Текст книги "Искатель, 2002 №7"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Андрей Левицкий,Сергей Борисов,Мардж Блейн,Билл Бикелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Увлекшись, я забыл о трубке, так что мне пришлось снова раскуривать ее. Я не торопился, желая проверить терпение Холмса на прочность. Убедившись, что терпения Холмсу не занимать, я затянулся поглубже и заговорил вновь:

– В силу особенностей своего характера и следуя принципам, которые он исповедовал не как слуга или раб, а как подвижник, убежденный в их верности, Генри Райдер нередко попадал в ситуации, когда испытанию подвергалась его порядочность. И надо сказать, он с честью выходил из этих схваток, отвергая грязные деньги подкупа, игнорируя угрозы и шантаж, не поддаваясь давлению власть предержащих. Кому-то, знакомому с ним лишь поверхностно, Райдер, вероятно, казался неким бессердечным механизмом, не ведающим эмоций. Однако это впечатление на поверку оказывалось ложным, стоило хоть немного сблизиться с ним. Какая уж тут холодная рассудочность! Участие его в делах клиентов было самым горячим, чуть ли не родственным – так близко к сердцу принимал он чужие беды и тревоги. Бывало, он отказывался от платы, довольствуясь сознанием хорошо выполненной работы и получая удовлетворение от того, что справедливость восторжествовала. Бывало даже, что и после окончания процесса Райдер не оставлял своим вниманием бывших подопечных, помогая и морально, и материально, хотя состоятельным человеком не был. Кстати, Холмс, не чудится ли вам за портретом Райдера ваш собственный?

Шерлок Холмс поправил рукав своего любимого серого халата и сказал:

– Вы слишком высокого мнения обо мне, Уотсон. А ведь я действительно… машина, в чем неоднократно пытался убедить вас. Да-да, машина, ограждающая себя от эмоций. То есть я являю собой противоположность Генри Райдера. Эмоции… Мой метод не сочетается с ними, он чужд им! Плохо это или хорошо, но это так.

Я приготовился к спору, но Холмс остановил меня движением руки».

Великий Сыщик, единственный в мире детектив-консультант, остановил не только милейшего доктора Уотсона, он и передо мной зажег красный свет: я оторвался от рукописи и метнулся к двери – вот тебе и «одна страница»!

* * *

Все общество было в сборе. Мистер Форетт и Элвис Баум стояли у книжных полок, застилавших, точно гобелен, одну из стен, и вели тихую беседу. Миссис Носдах что-то переставляла на маленьком столике, на котором, помимо прочего, красовалась бутылка портвейна – дань традиции. Урсула и Стивен расположились в креслах около камина. «И это – английский камин?» – чуть не вырвалось у меня. За ажурной решеткой вместо веселых языков пламени равнодушно алели спирали электрообогревателя. Может, и брикеты у меня в комнате – лишь антураж? Может, они из папье-маше?

– Надеюсь, вам понравится, – шепнул мне Стивен, когда я опустился в кресло между ним и Урсулой с бокалом вина в руке. – Право, здесь иногда можно услышать презанятные вещи. Не так ли, Урсула?

Девушка не ответила, но – улыбнулась.

– Приезжему это может показаться экстравагантным. – Стивен скосил глаза на пару у книжных полок. – «Добрая старая Англия». Ее осколки.

– Что ушло, то ушло?

– Знаете, – он пристально взглянул на меня, – не хочется, чтобы все без остатка ухнуло в Лету. Кое-что не мешало бы попридержать, а кое-что из рухнувшего и назад вытащить.

Настала моя очередь внимательно посмотреть на него. Странные речи для его возраста.

– Вы полагаете, Стивен, колесо истории можно повернуть вспять?

– Не получится. Замедлить ход – и то не выйдет. Но если побежать назад, если побежать быстрее, чем вертится колесо, можно прикоснуться к давно прошедшему.

– Это поэтическое допущение?

– Отнюдь. Это возможно. Театр, кинематограф, книги… Только надо быть послушным зрителем и благодарным читателем. Всего-навсего. А можно играть самому.

– Играть?

– Соблюдая определенные правила и преследуя конкретные цели.

– Мне кажется, – вступила в разговор Урсула, – что порой целью становятся сами правила, неукоснительное следование им.

– Бывает и так, – кивнул Стивен. – Но это не отменяет истинных целей. Движение к ним может не осознаваться, но это не значит, что этого движения нет. Другое дело – достижимы ли эти цели! А каково ваше мнение на этот счет?

Вопрос не поставил меня в тупик.

– Цель, безусловно, достижима. Ведь цель любой игры – победа. В ней обязательно должен быть некто – в компании, содружестве с кем-то, в одиночку, – первым пришедший к финишу. В противном случае игра, как действо, теряет смысл, превращаясь в форму без содержания, в пустую трату времени и сил.

– Но коли есть победитель, – Стивен (я заметил) переглянулся с Урсулой, – должен быть и побежденный.

– Как говорят математики: это достаточно, но не необходимо. Побеждать можно не только противника, но и обстоятельства. Правда, обстоятельства здесь надо трактовать широко. Например, филателист становится победителем, заполучив вожделенную марку; клеящий самолетики, завершив сборку сложнейшей модели, – тоже победитель. Они достигли цели, никого не повергнув при этом в прах.

– Коллекционирование – это игра? – Урсула явно предпочитала четкие формулировки.

– Помилуйте, неужели вы думаете, что собирание кусочков бумаги с картинками и зубчиками по краям или создание миниатюрных копий самолетов – это занятия серьезные? Нет, разумеется, серьезные, но – лишь для тех, кто играет или болеет за играющих.

– Вы здраво мыслите, молодой человек, – раздался голос за моей спиной. Форетт и Баум подошли к нашему трио, превратив его в квинтет.

– Приятно слышать, – старчески пришепетывая, сказал мистер Форетт, – столь глубокие суждения о, казалось бы, столь незначительных вещах. – Жестом он пресек мою попытку подняться.

– Благодарю, – произнес я сдержанно, как истинный джентльмен. И откуда что взялось?! – Добавлю, что не считаю игру чем-то не стоящим внимания. Более того, убежден: играя, человек нередко проявляет свои лучшие качества.

– Это какие же? – спросил Элвис Баум.

Я поискал точный ответ, не нашел и начал осторожно:

– Речь, очевидно, надо вести не столько об упорстве, трудолюбии или отваге, решимости справиться с правилами, ограничивающими свободу играющего, сколько о том, что человек, поглощенный игрой, как бы обнажает себя, раскрывает свой характер. Он увлечен, следовательно – искренен, и ему нет дела до того, как он выглядит в глазах окружающих. Отпадает нужда в маске, которую он почти не снимает, по мере сил пытаясь соответствовать той или иной жизненной ситуации. Искренность! Сегодня это ценится превыше всего. Во всяком случае, мною, – закончил я, довольный, что в игре, в которую меня втягивают обитатели пансионата миссис Носдах, пока далек от поражения. Похоже, я даже сумел набрать кое-какие очки.

– Можно ли заключить из ваших слов, что вы не только приветствуете действо, называемое игрой, – прошамкал мистер Форетт, – но и сами по натуре игрок?

– Разумеется.

– У вас не осталось сомнений? – поинтересовался вроде бы совсем не к месту Стивен. Он сказал это как ученик, никогда не упускающий возможности подковырнуть педанта-учителя.

Мистер Форетт оставил вопрос без ответа и направился к дверям, что послужило сигналом – пора расходиться. Я еще раз пригубил портвейн, встал, пожелал доброй ночи и поднялся к себе в комнату.

* * *

Как следствие усталости, долгих разговоров и выпитого портвейна, меня посетила шальная мысль: «Может, там еще что-нибудь есть?». Оглядываясь на дверь, я исследовал бюро: простучал стенки, вынул ящики из гнезд – и все на предмет обнаружения еще каких-нибудь тайников.

Ничего – ни тайников, ни рукописей в них. И все же поиски мои не были такими уж безрезультатными. Кое-что я обнаружил, и это «кое-что» наводило на размышления. При изучении «анатомического строения» бюро выяснилось, что механизм, открывающий тайник, в котором лежал пакет, срабатывал не только после нажатия на вензель. Срабатывал он и после поворота на девяносто градусов некоторых столбиков в обрешетке; срабатывал, если сдвинуть с места письменный прибор с пустыми чернильницами и разовыми ручками «Бик»; срабатывал механизм после еще десятка различных манипуляций с деталями конструкции и аксессуарами бюро. Логики в этом не было. Хотя – почему? Логика в этом имелась, если допустить, что кто-то хотел, чтобы пакет был найден! И еще это лишний раз говорило о том, что рукопись – фальшивка. С каким бы намерением мне ни подсунули ее, никто не стал бы использовать для этого настоящий раритет. Вдруг я параноик? Возьму и изрежу на маленькие кусочки. Зачем рисковать?

Я подцепил ногтем лист мореной под дуб фанеры, покрывающий столешницу. Не без труда и боли приподнял. Механизма открывания ящика я не увидел – ни тяг, ни пружин, ни рычагов. Зато увидел лист пластика, закрепленный никелированными шурупами.

Современники, значит, озоруют. Интересно, балаган этот рассчитан конкретно на меня или на какого-нибудь другого постояльца миссис Носдах? Надо полагать, на меня, иначе – сплошь случайности и совпадения. Их слишком много, чтобы в них поверить.

Но давай-ка пройдемся по ступенькам. Моя статья, конференция, список мест возможного проживания, предложенный казначеем… Там было выделено – подчеркнуто: «Частный пансион на Бейкер-стрит». Я, естественно, клюнул. Как венец – рукопись. Рассказ Конан Дойла. Незаконченный рассказ. Мне предложили загадку, оставив право выбора – решать ее или нет. Меня пригласили в игру, не посвятив в ее правила.

Ах, миссис Носдах, миссис Носдах! До Хадсон вы не дотягиваете – та своих жильцов не обманывала, даже помогала, когда требовалось. А вы? Вы тоже в этой компании, где переглядываются, перемигиваются, недоговаривают. В бирюльки играете? А ведь пожилой человек!

Все это требовалось обмозговать, для чего самое время принять положение, наиболее располагающее к мыслительной деятельности, то есть горизонтальное.

Лежа в кровати и затягиваясь отнюдь не последней перед сном сигаретой – какой уж тут сон! – я думал о том, что, по-видимому, ответы на большинство имеющихся у меня вопросов можно найти в подсунутой мне подделке. Но я же не сыщик, чтобы разбираться, кто убил образцово показательного адвоката Генри Райдера? Это для Холмса сложность задачи равнялась «трем трубкам», а во сколько пачек сигарет она встанет мне? Да я помру от никотина!

Я протянул руку и взял с прикроватной тумбочки стопку пожелтевших листов. Прикасаться к ним было так же неприятно, как к промокашкам из школьных тетрадей. Выцветшие чернила. Ломкие края. Ощущение абсолютной подлинности. Кому-то эта «подлинность» явно встала «в копеечку».

* * *

«В тот холодный ноябрьский вечер 1890 года опустившаяся на Лондон темнота была еще непрогляднее из-за растворенного в ней тумана. Добропорядочные горожане спешили спрятаться от сырости и мрака за стенами своих домов, оставляя улицы и площади во власти ночи и ее обитателей – грабителей, воров и убийц, которым такая погода была только на руку: в кромешной темноте можно спокойно вершить темные дела.

Впрочем, я не прав, заявляя о всевластии преступников. Есть человек, который всегда заступает путь злу и пороку, и ночь ему в том не помеха. Кстати, и центр Лондона, и его окраины, и его трущобы, даже порождение кошмара – район доков, где живут и бедные честные труженики, и самые отъявленные мерзавцы, этот человек знает ничуть не хуже иного карманника, для которого шатание по городским улицам – составная часть его ремесла, да, ничуть не хуже, а может, и лучше. Этот человек – мистер Шерлок Холмс.

Я едва ли не ощупью пробирался по Бейкер-стрит, вспоминая наш утренний разговор с Холмсом.

– Я устал, Уотсон, – признался мой друг.

– Понимаю, – кивнул я. – Дело, которое вы закончили, было на редкость трудным. Оно отняло много сил.

– Как раз наоборот, – раздраженно сказал Холмс. – Я устал от бездействия, от бесцельного, а значит – бессмысленного и бесполезного времяпрепровождения. Вне работы я чахну, – в его голосе зазвучала жалобная струна.

– Почитайте газеты, – предложил я. – Криминальная хроника наверняка подбросит вам что-то необычное.

– Увы, – Холмс повел рукой в сторону небольшого столика, заваленного прессой. – Ничего утешительного. Тишина и покой. Можно подумать, в Лондоне перевелись сколько-нибудь стоящие преступники, поскольку не совершается сколько-нибудь стоящих преступлений. Кого-то ударили ножом в пьяной драке; повесившийся – несомненное самоубийство; лакей леди Сандерс похитил ее драгоценности и скрылся, но уже через час раскаялся в содеянном и явился с повинной. Какая проза, Уотсон! Временами мне кажется, что ничего, основанного на изощренном уме и дерзком воображении, уже и случиться не может.

– Мир как будто становится лучше, – заметил я. – Тому и вы причиной.

Холмс задумался, потом произнес удрученно:

– Отчасти вы правы. Но что теперь делать мне? Сетовать на превратности судьбы? Или… кокаин?

Этого я боялся больше всего. Мне становилось жутко от мысли, что настанет час, когда наркотик всецело подчинит себе тело и мозг моего друга, что придет время, и инъекции будут каждодневной потребностью, а не суррогатным заменителем напряженной работы сознания в периоды вынужденного безделья. Иллюзия станет реальностью, и это будет даже не начало конца, это будет конец.

– Так не годится, Холмс, – поспешно сказал я. – Оставьте эти мрачные мысли, ни к чему хорошему они не приведут. Когда я слышу такие речи, честное слово, меня подмывает втайне от вас совершить что-то противозаконное, лишь бы задействовать ваш мозг, вдохнув в него искру жизни вместе с загадкой посложнее.

– Ну что вы, Уотсон, – слабо улыбнулся Холмс. – Из вас не выйдет достойного противника.

– Почему? – обиделся я, лишь секундой позже осознав нелепость и своего вопроса, и своей обиды.

– Я слишком хорошо вас знаю, чтобы предположить, будто вы способны на нечто неординарное. Наказуемое – это еще можно допустить, но неординарное – нет уж, увольте.

– Не имею желания опровергать вас ни словом, ни поступком, – не слишком последовательно заверил я, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя, признаюсь, убежденность Холмса показалась мне в чем-то бестактной.

– Вы странный человек, доктор, – еще раз улыбнулся мой собеседник. – Похвалу вы принимаете, за оскорбление. А оценка вас как совершенно нормального человека, способного на мелкие прегрешения, но никак не на серьезные нарушения морали и закона, такая оценка, похоже, воспринимается вами как проявление недостаточно уважительного к вам отношения.

Что я мог ответить на это? Оставалось молча есть овсянку. Холмс между тем продолжал:

– Дабы не расстраивать вас, мой друг, сегодня я откажусь от шприца, так же как от музицирования и стрельбы из пистолета в стенах нашей квартиры. Я поеду к Майкрофту. Мы давно не виделись, так что мой визит будет для него сюрпризом, надеюсь, приятным, хотя вам известно, какой нелюдим мой старший брат.

– Замечательная идея! От всей души поддерживаю ваше стремление крепить родственные узы, – воскликнул я и немедленно высказал ряд соображений о роли семьи и единения чувств близких и дальних родственников, особенно близких. Упомянул и о необходимости дружеских разговоров равных по интеллекту людей, акцентируя внимание на их целебных свойствах: лучшее средство против хандры!

Все это Холмс выслушал с терпеливой благосклонностью, затем пожелал мне успеха в штудиях и, оставив наедине с новинками медицинской литературы, отправился в клуб «Диоген», где почти безотлучно пребывал его брат Майкрофт, предпочитавший узаконенную тишину клуба «молчальников» той суете, что творилась за его пределами.

Сейчас, вечером, завершающим этот бесконечно долгий день, спотыкаясь и скользя по мокрой брусчатке Бейкер-стрит, я с невольной иронией думал о наших утренних словопрениях. Задержись Шерлок Холмс на полчаса, он смог бы удостовериться, что нынешняя жизнь, к сожалению, по-прежнему богата преступлениями, а преступный мир отнюдь не оскудел, являя перепуганным лондонцам теоретиков и практиков самых отвратительных замыслов. Являя? К сожалению, не все они известны, не все они в тюрьме. Многие еще в тени и на свободе. А мы… мы лишь свидетели результатов их гнусной деятельности.

Посвятив весь день выяснению обстоятельств трагедии, обещавшей назавтра гигантские заголовки в газетах, я был измучен не столько физически, сколько морально. Я потерпел фиаско, и поражение мое было тем сокрушительнее, что я даже не имел представления, с какой стороны подступиться к этой загадке.

Дверь мне открыла наша милая миссис Хадсон.

– Мистер Холмс спрашивал о вас, доктор, – доложила она.

Уже на лестнице, ведущей к нам на второй этаж, я подумал, что моя самонадеянность, побудившая в одиночку заняться этим делом, тем не менее сослужила мне хорошую службу. В том смысле, что я лишний раз убедился: мое предназначение – быть летописцем при Холмсе. И не более. Конечно, наша дружба дала мне Кое-какие знания, я приобрел какие-то навыки, но все же ни тех, ни других не достаточно, чтобы проявлять самостоятельность на ниве расследования преступлений. Это прерогатива Шерлока Холмса.

И еще я подумал вот о чем: нет сомнений, его увлечет эта загадка, и он забудет о кокаине. Хоть это хорошо!

Холмс в халате и с трубкой сидел у камина. Вид у него был самый что ни на есть благодушный, можно сказать, безмятежный. Поэтому я не очень поверил словам, которыми он меня встретил.

– Вы заставили меня поволноваться.

– Что-нибудь случилось?

– Это с вами могло что-нибудь случиться. Миссис Хадсон рассказала мне о визите Лестрейда. Вы ушли с ним, и это уже основание для волнений. Я всегда сочувствую тем, кто разделяет общество инспектора. С ним вечно что-то происходит… Кроме того, прогулка по Кенсингтон-роуд в такой туман таит массу опасностей.

Я не сдержал изумления:

– Так вы в курсе происшедшего?

– Я знаю лишь, что вы были на этой улице, – сказал Шерлок Холмс и, видя мою растерянность, добавил: – Уотсон, ей-богу, вам давно следует привыкнуть к моему умению делать выводы. Посмотрите, рант ваших ботинок в грязи. Не смущайтесь, невозможно сохранить туфли чистыми, когда под ногами развороченная мостовая, а слева и справа высятся кучи земли и щебня.

– Но как, как… – едва смог вымолвить я.

– Кенсингтон-роуд? Элементарно! Вам известно, что я досконально изучил почвенный состав земель, на которых раскинулся Лондон, неплохо знаю и его окрестности. Поэтому я сразу понял, что вы побывали в северо-западной части города. Однако я конкретизировал место – Кенсингтон-роуд, – потому что газеты неоднократно сообщали о ведущихся там строительных работах. Я рисковал, поскольку внешний вид грязи бывает обманчив, тут требуется куда более тщательное исследование, однако не ошибся. Вот и все. Ничего сложного.

– Для вас, – буркнул я, усаживаясь в кресло поближе к камину.

– Но не томите же, Уотсон, – наклонился ко мне Шерлок Холмс. – Просветите меня, что побудило вас отложить «Ланцет» (английский медицинский журнал – С. Б.) и покинуть в это ненастье нашу уютную обитель?

Ага, есть все же справедливость! И Холмс не всеведущ! Впрочем, он никогда не утверждал обратного.

– И что, и кто. Лестрейд….

Я отложил рукопись. Ша! Пора и баиньки. Выключил свет и провалился в сон.

* * *

Проснулся я сам. Никто меня не будил. Очевидно, здесь не принято беспокоить постояльцев без веской на то причины (пожар, например) или без специального распоряжения оных. Правда, сегодня я предпочел бы беспардонность какой-нибудь тети Фроси с пылесосом наперевес такту миссис Носдах. Я чувствовал себя совершенно разбитым: переспать – это еще хуже, чем недоспать. Плюс, конечно, перипетии вчерашнего дня: «Шереметьево-2» и «Хитроу» с самолетом между ними, встреча с устроителями конференции, вечер с разговорами и портвейном и… рукопись!

В комнате было довольно прохладно. Не так, как в зимней казарме моей армейской юности, но все же… Я вскочил с кровати, энергично проделал (что для меня совершенно не характерно) несколько псевдогимнастических упражнений и быстро оделся.

Батареи отопления если и дышали, то только могильным холодом. Я удивился, но потом заметил счетчик с прорезью для монеты. Вот они, немые свидетели цивилизованного общества! За все надо платить, особенно за комфорт. Ознакомившись с инструкцией, вычеканенной на корпусе счетчика, и прикинув, во сколько мне обойдется эта самая комфортная жизнь, я обнаружил неожиданный источник денежных поступлений в мое тощее портмоне. Мне есть, куда потратить фунты, выдаваемые казначеем. Что за неслыханная расточительность: выбрасывать валюту в печку, то есть в трубу. Подумаешь, зябко! Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, то бишь не замерзнет.

К вопросу о смерти. Бывало, не только вешали, топили, но и сжигали. Я подошел к камину, памятуя о раскаленных электроспиралях, увиденных вчера в гостиной. В моей комнате их не было. Зато к каждому торфяному брикету была аккуратно прикреплена бирка с названием фирмы и – крупно – ценой. Что ж, вот еще одно «денежное дерево». Экономить так экономить! А без местного колорита мы обойдемся.

Спешить мне было некуда. Открытие конференции завтра. Сегодня я предоставлен самому себе. Так что, пойти прогуляться? Пикадилли, Тауэр, гвардейцы в медвежьих шапках, Трафальгар-сквер… Мечта!

Жизненный опыт давно разъяснил мне, что мечта особенно притягательна, когда между нею и тобой километры, границы, усилия, годы. Когда же до нее рукой подать, последний шаг делаешь с сожалением. Мечта, обратившаяся в реальность, – уже не мечта, нет в ней былого таинственного притяжения.

В данный же момент у меня под носом была самая настоящая тайна. Не сулящая дивидендов, вообще какая-то… игрушечная, но – тайна!

Я сел в кресло перед холодным камином и раскрыл рукопись. Опять сначала? Нет, Холмс уверял, что в рассказе Уотсона есть все необходимое для вывода, значит именно на отчет доктора надо обратить самое пристальное внимание. Все остальное – интродукция, декорации, слова…

Вообще-то на Конан Дойла не очень похоже. Предложения длинные. Композиция рыхлая. И еще эти жалобы Холмса на тупость лондонских преступников, рассуждения о необходимости работы для полноценности своего существования, его манерничанье. Это уже было в других рассказах и повестях, причем короче, талантливее, ярче. А кокаин? Вообще банальность! От него, как колоритной детали повествования, в конце концов отказался и писатель и, естественно, его герой. Помнится, Уотсон приписывал себе эту заслугу: мол, благодаря его увещеваниям…

Я нашел нужное место, закурил и углубился в чтение.

* * *

– Не желание помочь инспектору, но стремление установить истину двигало мной, когда я предложил составить ему компанию и отправиться с ним на Кенсингтон-роуд. Ах, если бы вы были рядом в тот момент! Но я не мог призвать на помощь ваш ум, Холмс. Послать за вами в клуб «Диоген»? У меня было такое намерение, но я отказался от него – вдруг дело окажется до обидного легким? Получится, что я напрасно оторвал вас от содержательной беседы с братом. Знаю за собой грех: я драматизирую любую ситуацию. И хотя в данном случае, казалось бы, ни о каком сгущении красок и речи быть не могло, я напомнил себе, что с обстоятельствами трагедии знаком лишь со слов Лестрейда. Вот если бы я сам…

Я умолк, смутившись.

– Вероятно, – сказал Холмс, – вы полагали также, что, окажись на поверку задача не слишком запутанной, справитесь с ней самостоятельно.

Прямота моего друга, не терпящего околичностей, задела меня, но право побежденного – высоко держать голову, поэтому я с достоинством произнес:

– Я переоценил свои силы. Но стремление к истине не может порицаться.

– У меня и в мыслях такого не было! – заверил меня Холмс.

Я помолчал, давая почувствовать весомость моего признания, и лишь после этого заговорил снова:

– Инспектор с иронией отнесся к моему предложению, но возражать не стал. Мы вышли на улицу. Лестрейд поднес к губам свисток. Две пронзительные трели улетели в туман, устилавший Бейкер-стрит.

«Я приказал кэбмену обождать. Он где-то здесь».

Инспектор неопределенно повел рукой, потом снова дважды подул в свисток. Послышался стук копыт, и из тумана выплыл хэнсом. Мы забрались в него. В крыше над нашими головами распахнулось окошечко, и хриплый голос спросил:

«Куда изволите, джентльмены?»

«Кенсинггон-роуд», – отрывисто бросил Лестрейд.

Окошечко закрылось. Щелкнул длинный кнут, и хэнсом покатил по брусчатке.

Экипаж качало на неровностях мостовой, и я, помнится, подумал, что в обычном четырехколеснике трясло бы куда меньше. Но Лестрейд неизменно отдает предпочтение двухколесному хэнсому. Возможно, как и многие, он чувствует себя неуютно в замкнутом пространстве кареты. А может быть, ему импонирует, что встречные видят его и… узнают. Тщеславие, знаете ли!

– Мы излишне много времени уделяем инспектору, – тоном моралиста заметил Холмс. – Кстати, Уотсон, не удивительно ли, что конструкций, подобных хэнсому, нигде в мире больше не встретишь? А ведь как рационально! Возница на запятках и поверх крыши-навеса правит лошадью – его спина не маячит перед вашими глазами. Ни дверей, ни окон: прохладно в ненастье, но как же хорошо летом в погожий день! Вы согласны?

– Согласен. Вообще, изобретение такого экипажа свидетельствует об одаренности нации, представители которой способны на любую вещь взглянуть с непривычной точки зрения. Но мы отвлеклись!

– Вы так считаете? – спросил Шерлок Холмс с улыбкой. – Что ж… Вы рассказывали, как на пару с Лестрейдом отправились в путь сквозь туман и Лондон…

– Потребовалось немало времени, чтобы добраться до Кенсингтон-роуд. Лестрейд всю дорогу ругался сквозь зубы. Было слышно, как над нами точно такими же словами клянет непогоду кэбмен.

Наконец хэнсом остановился.

«Хопкинс!» – позвал Лестрейд, когда мы оказались на мостовой.

«Здесь, сэр», – откликнулся, появившись как из-под земли, богатырского сложения констебль.

«Все спокойно?»

«Без происшествий, сэр. Следуя вашим указаниям, к яме никого не подпускал. Да, тут еще представитель компании «Гастингс и сыновья». Вас дожидается».

Рядом с полицейским возник мужчина с двойным подбородком.

«Джеффри Колт, – представился он. – Не подскажут ли господа, когда можно будет продолжить работы? Газовое освещение улиц города – насущная потребность».

«Свет закона ярче света ваших фонарей», – отрезал Лестрейд и, оставив чиновника переваривать услышанное, шагнул к протянувшейся вдоль тротуара траншее.

Я с жалостью посмотрел на представителя газовой компании и последовал за инспектором.

«Вот это место. Я выставил пост, чтобы не натоптали, – сказал Лестрейд, хотя о его приказе мне уже было известно из рапорта Хопкинса. – Знаю обыкновение мистера Холмса придавать колоссальное значение незначимым вещам. – Инспектор саркастически усмехнулся. – Отчего не сделать человеку приятное?»

Я подумал: «Особенно если с самого начала намерен обратиться к нему за помощью» – и сказал:

«Дальновидный поступок».

Туман льнул к земляному валу дюймов в тридцать высотой и около ярда шириной, разделявшему грязным всхолмием тротуар и вырытую рабочими канаву. Земля, казалось, лоснилась. Я потрогал: она была скользкой и липкой. Если на валу и были следы, они, скорее всего, потеряли форму, но навряд ли исчезли. Так и есть! Вот след каблука – полуокружность обращена к траншее. Вот еще один. А это – борозда. Видимо, человек отступил – непроизвольно или испугавшись, иначе он поостерегся бы наступать на грязь, – не удержал равновесия и упал в траншею, зацепив при падении бруствер вала. Вот откуда эта борозда.

«Когда забирали тело, подошли с этой стороны, – сказал Лестрейд. – Взгляните, Уотсон».

Я повторил маршрут, которым минутой раньше проследовал инспектор, то есть отошел немного в сторону и по деревянным мосткам перебрался через канаву, оказавшись в небольшом сквере, деревья которого тянули ко мне мокрые ветви.

«Взгляните, Уотсон», – повторил Лестрейд.

Я присоединился к инспектору, склонившемуся над траншеей. Она была ярда полтора глубиной. Стенки ее, сейчас кое-где обрушившиеся, первоначально были гладкими, аккуратно выровненными лопатами землекопов. Но там, где мы стояли, из стенки торчал кусок кирпичной кладки. Он выступал совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы лишить жизни Генри Райдера. Кирпичи были забрызганы кровью.

«На фут влево или вправо, – прокомментировал открывшуюся мне картину Лестрейд, – и адвокат остался бы жив».

«Так значит – несчастный случай?» – спросил я.

«А багровая полоса от виска до виска? – напомнил инспектор. – Да, вероятно, убийство не было целью злоумышленника. Он ударил Райдера, тот отшатнулся, сделал два шага назад, поскользнулся и упал в яму. Острая грань кирпича пробила затылок. Это, без сомнения, и стало причиной смерти. Однако не исключено, что адвокат еще какое-то время был жив. Возможно также, что его можно было спасти, позови кто-нибудь врача – тут совсем близко больница. Но, – инспектор понизил голос, – рядом никого не было: преступник оставил мертвого или умирающего Райдера на произвол судьбы и скрылся. А неоказание помощи, приведшее к смерти, тоже карается законом».

«И все-таки – несчастный случай, – сказал я. – Ведь убийства не предполагалось».

«Но оно последовало! Речь не идет об умышленном убийстве, но только о непредумышленном. Однако любое убийство – убийство!»

«Как у Шекспира, – задумчиво произнес я. – Роза останется розой, хоть розой назови ее, хоть нет. А когда будут результаты вскрытия?»

«Они уже есть. Мы сейчас отправимся в морг на Монтегю-стрит, это в Уайтчэпеле».

«Мне доводилось бывать там», – заметил я.

«А? Очень хорошо. Туда отвезли труп. На месте все и узнаем».

Садясь в хэнсом, Лестрейд сказал с усмешкой:

«Ну что, доктор? Как вам место преступления? Ничего не упустили полицейские ищейки, которых вы так недолюбливаете? Рад, чертовски рад, что привез вас сюда. Жаль, мистера Холмса нет с нами. Уверен, и ему не удалось бы найти ничего, на что не обратили бы внимание мы. И никакой дедукции!»

Лестрейд захохотал, а отсмеявшись, дал кэбмену новый адрес. Потом высунул голову наружу.

«Хопкинс!»

«Здесь, сэр!» – Богатырь-констебль снова появился, точно вынырнул из-под земли.

«Где этот Колт?».

«Сейчас найдем, сэр».

Хопкинс провалился туда, откуда только что возник, и через мгновение вновь вырос рядом с экипажем – уже в сопровождении Джеффри Колта.

«Можете продолжать работы», – милостиво разрешил инспектор.

«Премного благодарен, – обрадованно закивал представитель компании «Гастинг и сыновья»; его двойной подбородок дрожал и колыхался. – Мы верим в нашу полицию!»

«И поступаете разумно, – произнес Лестрейд, мановением руки отпуская мистера Колта на все четыре стороны. – А вы, Хопкинс, все же присматривайте тут».

«Есть, сэр!»

Хопкинс отдал честь и… пропал.