подобен почве, на которой не произрастает ничего, кроме плевел.

Холмс замолчал, раскуривая трубку, а потом спросил озабоченно:

– Надеюсь, мои слова не показались вам чересчур резкими?

– Уж не хотите ли вы сказать, – с недоверием произнес я, – что вам известен убийца Генри Райдера?

– Именно так! – Холмс, как мне показалось, снисходительно наклонил голову. – Эта задачка всего лишь… на три трубки.

– Постойте, – по-прежнему недоумевая, сказал я. – Но вас же не было на Кенсингтон-роуд, вы не видели места происшествия, не знакомы лично с действующими лицами этой трагедии. В вашем распоряжении те же факты, что и у меня. Но я далек от того, чтобы утверждать, что они абсолютно точны, тем более я не осмеливаюсь заявить, что они исчерпывающи.

– А вот у меня, – попыхивая трубкой, вымолвил Холмс, – нет сомнений в их точности. Ваше дарование литератора вкупе с врожденной скрупулезностью тому порукой. Вы так красочно поведали об увиденном и услышанном, что, признаюсь, у меня возникло ощущение, будто это я побывал на Кенсингтон-роуд, что это я сопровождал инспектора в поездках по городу, что я тоже был рядом с Лестрейдом во время допросов Вэнса и Гатлера. Так что о точности можете не беспокоиться. Что же касается полноты фактов, то количество их не всегда обусловливает качество. Нередко подробности, сами по себе достойные внимания, поскольку ничто в этом мире не бывает лишним, тем не менее не являются сколько-нибудь существенными при рассмотрении того или иного дела. Данный случай – подтверждение тому. Вот почему я сказал вам, Уотсон, что мы имеем все необходимое для вывода. И я этот вывод сделал.

На мой взгляд, Шерлок Холмс вполне мог обойтись без этой лекции. Благодаря десяткам дел, в которых мне довелось ему ассистировать, я уже вырос из прописных истин. Но должен сознаться, кое-что в этом монологе показалось мне по-настоящему интересным – та его часть, где мимоходом упоминались мои литературные способности.

Я выдержал паузу, дабы не выказать обуревавшее меня нетерпение, тоже раскурил трубку и только после этого спросил:

– Кто же убийца?

Холмс лукаво прищурил правый глаз.

– Гатлер?

– Сегодня я намерен ограничить себя в словах, – сказал Шерлок Холмс и прищурил глаз левый.

– То есть?

– Мне хочется, чтобы вы сами пришли к правильному решению. Но заверяю вас, что, если потребуется, я к вашим услугам.

– Потребуется, – проворчал я.

– Ну, смелее! – Холмс и успокаивал, и подбадривал меня. – Итак?

– Итак… – машинально повторил я. – Неужели вы думаете, что я справлюсь?

– Давайте попробуем. Вернемся к началу. Сегодня часов в одиннадцать к нам примчался Лестрейд. Миссис Хадсон проводила его наверх. Инспектор огорчился, узнав от вас, что в ближайшие часы меня не будет, так как я в гостях у Майкрофта. С отличающей его развязностью Лестрейд развалился в моем кресле и, полуприкрыв веками бегающие глаза, сказал…».

Так как я читал рассказ не первый раз, то знал, что именно сказал Лестрейд. Но убедиться в том, что память меня не подводит, что инспектор сказал в точности то, что написано, а не что-то другое, мне не удалось. Меня прервали. Где-то ударили в гонг, и пансион миссис Носдах наполнился вибрирующим звуком, призывающим к обеду. Звуки гонга еще дрожали в воздухе, а я уже все решил – решил умолчать о своей находке. Пока.

* * *

Не люблю, когда человека уподобляют плодам и продуктам. Я имею в виду расхожие фразы, что все мы – продукт своего времени, что все в нас – плоды воспитания. И это при том, что я не являюсь сторонником ортодоксальной теории наследственности, – генетиков я уважаю, просто… не нравится мне это. Хотя приходится признать, что, как всякий постсоветский человек, я подвержен дурацким сомнениям, нашпигован стереотипами и мучим комплексами.

В чем спускаться к обеду? Господи, а вдруг здесь, в этом доме, принято облачаться в смокинг? Или во фрак? Однако, чтобы надеть, смокинг (или фрак) неплохо иметь! А в моем распоряжении только однобортный костюм, хотя и вполне приличный. Значит, так тому и быть.

Я привел себя в порядок. Одернул лацканы, смахнул пушинку с плеча. Готов!

Готовый снести насмешливое удивление – эва, русский пентюх, без смокинга (без фрака)! – я спустился вниз.

Нервничал я напрасно. Люди, собравшиеся у стола и занимавшие друг друга беседой в ожидании приглашения к трапезе, одеты были если не по-домашнему, то уж во всяком случае не для банкета. Это не могло меня не порадовать, и я тут же воспрял духом.

– Джеймс Форетт.

– Урсула МакДоул.

– Стивен Карпински.

– Элвис Баум.

Считая миссис Носдах, я был шестым.

Хозяйка пансиона предложила всем занять свои места. «Свои» – потому что на столе лежали глянцевые карточки с тщательно выписанными именами присутствующих. Определив свое место, я сел, положил на колени салфетку и повернулся к Урсуле Мак-Доул.

– Позвольте предложить вам вина.

Все ли я правильно делал, нет ли – этого увидеть в глазах девушки я не сумел. Ладно, самое верное – держаться естественно. Даже если кому-то это и покажется комичным.

– С удовольствием, – улыбнулась моя соседка. Ей едва ли было за тридцать. Неброской расцветки свитер, твидовая юбка и туфли на низком каблуке не прибавляли ей лет, как раз наоборот, каким-то чудесным образом подчеркивали ее молодость и спортивность. Льняные волосы, открытый взгляд голубых глаз, чуть-чуть обветренная кожа – Урсула МакДоул была воплощением телесного здоровья и душевной бодрости.

Человек справа от меня являл ей полную противоположность. Прежде всего потому, что был мужчиной. К тому же Джеймс Форетт был дряхл. Руки его дрожали, как у завзятого алкоголика, а лысый череп покрывали коричневые старческие пятна, над которыми паутинками витало не больше десятка упорно споривших со временем волосков. Черный сюртук, слегка порыжевший от носки и лет, сидел на нем безупречно. Чепуха, конечно, но у меня возникло подозрение, что престарелый мистер Форетт затянут в столь же древний корсет, – иначе как с помощью китового уса в таком возрасте сохранить столь величественную осанку невозможно.

– Никогда не имел удовольствия обедать с русскими, – прошепелявил он, поднимая на меня бесцветные рыбьи глаза, в которых не было и намека на симпатию.

– Не могу сказать того же об англичанах, сэр, – ответствовал я. Джеймс Форетт мне не понравился.

Стивен Карпински, сидящий напротив, прыснул и покраснел, устыдившись своей несдержанности. Это был коротко стриженый парень лет девятнадцати в рубашке с распахнутым воротом. В дальнейшем я понял, что довольно расхлябанный внешний вид, смешливость и общая несерьезность не соответствуют внутреннему содержанию: Стивен изучал право в Кембридже, одновременно на практике постигая премудрости юриспруденции в конторе известного лондонского адвоката.

Миссис Носдах, представляя мне Карпински, ненавязчиво дала понять, что благоволит юноше. Сейчас же, после его смешка, взгляд ее был суров.

– Еще сыра, Стивен? – холодно спросила она.

– Спасибо.

– Спасибо – да, или спасибо – нет?

– Нет.

Глаза Карпински, прятавшиеся за длинными пушистыми ресницами, продолжали искриться весельем. Я подумал, что человек, умеющий смеяться, заливаясь при этом девичьим румянцем, наверняка хороший товарищ.

– Позволительно ли будет поинтересоваться, что привело вас в Лондон?

Мне показалось, Элвис Баум задал вопрос исключительно для того, чтобы, пустив беседу в новое русло, разрядить вдруг ставшую достаточно напряженной атмосферу за столом. Хотя он не был похож на чувствительную личность – напротив, эдакий «белый воротничок», требующий от окружающих высокой оценки своего статуса. Абсолютно спокоен и безгранично уверен в себе. Однотонный пиджак, неброская сорочка, галстук с эмблемой частной школы. Все свидетельствовало об уравновешенности мыслей и желаний, которых, должно быть, у него было не так уж и много – строго «по плечу».

Да, вопрос был задан не из интереса, а из желания вернуть учтивое безразличие нашему разговору. А еще в голосе мистера Баума слышались покровительственные нотки. Очевидно, он до сих пор считал Лондон «городом городов», где вершатся судьбы мира. И для него было естественно, что сюда стекаются люди со всего света. Даже из России.

Я кратко изложил причины, приведшие меня в столицу некогда могущественной империи, ставшей ныне всего лишь одной из ведущих держав. Мое сообщение возымело неожиданно сильный резонанс.

– Вы занимаетесь творчеством Конан Дойла? – удивленно переспросила Урсула МакДоул.

– И правильно делаете! – подал голос Джеймс Форетт, клацнув вставными челюстями.

– Шерлок Холмс – наше национальное достояние, – внушительно произнес Элвис Баум. – Как и…

– …колонна Нельсона, – подсказал Карпински. – И Вестминстерский дворец.

– Стивен! – Миссис Носдах укоризненно тряхнула седыми кудельками, сквозь которые просвечивала кожа. – Впрочем, вы правы: как Вестминстерский дворец. Мистера Холмса знают во всем мире.

– И любят во всем мире, – добавил я, поклонившись хозяйке.

– И будут любить! – изрек мистер Баум. – Он настоящий британец.

– Любят не за гражданство, – возразила Урсула, насколько я понял, вложив в слова толику иронии. – И не за национальность. Любят за человеческие качества.

– Именно это я и имел в виду, – отрезал Баум. – В Холмсе сконцентрировано все лучшее, что отличает английский характер.

Я счел нужным поддержать девушку.

– В жилах Холмса текла и французская кровь – его бабка была сестрой художника Верне, хотя прежде всего он – потомок сквайров, создававших историю и благосостояние вашей прекрасной страны. И все же, полагаю, любят его не за это (Стивен опять хихикнул), а потому, что люди видят в нем человека, восстанавливающего порядок, преследующего и наказывающего подлецов и негодяев, защищающего обиженных и оскорбленных. Они и сами были бы не прочь записаться в герои, но дефицит способностей и стойкости не позволяет им уподобиться своему кумиру. Шерлок Холмс – идеал, и если бы сейчас какой-нибудь литературовед вдруг доказал, что Холмс не англичанин, а, скажем, датчанин, это не замутнило бы его лик и не сказалось на всеобщей – всемирной и вневременной! – любви к нему. Возможно, я излишне многословно излагаю свое мнение, мистер Баум, но феномен Великого Детектива… Эта тема давно меня волнует. Она горячит кровь.

Элвис Баум посмотрел на своих соотечественников, оценивая эффект, произведенный моей речью, потом взглянул на меня:

– Ваша восторженность приятна и достойна уважения. Что касается количества слов… Фигура мистера Холмса предполагает именно такое отношение, так что нет нужды отмерять слова на аптекарских весах.

– Вы прекрасно говорите по-английски, – отметила миссис Носдах.

Я улыбкой поблагодарил за комплимент.

– Язык Остин и Троллопа. Великолепный в своем консерватизме, – прошамкал Форетт.

Ему я не улыбнулся.

– И почти без акцента. Только выделяете «а», – сказала Урсула.

– Когда говорю по-русски, тоже выделяю. Как всякий москвич, – сказал я. – А вообще мне лестно слышать такой вердикт. Тем более – от англичан, и именно здесь – в Лондоне.

Мистер Баум переложил салфетку с колен на стол и, обращая к хозяйке пансиона слова благодарности, поднялся. Все последовали его примеру.

Стивен тронул меня за локоть.

– Вы курите?

– Еще как!

– В таком случае просим к нам в гостиную. Мы собираемся там по вечерам. Полагаю, вам будет любопытно… – Он не закончил фразу, словно спохватился. – Впрочем, я пригласил бы вас, если бы вы и не курили. Это не принципиально: ни Урсула, ни миссис Носдах не подвержены сей пагубной привычке. Но если у вас другие планы…

– Отчего же, с удовольствием! – бодро откликнулся я, думая о том, что послеполетную усталость можно и перетерпеть. – Только схожу за сигаретами.

– Обязательно приходите, – сказала подошедшая к нам Урсула. Щеки ее стали пунцовыми, и возьмусь утверждать, что ей это очень шло.

Поднимаясь по лестнице к себе в комнату, я так и эдак вертел фамилию миссис Носдах. Если прочитать наоборот, что получится? Хадсон. А как звали хозяйку квартиры Холмса? То-то же. Вот только что все это значит?

* * *

Я достал из кармана плаща сигареты, проверил, при мне ли зажигалка. Можно идти, но рукопись не отпускала меня! Я подошел к столу, сказал себе: «Только одну страницу!» – и стал читать.

«С отличающей его развязностью Лестрейд развалился в моем кресле и сказал…

– …что рассчитывал на ваш совет, Холмс. Меня поражает самомнение инспектора: он ни за что не признается, что нуждается в вашей помощи, он предпочтет какой-нибудь эвфемизм: консультация, совет… Вроде как одолжение делает. Возмутительно.

– Вы отвлеклись, Уотсон, – сказал Холмс, пряча в уголках губ усмешку.

– Да? Так вот, Лестрейд рассказал мне жуткую историю. Рано утром рабочие газовой компании «Гастингс и сыновья», прокладывающие траншеи вдоль Кенсингтон-роуд, обнаружили в канаве труп молодого человека. Голова его была проломлена, а лицо…

– И что же лицо? – перебил меня Холмс.

– Просто кошмар! Лицо пересекала красная черта – полоса вздувшейся кожи шириной в полтора дюйма. Из документов, найденных при несчастном, полиция узнала его имя и род занятий: Генри Райдер, адвокат. Через полчаса прибывший к месту трагедии Лестрейд уже имел на руках адреса квартиры и конторы Райдера, а также некоторую, довольно скупую, информацию о нем как о человеке и служителе Фемиды. Надо признать, иногда инспектор действует весьма расторопно.

– Вот видите, Уотсон, – снова перебил меня Шерлок Холмс, – вы противоречите себе и подтверждаете мою мысль: Лестрейд вовсе не так уж плох. Ему бы еще воображение…

– Противоречия здесь нет. То, что сделал инспектор, не требовало усилий ума. Интеллект в таких случаях не обязателен, достаточно придерживаться определенной, положительно зарекомендовавшей себя последовательности действий.

Холмс покачал головой, не соглашаясь со мной. Или только сделал вид, что остается при своем мнении. Такое тоже могло быть. Холмс – великий актер и идеалист, обожающий окутывать романтическими (порой – сентиментальными) покровами прозу будней. Но он и великий упрямец – ему доставляет истинное наслаждение ставить под сомнение неоспоримые истины. А скудоумие Лестрейда неоспоримо.

– Продолжать? – поинтересовался я, позволив себе чуточку сарказма.

– Конечно.

– Со всеми подробностями? Но вы с ними уже знакомы!

– Так же, как и вы, доктор, – парировал Холмс. – Продолжайте, и как можно подробнее. Не исключено, что вы заметите в своем рассказе некоторые детали, которые помогут вам дописать финал этой драмы.

И я продолжил:

– Инспектору не было резона что-то от меня скрывать. Совершенно не понуждая его к откровенности, а может быть, как раз поэтому, я узнал, что Генри Райдер был, несмотря на его молодость, преуспевающим адвокатом, совсем не похожим на стряпчих, блестяще предъявленных читающей публике Диккенсом и Теккереем. Это был человек энергичный, решающий вопросы без крючкотворства и излишней страховки. В то же время он не признавал компромиссов, никогда не шел против установлений профессионального долга и своей совести. В общем, краса и гордость нарождающегося поколения, которое, походи все его представители на Райдера, было бы и утешением отцам, и упреком им.