Текст книги "Искатель, 2002 №7"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Андрей Левицкий,Сергей Борисов,Мардж Блейн,Билл Бикелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Пляшущие человечки! Как же я сразу не сообразил?!

– Урсула! – я встал. – Бесконечно признателен вам за эту чудесную экскурсию.

Девушка смотрела на меня глазами, в которых была обида и… раскаяние.

– Прошу вас не ставить точку, – сбивчиво продолжил я. – Буду премного благодарен, если вы… мы же говорили о музее Холмса… в один из удобных для вас дней… – Я смешался и оборвал себя на полуслове.

Неожиданно под сводами таверны зазвучала музыка. Торжественные аккорды вступления – все громче и громче! – сменил мощный хор.

О, Шерлок Великий! Как хочется нам

Твои приключенья делить,

И тех происшествий распутать клубок,

Каких никому не раскрыть.

В наш век беспокойный ты радость несешь

Мальчишке, что бредит тобой,

И старцу, который, встречая тебя,

Опять молодеет душой.

О, Шерлок! Тебе воздаем мы хвалу,

Будь славен во веки веков,

Любимый и мудрый, бесстрашный герой

С Британских седых берегов!

Это был гимн! В зале зааплодировали. Люди чокались, вознося хвалу Шерлоку Холмсу и летописцу его подвигов – доктору Уотсону.

Урсула поднялась.

– Я с удовольствием еще раз стану вашим гидом.

Извинение слышалось в ее голосе, а ведь это мне следовало просить прощения. Но мне очень, очень нужно было назад, в пансион, к рукописи!

Я расплатился. Пошутил: «Должен же я как-то компенсировать ваши душевные затраты по просвещению такого невежды». Получилось длинно и неумно.

Урсула не стала протестовать, улыбнулась вымученно. Но это была не та улыбка, к которой я успел привыкнуть и которая была лучшим из того, что за эти неполных два дня мне довелось увидеть в Лондоне.

Стоянка такси была на другой стороне улицы. Мы дисциплинированно дождались разрешающего света светофора. Когда ступили на мостовую, я – вот же московская привычка! – глянул влево, опасаясь какого-нибудь лихача, которому плевать на правила. И тут же одернул себя: я в Англии, здесь нравы другие, да и смотреть, если на то пошло, надо направо – движе-ние-то левостороннее!

На стоянке не было очереди. Впрочем, очередь была – из поджидающих пассажиров нелепых своей архаикой «остинов». Двадцать минут спустя мы входили в дом миссис Носдах.

* * *

Я сел за стол и положил перед собой пакет с рукописью. Сам рассказ в настоящий момент занимал меня куда меньше, чем надпись на конверте. Пляшущие человечки! Может быть, ими зашифрован ключ к загадке убийства Генри Райдера? Может быть, фокус именно в этом! Вот что пришло мне в голову в таверне, вот почему я сорвался с места, забыв об учтивости и приличиях, обидев Урсулу. Но я не мог устоять!

Итак, криптограмма. Мне будет проще, чем герою Конан Дойла. Я придвинул к себе конспект своего завтрашнего выступления. Это просто удача, что, перерабатывая в доклад статью о влиянии метода Холмса на развитие криминалистики, я заменил в части, касающейся криптографии и способов дешифровки, русский перевод посланий Эйба Слэни несчастной Элси Кьюбит на язык оригинала. Я учитывал состав аудитории и думать не думал, что расшифрованные Шерлоком Холмсом письмена понадобятся мне и для другой, не только для иллюстративной, цели. Как бы то ни было, а у меня были буквы алфавита и соответствующие им пляшущие человечки.

Я быстро нашел нужную страницу доклада, взял чистый лист бумаги и перерисовал человечков с пакета. Они выглядели так:

Ясно, что предложение состоит из трех слов – об этом сигнализируют флажки в руках человечков. Что дальше?

Я стал подбирать буквы, и по мере того, как выстраивалась фраза, меня все сильнее захлестывала волна злости и отчаяния. Это был не английский, это была латынь! Кто-то либо издевался надо мной, либо чрезмерно завышал мою планку. Вот что у меня получилось.

DICTUM SAPIENTI SAT

Что остается? Только сожалеть об отсутствии классического образования. Сейчас бы в Москву! Пошел бы в библиотеку, взял «Крылатые латинские изречения» – и порядок! Конечно, библиотек и в Лондоне хватает, но – я взглянул на часы – время…

Я подцепил фанеру столешницы – не поддается. Повернул вензель, крутанул столбик решетки – ящик не выдвигался. Оперативно сработали! Получается, знают, что я нашел рукопись. Значит – сегодня!

– «Уж вечер близится…» – нещадно фальшивя, полупропел-пролупробормотал я.

Тут объявилась одна идея, которая показалась вполне здравой, и я без промедления приступил к ее реализации. Я спустился на первый этаж и спросил у миссис Носдах, не имеет ли кто из ее постояльцев компьютера.

– Стивен, – тут же ответила хозяйка пансиона.

– Удобно ли будет обратиться к нему с просьбой?

Миссис Носдах заверила, что, без сомнения, Стивен будет рад помочь. Она скользнула в коридор и вскоре появилась в сопровождении Карпински. Поздоровавшись, Стивен поинтересовался, умею ли я обращаться с «персоналкой». Я сказал, что умею, и он широким жестом пригласил следовать за ним. И никаких дополнительных вопросов!

В комнате, почти неотличимой от моей, он указал на компьютер, покоящийся на тумбе из хромированных трубок.

– Куда вам нужен выход?

– В какую-нибудь библиотеку.

Стивен поколдовал над клавиатурой и уступил мне стул перед монитором. Коротко объяснил, как обращаться с базой данных, и, сославшись на необходимость переговорить с миссис Носдах о плате за следующий месяц, вышел.

Какое воспитание! Но меня не проведешь. Они играют против меня слаженной командой. А это нечестно! Когда все – на одного.

Мои пальцы не так быстро бегали по клавишам, как пальцы Стивена, к тому же, несмотря на объяснения, я малость заплутал в файлах и командах. Однако в конце концов на экране высветилось то, что я искал.

Я чуть не выругался. Ну сколько можно измываться?!

Отключив сеть, я прошел в гостиную пансиона. Элвис Баум прервал беседу с Джеймсом Фореттом, который, со всем соглашаясь, китайским болванчиком ритмично кивал головой, и Стивеном, с независимым видом покачивавшимся с носков на пятки и обратно.

– Добрый вечер, – сказал мистер Баум.

– Вечер добрый, – прошамкал мистер Форетт.

Я ответил вежливым приветствием и стал подниматься по лестнице. Я чувствовал – осязал! – как мою спину буравят три пары глаз.

В комнате – то ли убежище, то ли узилище, – я повалился в кресло и уставился на танцующих на листе бумаги человечков. Буквы латинского алфавита расползались, как жуки. Да пусть они хоть все попрячутся, ничего это не изменит, потому что, собравшись вместе, они снова будут означать: «ДЛЯ УМНОГО И СЛОВА ДОВОЛЬНО». И это даже не намек – предписание: мол, действуй, парень, дерзай!

Что делать? Еще раз прочитать рассказ? А смысл? Я в ярости скомкал лист и швырнул бумажный шар в окно. Стекло отбросило шар на пол.

Успокойся, сказал я себе. Не дилетантам проигрываешь. Хватку чуешь?

Я закурил, подошел к окну, поднял шар, смял его потуже и сунул в карман. За стеклом неспешно перетекала из прошлого в будущее непривычная для меня и обыденная для лондонцев жизнь. Зажглись фонари, на машинах заалели рубины габаритов. Прохожие словно убыстрили шаг, да вроде и больше их стало. Молодая парочка разомкнула объятия и двинулась через улицу. Шарахнулась в сторону машина, следом другая. Парочка перебралась через улицу и скрылась из поля зрения. «Их что, не учили дорогу переходить? – продолжал я свое брюзжание. – Поросль младая… А может, они с континента? Я тоже не туда посмотрел, когда с Урсулой на Нортамберленд-стрит…».

И тут я все понял.

* * *

Звук гонга наполнил здание пансиона. Полчаса назад я наверняка бы вздрогнул и, как овца, ведомая на заклание, понуро поплелся вниз. Но сейчас во мне не было страха перед вечерней трапезой. И овечьего безразличия к своей дальнейшей судьбе тоже не было. Если уж примерять шкуру с завитками, то я был скорее упрямым бараном, не собирающимся никому уступать. Мне порядком надоело чувствовать себя «мальчиком для битья» или шариком от пинг-понга, который гоняют по зеленому полю стола, нимало не интересуясь, что он думает о топ-спинах и крученых подачах. Пожалуй, самое время стать полноценным игроком и внести коррективы в правила, принятые к исполнению без моего участия в их обсуждении. И мы еще поглядим, всем ли понравятся мои новации!

Пять человек стояли у накрытого стола. Я явился последним, но угрызений, что заставил почтенное собрание ждать, не испытал. Вообще злорадствовать – не в моем характере. Но сегодня кое-что по мелочи можно себе позволить.

Мы расселись. Элвис Баум обозначил тему сегодняшней светской беседы: современная литература – ее бездуховность, безыдейность, отсутствие положительного героя и т. д., и т. п. Молодежь – Урсула и Стивен – стали возражать, не против темы, против очернения. Старшее поколение в лице Джеймса Форетта безоговорочно поддержало мистера Баума. Миссис Носдах заняла промежуточную позицию, соглашаясь то с теми, то с другими. Полемика эта была насквозь искусственной, конструкция ее была предельно ясна, а единственная цель – втянуть меня в разговор, подвигнуть на бурное словоизлияние, сродни вчерашнему, угадывалась невооруженным глазом.

Я испытывал огромное удовольствие от своих кратких реплик, мычания и невразумительных междометий. Приятно, чертовски приятно разрушать чужие планы, в которых тебе загодя отведена отнюдь не выигрышная роль.

Постепенно бойцовский дух дискуссии угас, и трапеза закончилась в полном безмолвии.

– Прошу в гостиную, – сказал мне Элвис Баум, когда мы поднялись из-за стола.

Искушение покинуть общество было велико, тем более что приказной тон мистера Баума я счел откровенно вызывающим. Наказать бы его! А то сплошные амбиции… Вот скажу сейчас, что устал, что должен отдохнуть перед завтрашним докладом. Посмотреть бы на его физиономию! Но ведь они наверняка расценят это как признание поражения. Я же готов вкусить от пирога победы!

Гостиная была декорирована к финальной сцене в духе и традициях классического английского детектива. Кресла полукругом, одно чуть в отдалении, надо полагать, для меня. Так и есть, мистер Баум предложил мне занять его, и я не стал отказываться. Миссис Носдах обнесла мужчин портвейном. Принимая бокал, я подумал, что происходящее напоминает не только романы Кристи или Диксона Карра, но и… судилище.

Я ждал начала представления.

Молчание затягивалось.

Наконец Элвис Баум произнес:

– Что ж, начнем, господа!

«Допрос третьей степени», – подумал я и брякнул:

– Встать, суд идет!

Никто не шелохнулся. Румянец на щеках Урсулы МакДоул стал гуще. Стивен Карпински смотрел на спирали электрокамина, словно они заворожили его, как может заворожить живое пламя. Миссис Носдах потупилась. В горле Джеймса Форетта булькнуло.

– Что вы хотите этим сказать? – Баум выглядел рассерженным, должно быть, ему пришлась не по нраву моя шутка, больше похожая на дерзость. Впрочем, это и была дерзость. Это был вызов.

– Я хотел сказать, – закипая, проговорил я, – что вы, мистер Баум, – уважаемый председатель Союза почитателей Шерлока Холмса, но отнюдь не председатель судебной коллегии. А я не подсудимый и не обвиняемый.

Надо отдать должное – Элвис Баум не выказал досады оттого, что его инкогнито раскрыто.

– Вы были правы, Стивен, – обратился он к молодому человеку. – Это компьютер.

– Автор стольких монографий и статей, – сказал Стивен, по-прежнему не отрывая взгляда от электрокамина, – конечно же, занесен в картотеки библиотек. Найти в указателе ваше имя легче легкого. А дальше – дело техники.

– Электронной! Везде эти компьютеры, – Джеймс Форетт фыркнул. – Я предупреждал – надо было взять другие имена.

– Мы учтем на будущее.

Невозмутимость Элвиса Баума еще больше разозлила меня.

– Сложность превыше всего? Подопытных не жалко?

Председатель Союза почитателей Шерлока Холмса поморщился:

– Подсудимый… Обвиняемый… Подопытные… Какая странная терминология! Вы – испытуемый.

– И как? Сдал я экзамен?

– По крайней мере вы были динамичны.

– Значит, не очень разочаровал вас?

– Гостиницам вы предпочли пансион на Бейкер-стрит. Это плюс. – Пальцы на мясистой руке Элвиса Баума сжались в кулак, и я подумал, что сейчас, как это делают иностранцы, он начнет их разгибать, отсчитывая преграды, которые мне удалось преодолеть. Вместо этого, помедлив, мистер Баум сцепил пальцы одной руки с пальцами другой и уложил их на живот. – Вы огорчили – причем доказательно, а это еще один плюс – миссис Носдах, которая поведала вам легенду этого дома.

– Я ничего не выдумала! – хозяйка пансиона вскинула голову и посмотрела сначала на меня, потом на Баума.

– Как мы убедились вчера, – продолжал тот, – вы с должным пиететом относитесь к Шерлоку Холмсу и весьма эрудированны в сферах, так или иначе касающихся нашего кумира. Ваша прогулка по Лондону, ее маршрут – все это тоже говорит в вашу пользу.

– Я лишь сказала, что мы были у «Эбби билдинг», на станции подземки и в таверне. – Урсула отбросила челку со лба. – Простите меня. Я довела свою партию до конца, но я стыжусь этого.

– Вы слишком суровы к себе, – пожурил девушку Джеймс Форетт и растянул губы, показывая изумительной белизны протезы.

– Я не держу обиды на вас, – заверил я Урсулу. – Начавший игру должен ее закончить.

– Нет, если не сразу, то потом я обязана была отказаться играть по этим нелепым правилам!

– Мисс МакДоул, – строго произнес Элвис Баум. – Как член нашего Союза…

Девушка свела брови к переносице и перебила его:

– Как полноправный член Союза почитателей Шерлока Холмса на ближайшем же заседании я самым решительным образом выступлю против такого рода экспериментов, оскорбляющих достоинство человека. И надеюсь, меня поддержат.

– Согласен с Урсулой. – Стивен отвел глаза от спиралей камина. – Цель не всегда оправдывает средства.

– Любовь к Шерлоку Холмсу оправдывает все! – вознесся к потолку скрипучий голос Форетта. Мне показалось, что престарелый джентльмен на грани истерики.

– Фанатизм губит любовь, – тихо сказала миссис Носдах. – Я тоже буду против.

– И чем же плох эксперимент? – ни к кому персонально не обращаясь, надменно произнес Элвис Баум.

Вопрос остался без ответа.

– Так я был первым… кроликом?

Урсула повернулась ко мне.

– Не надо так говорить, хотя у вас и есть к тому основания. Но, поверьте, в наших действиях не было злого умысла. Дело в том, что на последнем собрании Большого Совета председатель Союза высказал мысль, что целесообразно, прежде чем принять кого-то в его ряды, подвергать кандидата определенным испытаниям, дабы убедиться, что он достоин этого. Большой Совет одобрил идею и поручил председателю сформулировать задачу и обнародовать правила игры – а это должна быть именно игра! – на Президиуме. Уверена, что Большой Совет отклонил бы эти правила, однако Президиум счел их приемлемыми. Нужен был испытуемый. Выбор пал на вас.

– Высокая честь, – усмехнулся я.

– Вы что же, – Джеймс Форетт чуть не подпрыгнул, – сомневаетесь, что быть среди людей, восхищающихся гением Великого Детектива, – высокая честь?

– Отчего же? Я с удовольствием.

– Закон обратной силы не имеет! – Мистер Баум расцепил руки, взял бокал с портвейном, отпил. – Плохи правила или хороши, но вы не выдержали испытания и, следовательно, не можете стать членом нашего Союза.

– Вы имеете в виду это? – Я достал из внутреннего кармана пиджака пакет с рукописью. – Это главное испытание?

Элвис Баум с нескрываемым торжеством смотрел на меня.

– Да, это главное испытание. И вы проиграли!

– Таинственная смерть Генри Райдера… – задумчиво сказал я. – Но позвольте спросить, кто сочинил сей опус? Это такой же Конан Дойл, как я – Агата Кристи!

Язвительность моих слов заставила уста мистера Баума двигаться быстрее.

– По моей просьбе рассказ написал секретарь Союза, автор многих детективных романов. До вчерашнего вечера никто из присутствующих его не читал. Так что игру мы начали вместе, и это честно, каково бы ни было на сей счет мнение мисс МакДоул.

– И кто-нибудь установил истину? – с невинным видом спросил я.

– К сожалению, нет, – вынужденно признал мистер Баум, обведя глазами собравшихся в гостиной.

– В таком случае, по логике, вы все должны подать заявление с просьбой об исключении из Союза.

– Вы забываетесь! – отстучал протезами Джеймс Форетт.

– Но ведь все должно быть по справедливости, разве не так? – я наслаждался положением деревенского простачка.

В тишине раздался смех Урсулы. Засмеялся и Стивен.

– Вы угодили в собственную ловушку, господин председатель, – подвела черту миссис Носдах.

– Не мое дело разбираться в тонкостях устава чужого монастыря, – улыбнулся я побагровевшему Элвису Бауму. – Хочу сказать о другом. – Миролюбивая улыбка полетела и к мистеру Форетгу. – Помнится, вчера я говорил, что, по моему убеждению, игра – это серьезно. Но серьезность, заключенная в игре, – особого порядка. Она тем и хороша, что вбирает в себя некоторую несерьезность, условность. Иначе правила становятся прокрустовым ложем, красными флажками загонщиков, а волк и охотник, как ни верти, не в равных шансах на выигрыш. Сознательно или нет, но действо, в котором я был четвероногим, а вы – моими вооруженными противниками, по отношению ко мне оказалось лишено важнейшего компонента – удовольствия от участия в нем. И меня не тешит сознание, что я оправдал изречение латинян, начертанное на пакете, показав себя достаточно сообразительным человеком, которому действительно и слова довольно.

Я оставил за рамками первопричину моего обращения к электронным справочным базам – зачем кому-то знать о моих неладах с латынью? Кстати, это уже потом, когда я сидел перед компьютером, на экране которого светилось переведенное на английский высказывание древних римлян, мне пришла счастливая мысль поинтересоваться, нет ли в электронной памяти каких-нибудь сведений о Бауме, Форетте и других. Баума я нашел тут же. Обо всем этом я не стал распространяться и речь свою закончил так:

– И радость от победы, которую я сейчас все же испытываю, имеет горький привкус.

– Значит, пляшущие человечки открыли вам свой секрет, – мрачно констатировал председатель Союза почитателей Шерлока Холмса. Как и многие, он мог признать поражение, лишь раздробив его на части и принимая порциями, чтобы меньше страдали уязвленная гордость и непомерное самолюбие.

– Не мне – герою Конан Дойла, – поправил я Баума. – И давным-давно. В одноименном рассказе. Пройти проторенной дорогой – не велика заслуга.

– Постойте! Вы не о том говорите! – воскликнул Стивен. – Вы что, разгадали загадку?

– Этого не может быть! – с негодованием прошипел Джеймс Форетт. – Никто из нас…

– Вы – разгадали? – спросила Урсула.

Я взглянул на девушку и усмехнулся:

– Разгадал. И удивлен, что вам, англичанам, этот несложный ребус оказался не под силу.

– При чем тут национальность? – подозрительно прищурился Баум, и я вспомнил, с каким апломбом он говорил давеча об исключительности и достоинствах британского характера.

– Потому что решение именно в силу того, что вы – жители Туманного Альбиона, не должно было составить для вас труда. Другое дело – я…

– Не понимаю, – сокрушенно покачала седой головой миссис Носдах.

– До поры до времени я тоже ничего не понимал, – признался я. – Однако достаточно было одной крохотной детали, чтобы возникла цепочка с накрепко сцепленными звеньями и разгадка стала очевидной.

Я попробовал портвейн. Отличное вино! Подумал: «Надо ли объяснять, куда и почему я посмотрел, переходя Нортамберленд-стрит? Нет, будем кратки. Только суть». И продолжил:

– Известно, как британцы почитают традиции. Одна из них – левостороннее движение. Для них оно привычно, большинству же человечества кажется нелепым и неудобным. А теперь вспомните тот эпизод в рассказе, где Холмс спрашивает у доктора Уотсона, пришлось ли им с Лестрейдом переходить Кенсингтон-роуд, чтобы оказаться у траншеи. И Уотсон отвечает, что газовые трубы прокладываются вдоль левого тротуара, что кэбмен остановил экипаж в нескольких ярдах от места трагедии, что позже ему пришлось потрудиться, разворачивая хэнсом в сторону Уайтчэпела. Теперь вспомните другой эпизод, в котором Холмс вдруг начинает рассуждать о конструктивных особенностях хэнсома. Вспомните, наконец, последние строки, где Великий Детектив уточняет, какая именно рука была повреждена у Джека Камерона. Да, Шерлок Холмс сполна выполнил свое обещание помочь Уотсону в расследовании этого дела, и не его вина, что доктор не воспользовался подсказками.

– Все равно не понимаю! – с отчаянием произнесла Урсула.

– Но ведь это так просто! Представьте: вот Генри Райдер разговаривает с Гатлером и Вэнсом; вот пара негодяев забирается в хэнсом; вот Камерон, сжимающий кнут в левой руке (правая у него в бинтах), неловко взмахивает им…

– Ну, конечно же! – Стивен хлопнул себя ладонью по лбу. – Это же хэнсом! Кнут длинный – иначе до лошади через крышу экипажа не дотянешься, а лошадь старая, упрямая, ее стегануть надо как следует. Камерону несподручно левой рукой, но он примеряется, отводит кнут назад и вбок…

– Теперь и мне ясно, – вздохнула девушка. – Если бы Камерон держал кнут в правой руке, то ничего бы не произошло – он просвистел бы над мостовой, а так – хлестнул по лицу Генри Райдера.

– Тот отшатнулся и упал в траншею. – Стивен посмотрел на меня. – Правильно?

– На фут левее или правее – и адвокат остался бы жив, – напомнил я слова Лестрейда. – Так что в смерти Райдера виновен этот старик с сизым носом, Джек Камерон, который и не заметил, что убил человека. Совершил преступление – и преспокойно отправился с седоками к Ридженс-парку. Вот и вся премудрость, – сказал я, обращаясь к миссис Носдах.

– Жаль, – нахмурила лоб хозяйка пансиона. – Я надеялась, что виновны и будут наказаны Вэнс и Гатлер.

Я достал сигарету и закурил.

– Полагаю, Холмс не случайно был так безмятежно спокоен и, имея решение загадки, не торопился предоставить его в распоряжение Лестрейда. Должно быть, Великого Детектива, подчас по-своему интерпретирующего положения закона, ничуть не волновало, что Гатлер и Вэнс проведут ночь за решеткой. Это место как раз для таких мерзавцев! Что же касается Камерона, тоже оказавшегося в участке, ему так и так придется находиться в заключении, по крайней мере, до суда. Остается надеяться, что британский суд проявит гуманность, учтет смягчающие вину обстоятельства и ограничится не слишком суровым наказанием. Впрочем, мне не ведомо, какой конец у рассказа, и вообще, дописан ли он до конца.

– Я спрошу об этом секретаря Союза, – поднимаясь, ледяным тоном пообещал Элвис Баум. – Я покину вас, господа. – Он шагнул к двери.

– А что делать со столом? – вдогонку поинтересовалась миссис Носдах.

Плечи мистера Баума поникли, он вмиг растерял всю свою значительность. Он не ответил, не повернулся и юркнул за дверь.

– Такая работа! Шкатулка Пандоры! – Стивен искрился весельем. – Ящички, столбики… Не представляю, как наш председатель будет отчитываться о потраченных средствах! А аренда комнат в пансионе? А специальная бумага для этого «манускрипта»? – он показал на рукопись, лежащую у меня на коленях. – Может быть, предложить стол таверне «Шерлок Холмс»? Или музею в «Эбби билдинг»? Пусть поместят в экспозицию. Председатель сумеет отчитаться, как вы думаете, мистер Форетт?

Старик пребывал в прострации. Вдруг он прошептал:

– Такой большой рассказ…

– Ключи к разгадке надо было замаскировать, – объяснил я.

Форетт с трудом выбрался из кресла и, не попрощавшись, не извинившись, проковылял к двери. Жалкое зрелище.

– Вы забыли внести в статью расходов, – сказал я, – затраты на мой приезд в Лондон. Мой доклад на конференции – тоже мистификация?

– Почему? – возмутился Стивен. – Конференция – это совсем, совсем другое. И ваш доклад, убежден, станет ее украшением.

– Ее украшением станет принятие в ряды Союза почитателей Шерлока Холмса нового члена. – Миссис Носдах встала и… слегка поклонилась мне.

Я вскочил, чувствуя, как полыхают мои щеки.

– Проводите меня, Стивен.

– К вашим услугам. – Молодой человек лихо подхватил хозяйку пансиона под руку. – Как мы смотримся? – спросил он и увлек смеющуюся миссис Носдах к выходу.

Мы с Урсулой остались вдвоем.

– Сигарету? – предложил я и спохватился: – Вы же не курите.

– Присядьте, пожалуйста.

– Слушаюсь и повинуюсь! – скоморошничая и смущаясь, я сел в указанное кресло – рядом с тем, в котором сидела девушка.

– Хочу сделать вам подарок, – улыбнулась, наконец-то улыбнулась прежней улыбкой Урсула и протянула мне пухлый клеенчатый пакет.

«Опять пакеты! Опять игрушки», – пронеслось у меня в голове.

– Это табак, – забавляясь моим замешательством, успокоила девушка. – Здесь больше, чем на три трубим, которых хватило Холмсу. Жизнь сложнее игр.

Я взял пакет, понюхал. Запах приятный.

– Что ж, как говорили древние: «Финне коронат опус».

Урсула смотрела непонимающе.

– Так вы тоже не сильны в латыни, – обрадовался я. – Это значит: конец – делу венец. Теперь самое время опустить занавес, верно?

Урсула МакДоул улыбнулась. Какая у нее улыбка! Просто чудо!

Анна МАЛЫШЕВА

ПАЛЬЦЫ

«Поселок Пушкино горбил Акуловой горою…»

Или:

«Пригорок Пушкино горбил…»

Стихи забыты, поселок давно стал городом, Акулову гору срыли до основания, чтобы выстроить плотину, в болотистой низине полощутся утки, истерично ссорятся невидимые лягушачьи семьи… Спустись с шоссе, скользя среди белесых тополей и зарослей полыни, ступи на рыжую тропинку в камышах… В ноги, как верный пес, бросится быстрый ручей, а в бледном небе сверкнет фиолетовый селезень… И поднимись на пригорок, к деревянным избушкам, к пушистой иве, к изуродованному гипсовому памятнику…

Ложно-мужественное лицо, старомодные отвороты белого пиджака, отбитые пальцы…

Там, на хвойной подушке, лежала девочка в ярких шортах. Пустые серые глаза, бледные губы, наивно вздернутый нос. Рядом пакет – она несла на пляж полотенце, бутылку минеральной воды, несколько подгнивших на корню бананов. Еще несколько шагов – и она бы вышла из-под сосновой тени к светлой речке, к собачьему лаю, к голосам…

Но осталась здесь. И все, кто видел ее правую руку, отворачивались на мгновенье, не в силах поверить, что пальцы… Их больше не было.

– Уцелела одна фаланга указательного пальца, – диктовал следователь, осматривая тело. – Средний, безымянный и мизинец исчезли. Обглоданы до костей.

– Обглоданы?

В низине звонко залаяла собака, и вся группа, выехавшая на место происшествия, разом обернулась в ту сторону.

– Других следов насилия не обнаружено, слово за экспертами, – продолжал следователь. – Предположительно, смерть наступила в результате болевого шока и потери крови.

Но и эксперт не смог назвать другой причины. Микроизлияние в мозг, остановка сердца, большая потеря крови – вот и все, что узнали родители пятнадцатилетней школьницы, ее одноклассники, ее молодой рыжий исповедник, отслуживший заупокойную службу по «невинно убиенной…» А убийцы не нашли.

«Пригорок Пушкино горбил…»

Старик, собиравший первые грибы в обществе нечистокровной немецкой овчарки, был найден тем же летом в болоте, среди вязкой ряски и пухлых камы-щей. Ополоумевший пес метался на пригорке, облаивая всех, кто спускался в низину. Шерсть на загривке стояла дыбом, пенная слюна заливала сухую летнюю пыль, и чтобы добраться до тела, собаку пришлось застрелить. Она умерла, глядя на своих убийц святыми и глубокими карими глазами. В них отражалась белая тень – как отсвет летнего солнца.

– Уцелела одна фаланга указательного пальца, – диктовал следователь. – Средний, безымянный и мизинец…

На этот раз приехали эксперты из Москвы. Запахло серийными убийствами, картина повторилась один в один, изуродованная правая рука жертвы была осмотрена в мельчайших деталях.

– Мог он умереть от таких ран? – спрашивал местный эксперт.

– Навряд ли. Потеря крови не так велика. Скорее, не выдержало сердце.

– Да кого он мог испугаться? Бывший фронтовик, ветеран, не то, что та девчонка! И не сердечник!

– Собака…

В последующую неделю погибло два десятка бродячих собак, доверчиво посещавших окрестные помойки. Их убивали местные жители – обладатели дробовиков, и вооруженные милиционеры, патрулировавшие болото. Убили даже двухмесячного щенка по кличке Сонька – белого, как снег, черноглазого и ласкового. Владельцы домашних собак выводили их на прогулку под косыми, опасливыми взглядами соседей. А спустя неделю на Акуловой горе снова нашли трупы.

Пожилая женщина, по всей вероятности, собиралась спуститься под гору, пересечь болотистую низменность по тропинке и зайти в гости к сестре, чей дом возвышался на другой стороне. Именинница-сестра успела приготовить салаты, включить телевизор, поправить задешево купленные розы в хрустальной вазе… Деревенская гостья «с той стороны» запаздывала, за окном начинало темнеть, и женщина вышла на шоссе, придирчиво оглядывая расстилавшуюся под ногами болотистую низменность.

– Я услышала крик, – говорила она следователю. – Потом еще, еще… Это кричала она, но как же страшно!

– Одна фаланга указательного пальца, – обреченно повторял следователь, – средний, безымянный и мизинец отсутствуют…

– Ей надо было только болото перейти, но вот… – обморочно твердила сестра.

– Откушены?

Лес был рядом, но мог ли забежать оттуда волк? Таких случаев никто не мог припомнить. Бродячие собаки? Но все они ласкались к людям, стоило их позвать, да и кто из них мог воспроизводить из раза в раз один и тот же «почерк»? Бродяги? К чему им было уродовать руки случайных прохожих, не трогая ни одежды, ни денег?

– Объявился маньяк, – горестно замечал местный следователь. – И гадать нечего!

Проверили списки бежавших из ближних колоний. Ужесточили контроль на железнодорожных станциях, утроили патрулирование на вокзалах. Арестовывали всех бывших заключенных, которые «баловались» в прошлом членовредительством. Вразумительных показаний никто не дал.

К тому времени число жертв увеличилось до пяти.

– Мы шли как раз под гору, к реке, – рассказывала пожилая крестьянка, собирая в рваную гармошку коричневое лицо. – И на Володичкином пепелище, в золе…

«Володичкиным пепелищем» местные жители называли кирпичный остов летней дачи, где когда-то, годах в двадцатых, отдыхал Маяковский. Несколько лет назад дачка сгорела, исчезли в пламени фотографии поэта, его роковой возлюбленной, оригиналы черновиков… Земля на взгорье была дорогая, и многие считали, что дачу сожгли неспроста – нищенский музей мешал кому-то откупить участок. Но пепелище до сих пор никто не тронул, и уродливый гипсовый памятник по-прежнему возвышался над болотом. В левой руке поэт все еще сжимал записную книжку, в правой… В ней предполагался карандаш, но пальцы…

«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето, была жара, жара плыла, на даче было это…»

– Одна фаланга… Две…

Дети лежали в таких позах, словно собирались зарыться в землю. Их уцелевшие скрюченные пальцы вцепились в землю, ноги протянули длинные борозды, и даже вывороченный мох как будто звал на помощь. Осиротевшая старуха медленно, аккуратно плакала, будто делала тяжелую работу: