Текст книги "В постели с Елизаветой. Интимная история английского королевского двора"

Автор книги: Анна Уайтлок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Взгляды Сандиса разделяли многие. Сесил призывал Елизавету последовать совету епископа, уверяя, «что это единственное средство, способное помешать ее собственному свержению и убийству».[638]638
  Ellis (comp.), Original Letters, III, 25.


[Закрыть] Как писал из Парижа Уолсингем, ставший свидетелем Варфоломеевской ночи, «можем ли мы подумать, что пожар, вспыхнувший здесь, во Франции, никуда более не распространится?.. Не стоит обманываться… можно с уверенностью утверждать, что два ведущих европейских монарха вместе с остальными папистами намерены вскоре исполнить… решения Тридентского совета».[639]639
  C. Read, Mr Secretary Walsingham and Queen Elizabeth, in 3 vol. (London, 1955), I, 239.


[Закрыть] Все боялись, что следующей целью католиков станет Англия.

Роберт Бил, секретарь Тайного совета и шурин Уолсингема, составил документ, озаглавленный «Доклад о великом убийстве в Париже и других местах во Франции». В нем Бил написал об «отвратительном заговоре» католических властей Европы и о стремлении врагов Елизаветы лишить ее жизни.[640]640
  BL Add. MS 48049, l. 340r – 357v, черновик. См. также: BL Cotton MS Titus F III, l. 302r – 308v – чистовик Била.


[Закрыть] Власть в Париже захватила семья Гиз, родня Марии Стюарт; Испания угрожает всей своей мощью обрушиться на Нидерланды. Настало время, писал Бил, «и не только время», «чтобы ее величество, по здравом размышлении, приняла верный курс [как] для своей безопасности, так и для благополучия страны… Король Франции превратился… в воплощение зла. Принц Конде и адмирал убиты. В Нидерланды назначили испанского наместника. Подобные шаги подрывают силы принца Оранского; скорее всего, он уже никогда больше не сможет поднять голову. Нас лишили друзей за границей, внутри страны раскол и замешательство; невозможно не думать о том, что в столь напряженной обстановке нам не грозит иноземное вторжение (направленное против нас) и мы долго против него продержимся… Главнейшая мера, – продолжал он, – заключается в том, чтобы навести порядок внутри страны, прежде всего разобраться со сторонниками королевы Шотландии и папистами». Бил подчеркивал, что выход у них только один: «смерть Иезавели». Он писал о том, как «…здравомыслящие люди по всей Европе не могут не изумляться тому, как мягко обходится с нею ее величество. Она пригрела на своей груди ядовитую змею».[641]641
  BL Cotton MS Titus F, III, l. 302r – 308v.


[Закрыть]

И все же Елизавета отказывалась даже думать о казни Марии Стюарт.

* * *

Здоровье королевы по-прежнему внушало опасения ее приближенным. В начале августа она много охотилась, гуляла и простудилась. Вначале она чувствовала легкое недомогание. Через неделю у нее снова начались желудочные боли, на два дня приковавшие ее к постели. Как сообщал Антонио де Гуарас, «говорят, что она опасно болела одну или две ночи, но теперь поправилась».[642]642
  CSP Span, 1568–1579, 408.


[Закрыть] В конце сентября, переехав в Виндзор, Елизавета снова заболела. Ее болезнь началась в атмосфере страха, когда все боялись иностранной интервенции и католических заговоров в Англии. 15 октября сэр Томас Смит говорил Сесилу: «Ее величеству было так плохо последнюю ночь, что милорд Лестер всю ночь просидел у ее постели. Сегодня утром – хвала Всевышнему! – она чувствует себя прекрасно. Колика прошла. Молю Господа, чтобы Он хранил ее. Мы тревожились ужасно».[643]643
  Wright (comp.), Queen Elizabeth and her Times, I, 444–445.


[Закрыть] Сесил тоже сообщал Уолсингему о «сильной тревоге», охватившей всех накануне, когда у королевы «внезапно заболел желудок, а затем ей так же внезапно стало легче после рвоты».[644]644
  Lodge (comp.), Illustrations of British History, I, 550–551.


[Закрыть]

Подозревали, что королева снова заболела оспой; в наши дни стало известно, что повторно оспой не заболевают. Поэтому остается неясным, что было с Елизаветой. В неподписанном письме от 26 октября, адресованном герцогу Альбе, подробно рассказывалось, как «королева тяжело заболела, и считают, что у нее оспа». Пока Елизавета лежала в постели и выздоравливала, ее советники снова решали вопрос о престолонаследии и обсуждали, можно ли, в случае смерти королевы, провозгласить королем одного из сыновей Кэтрин Грей.[645]645
  CSP Span, 1568–1579, 429.


[Закрыть]

Выздоровев, Елизавета написала графу Шрусбери, охранявшему Марию Стюарт. Она поспешила сообщить, что чувствует себя хорошо и, даже если болела оспой, следов у нее на лице не осталось: «На нашем лице начали проступать красные пятна, как будто от оспы, но, слава Всевышнему, вопреки ожиданиям врачей и других, пятна вскоре исчезли, и сегодня, благодарение Богу, у нас не осталось и следа от болезни, так что никто не заподозрит ничего подобного… Мой верный Шрусбери, пусть состояние моего здоровья не печалит вас, ибо, уверяю вас, не будь мое здоровье крепче, чем кажется извне, ни один подданный не поверил бы, что меня коснулась такая болезнь».[646]646
  TNA SP 12/89, l. 1572.


[Закрыть]

Королева сделала собственноручную приписку, в которой повторила главную мысль: «Уверяю вас, не будь мое здоровье крепче, чем кажется извне, ни один подданный не поверил бы, что меня коснулась такая болезнь».[647]647
  LPL MS 3197, l. 41–43, цит. по: Elizabeth I, Collected Works, 212–214.


[Закрыть] Для Елизаветы важно было подчеркнуть, что болезнь не обезобразила ее. В церквах по всей стране читали особые благодарственные молитвы о спасении королевы и страны от врагов: «Боже всеблагой Отец, который в милости Своей даровал нам кроткую и милосердную королеву и являл чудо, спасая ее от многочисленных великих бедствий и напастей, и под ее руководством сохранил нас и всю страну от рукотворных бедствий и ужасных болезней, коими народы вокруг нас были прискорбнейшим образом поражены, смилуйся над ними…»[648]648
  A fourme of common prayer to be vsed, and so commaunded by auctoritie of the Queenes Maiestie, and necessarie for the present tyme and state (London, 1572), B2v – B3v.


[Закрыть]

В случае смерти Елизаветы страну ждали бы неизбежные гражданская война и иностранное вторжение. Многие считали, что от ужасных напастей их спасают благодарственные молебны, изъявления преданности и верности.

Глава 25
Непристойная фантазия

Во время следствия по делу Ридольфи поползли слухи о развращенности Елизаветы и ее отношениях с мужчинами-фаворитами; настроенные против нее католики называли в числе ее любовников и Роберта Дадли, и Кристофера Хаттона, капитана ее гвардии. 29 января 1571 г., когда за соучастие в заговоре с целью убийства Сесила и свержения Елизаветы схватили Кенелма Берни, он на допросе показал, что его сообщник, Эдмунд Матер, сказал ему, что «королева не заслуживает ничего, кроме того, чтобы питать ее непристойную фантазию; она отдаляет тех приближенных, кто не любит наряжаться и душиться, дабы усладить ее изысканный взгляд, и уделяет внимание тем, кто ей по душе, а именно танцорам, то есть лорду Лестеру и мистеру Хаттону, кои, как он слышал, заходят к ее величеству в ее внутренние покои чаще, чем допускают приличия, – если бы она была столь добродетельна и с такими хорошими наклонностями, как о ней говорят!».[649]649
  CP 5/90. CP 5/62, цит. по: Haynes, Burghley State Papers, 203–204, 208.


[Закрыть]

Слухи передавались по всей стране; похоже, многие в них верили. Мэтью Паркер, архиепископ Кентерберийский, так озаботился репутацией Елизаветы и ореолом безнравственности, окружавшим ее, что написал Сесилу и предупредил: в Дувре схватили человека, который допускал «самые постыдные замечания о ней». Речь шла о «столь ужасном деле», затрагивавшем королеву, а также Дадли и Хаттона, писал архиепископ, что он не в состоянии изложить его на письме, но все расскажет Сесилу только при личной встрече.[650]650
  BL Lansdowne MS XV art. 43, см.: Correspondence of Matthew Parker, 400–401.


[Закрыть] Клеветник не только распространял слухи о поведении Елизаветы; он предсказал, что подобные сплетни породят гражданскую войну, когда «здесь, в Англии, будет перерезано столько же глоток, как было, говорят, во Франции». Католики восстанут против протестантов, страна вернется в лоно католической церкви, Елизавета погибнет от рук наемного убийцы, или же ее казнят, а ее кости затем «открыто сожгут» в Смитфилде вместе с костями ее отца.

После Варфоломеевской ночи такая мрачная картина казалась вполне реальной. Архиепископ Паркер дал понять, что страна и церковь во главе с безнравственной правительницей в такой угрожающей обстановке подвержены большой опасности. Таким было «ужасное мнение» архиепископа о влиянии ухудшающейся репутации Елизаветы в глазах христианского мира. Архиепископ предупреждал Сесила: он слышал, что дуврского клеветника не посадили в тюрьму, но освободили, дабы он и дальше сеял зло. «…Если это правда, – писал под конец Паркер, – Господь храни ее величество и всех ее верных друзей».[651]651
  Correspondence of Matthew Parker, 401.


[Закрыть]

* * *

Сэр Кристофер Хаттон, видный холостяк лет на семь моложе королевы, впервые привлек ее внимание как искусный танцор на придворном балу. Он был темноволос и красив, «подходящего роста и телосложения». Хаттон, как и Дадли, возвысился благодаря влечению к нему Елизаветы. В 1562 или 1564 г. его зачислили в ряды джентльменов-пенсионеров; войдя в милость к королеве, он сделал головокружительную карьеру. Пять лет спустя он стал камергером, а в мае 1572 г. его назначили капитаном королевской гвардии, что давало ему очень близкий доступ к королеве. Он должен был обеспечивать ее безопасность.[652]652
  См.: Eric St John Brooks, Sir Christopher Hatton: Queen Elizabeth’s Favourite (London, 1946).


[Закрыть] Роберта Дадли Елизавета называла своими «глазами»; Хаттон был ее «веками».

В письме от 9 октября 1572 г. поэт Эдвард Дайер предупреждал своего друга Хаттона: ходят слухи о его близости с королевой, «ибо, хотя в самом начале, когда ее величество заметила тебя (и проявила благосклонность), она терпела твою грубость, пока не получила что хотела; но сейчас, когда ее желание исполнено и она пресытилась, это скорее повредит, чем поможет тебе». Дайер советовал Хаттону: какими бы тесными ни были его отношения с Елизаветой, ему всегда следует помнить о том, кто она такая. «Подумай, с кем тебе приходится иметь дело и кто мы по сравнению с ней… хотя она, будучи женщиной, обладает многими недостатками своего пола, мы не имеем права забывать о ее положении и состоянии как нашей правительницы».[653]653
  BL Harleian MS 787, l. 88.


[Закрыть]

В мае 1573 г., когда Хаттон серьезно заболел почками, королева навещала его почти каждый день.[654]654
  Sir Harris Nicolas, Memoirs of the Life and Times of Sir Christopher Hatton (London, 1847), 23–24.


[Закрыть] Через несколько недель, получив двухдневный отпуск по болезни, Хаттон написал ей страстное письмо, в котором выражал свою преданность и огорчение оттого, что вынужден находиться вдали от нее: «Ни смерть, нет, ни ад, ни страх смерти более не вырвут у меня согласия и не заставят меня быть вдали от вас [ни] на один день… Боже, только бы мне оказаться с вами всего на час! Моя голова раскалывается от мыслей. Я пребываю в изумлении. Отнеситесь ко мне терпеливо, моя самая любимая милая госпожа! Страсть охватывает меня. Более не могу писать. Любите меня, ибо я люблю вас… Произнести ли это знакомое слово (прощай)? Да, десять тысяч раз прощай…»[655]655
  Ibid., 25–26.


[Закрыть]

Считается, что из-за влияния, какое оказывал на Елизавету Хаттон, в октябре 1573 г. было совершено покушение на его жизнь. Его совершил фанатик-пуританин по имени Питер Берчет. Он объявил Хаттона «несговорчивым папистом», который «препятствует славе Божией тем, что лжет». Однако Берчет ошибся и вместо Хаттона напал у Темпл-Бара на другого, сэра Джона Хокинса, и тяжело ранил его. Убийцу посадили в Тауэр и впоследствии казнили. Гнев Елизаветы из-за покушения, а также тревога за безопасность Хаттона, конечно, дали пищу слухам.[656]656
  Ibid., 26, 155.


[Закрыть] Хаттон все подобные обвинения отрицал. Крестник королевы, сэр Джон Харингтон, позже утверждал, что начальник королевской стражи «добровольно, искренне и с пылкой убежденностью поклялся, что никогда не знал ее в плотском смысле».[657]657
  Ibid., 17.


[Закрыть]

* * *

В мае 1573 г. Гилберт Талбот, молодой сын графа Шрусбери, недавно прибывший ко двору, в письме отцу делился своими наблюдениями. Дадли «часто бывает с ее величеством, и она выказывает к нему ту же великую привязанность, что и раньше; последнее время ему удается угождать ей больше, чем до того». Однако молодой Талбот уже заметил, что Дадли пользуется расположением придворных дам, что не нравилось Елизавете. Он продолжал: «Теперь при дворе есть две сестры, которые сильно влюблены в него [Дадли]… они (соревнуясь, кто любит его больше) без конца ссорятся, а королева думает о них дурно, и не лучше думает о нем; поэтому к нему приставлены шпионы».[658]658
  LPL, MS 3197, l. 79.


[Закрыть]

«Двумя сестрами» были леди Дуглас и леди Фрэнсис, дочери барона Уильяма Говарда Эффингемского, которого Елизавета, вступив на престол, назначила лордом-гофмейстером. Обеих сестер назначили фрейлинами в самом начале ее правления, но Дуглас Говард – возможно, названная в честь своей крестной матери Маргарет Дуглас, графини Леннокс, – вскоре, в октябре 1560 г., покинула двор, так как вышла за Джона Шеффилда, аристократа из Линкольншира. Супруги произвели на свет нескольких детей, из которых выжили двое. Затем, 10 декабря 1568 г., лорд Шеффилд умер, и леди Дуглас вернулась ко двору, где стала камер-фрейлиной.[659]659
  Gervase Holles, ‘Memorials of the Holles Family, 1493–1663’, ed. A. C. Wood, Camden Society, is. 3, 55 (London, 1937), 70.


[Закрыть] Через несколько лет у леди Дуглас начался тайный роман с Дадли, который продолжался много лет.[660]660
  LPL, MS 3197, l. 79.


[Закрыть]

Скорее всего, инициатором отношений стал Дадли. Он испытывал большую досаду, видя растущее влияние Хаттона, и сильно ревновал. Однако, когда леди Дуглас заикнулась о свадьбе, Дадли ясно дал понять, что брак не в его интересах. «Тщательно взвесив и обдумав ваше и мое положение», он уверил ее, что не способен «зайти далее, чем это возможно для меня, без того, чтобы не погубить себя».[661]661
  ‘A letter from Robert, Earl of Leicester, to a lady’, ed. C. Read, Huntington Library Bulletin, 9 (1936), 23–25.


[Закрыть] Дадли знал, что Елизавета ни за что не позволит ему жениться, она скорее уничтожит его. Как он однажды признался герцогу Норфолку, больше всего он боялся, что однажды влечение королевы перейдет «в гнев и враждебность по отношению к нему, что заставит ее, чисто по-женски, погубить его». Желание леди Дуглас узаконить отношения вполне объяснимо: 7 августа 1574 г. она родила сына. Не имея другого выхода, Дадли признал отцовство и поместил ребенка под опеку своего кузена Джона Дадли, в Стоук-Ньюингтон. Через много лет, когда их сын Роберт захотел получить долю отцовского наследства, леди Дуглас объявила, что они с Дадли официально обвенчались. Тайная церемония якобы состоялась в 1573 г.[662]662
  CKS, U, 1475/L 2/3, №№ 12–13.


[Закрыть] Но, поскольку доказать, что венчание имело место, не получилось, дело развалилось.

Глава 26
Удары и злые слова

Холодным январским днем в 1574 г. Мэри Шелтон, двадцатичетырехлетняя троюродная сестра Елизаветы, тайно вышла замуж за Джона Скадамора, наследника одной из ведущих хартфордширских семей, служившего в отряде джентльменов-пенсионеров.[663]663
  TNA C115/M15/7341; BL Lansdowne MS 59, № 22, l. 43; см.: W. J. Tighe, ‘Country into Court, Court into Country: John Scudamore of Holme Lacy (ch. 1542–1623) and His Circles’, in Dale Hoak (comp.), Tudor Political Culture (Cambridge, 1995), 157–178.


[Закрыть] 18 ноября 1568 г. восемнадцатилетнюю Мэри назначили фрейлиной; 1 января 1571 г. ее повысили и она стала камер-фрейлиной.[664]664
  TNA E351/1795. Ей назначили повышенное жалованье в размере 33 фунта 6 шиллингов 8 пенсов в год. Она стала единственной из камер-фрейлин Елизаветы, после которой осталось довольно много писем, благодаря в основном тому, что сохранилось большое собрание писем и документов Скадамора в Национальном архиве.


[Закрыть] Мэри была тесно связана с Елизаветой по линии обоих родителей. Ее дед по отцу, сэр Джон Шелтон, в свое время женился на тетке Анны Болейн. Он управлял поместьем Хатфилд, в котором Елизавета жила во младенчестве. Ее дядя, Генри Паркер, позже стал камергером Елизаветы.[665]665
  Королева Елизавета и Мэри Шелтон были правнучками сэра Уильяма Болейна из Бликлинга (Норфолк), следовательно, доводились друг другу троюродными сестрами.


[Закрыть] Королева не забывала о семейных узах, она часто назначала родственников на посты при королевском дворе. После смерти Кэт Эшли и Кэтрин Ноллис Елизавета, несомненно, испытала утешение, приблизив к себе Мэри Шелтон.

Записей о том, где проходила церемония бракосочетания Мэри Шелтон и Джона Скадамора, не сохранилось. Скорее всего, они обвенчались не при дворе, так как прекрасно понимали, что королева не одобрит их брак. Когда Елизавета все узнала, Мэри Шелтон в полной мере испытала на себе гнев королевы. По свидетельству фрейлины Элинор Бриджес, «королева очень бранила Мэри Шелтон за ее замужество: она не жалела ни ударов, ни злых слов и так и не даровала ей своего согласия». Бриджес добавляла: «Никто еще не покупал себе мужа такой дорогой ценой».[666]666
  BL Egerton MS 2806, l. 49. Ордер от 28 сентября 1572; HMC Rutland, I, 107; BL Add. MS 11049, l. 2. Бриджес говорит, что при дворе «много злобы и презрения».


[Закрыть] Несколько лет спустя Бесс из Хардвика (графиня Шрусбери) поведала эту историю Марии Стюарт: дочь графини, леди Мэри Талбот, была близкой подругой Мэри Шелтон. Очевидцы утверждали, что Елизавета сломала Мэри палец, ударив ее щеткой для головы, а потом пыталась переложить вину на упавший подсвечник. Мэри Шелтон, в замужестве Скадамор, услали от двора, хотя вскоре вернули и в октябре 1574 г. повысили до гофмейстерины.[667]667
  TNA C 115/L2/6697, 47.


[Закрыть]

После свадьбы Мэри Шелтон переехала из тесных и неудобных комнат при дворе, где спали незамужние фрейлины. Так как придворными были и она, и ее муж, им предоставили отдельные апартаменты. Мэри Скадамор стала мачехой пятерых детей от первого брака мужа и хозяйкой в Холм-Лейси, фамильном имении Скадаморов в Хартфордшире, однако там бывала редко, так как королева редко отпускала ее.

9 октября 1576 г., когда Мэри уехала с мужем, ее спешно вызвали назад ко двору, так как леди Дороти Стаффорд, которая обычно спала в одной постели с королевой, сломала ногу, упав с лошади. Граф Суссекс писал Мэри в Холм-Лейси: «Боюсь, пока вы не приедете, ее величество не сможет хорошо высыпаться по ночам, что возможно только после вашего приезда».[668]668
  TNA C 115/M19/7543. Письмо от 9 октября 1576 г.


[Закрыть] Мэри стала одной из самых доверенных по друг Елизаветы и любимой спутницей в опочивальне. Через несколько недель, когда королева заболела, Мэри не отходила от нее. Она давала Елизавете теплое питье и ухаживала за ней днем и ночью.

* * *

В то время как Мэри Скадамор укрепляла свое положение в фаворе у королевы, леди Мэри Сидни, сестра Роберта Дадли, все больше впадала в немилость. Она с горечью писала о недостатке внимания со стороны королевы. Несмотря на то что леди Сидни самоотверженно ухаживала за Елизаветой, когда та болела оспой, она пострадала из-за напряженных и переменчивых отношений королевы с ее братом; несмотря на ее преданность, Елизавету она, похоже, раздражала. В июле 1573 г., когда Мэри Сидни появилась при дворе в платье, сшитом из бархата, который прислал ей муж из Ирландии, королева тут же потребовала, чтобы он прислал бархата и для нее. Мэри написала отчаянное письмо своему управляющему Джону Кокрейму, в котором требовала раздобыть материю любой ценой: «Ее величеству так нравится бархат, который милорд прислал мне на платье, что она настоятельно просила меня прислать ей такой же отрез на свободное платье. Насколько я помню, милорд купил мне бархат у Купера или Кука; надеюсь, вам удастся выяснить, где именно он его приобрел и сколько еще у них осталось. 12 ярдов будет довольно. Отнеситесь к моей просьбе со всем вниманием, ибо к отказу она отнесется плохо, а милорду ничего не говорите, ибо он, по разным причинам, может расценить ее слова как незначительную прихоть. Повторяю, отнеситесь к моей просьбе со всей серьезностью».[669]669
  CKS, документ, датированный июлем 1573 г.


[Закрыть]

Остается неясным, увенчалась ли успехом просьба Мэри и удалось ли Кокрейму купить последние 12 ярдов материи. Нет записей о том, какой кусок бархата на платье поступил в королевскую гардеробную в то время; возможно, попытка леди Сидни умаслить Елизавету не увенчалась успехом.

Сидни все больше беднели. Поскольку Мэри служила без жалованья, их благополучие зависело от ежегодного вознаграждения мужа, сэра Генри Сидни, но он тоже все больше погрязал в долгах, из-за огромных сумм, которые вынужден был платить в Ирландии из собственного кармана. Недешево обходилось и содержание валлийских поместий. Мэри регулярно просила королеву возместить ее мужу хотя бы часть денег, которые он тратил на королевской службе. Когда в 1572 г. сэру Генри пожаловали титул барона, низший из аристократических титулов, он едва мог себе позволить расходы, сопровождавшие назначение, и потому его жена умоляла Сесила избавить мужа от такой чести, если только титул не будет сопровождаться повышением жалованья.[670]670
  CSP Dom, 1547–1580, 442.


[Закрыть] Как объяснила Мэри, сэр Генри «весьма напуган» предстоящим ему «нелегким выбором»: либо взвалить на себя финансовое бремя, «либо отказаться от него и впасть в немилость ее величества».[671]671
  CSP Ireland, 1509–1585, 160; TNA SP 63/36, art. 14.


[Закрыть] Многолетняя верная служба стоила семейству Сидни большей части их состояния. В августе 1573 г. Мэри вынуждена была просить управляющего Кокрейма прислать ей 10 фунтов, так как ей нечем платить по счетам после того, как сэр Генри в очередной раз уехал. Речь шла в основном о расходах на шляпки, перчатки, лекарства и перешивание платьев, поскольку, как леди Мэри писала из Гринвича, «я осталась почти без денег», и добавляла: «Сумма менее десяти фунтов в настоящее время не покроет моих расходов… пришлите деньги сегодня же, хотя бы пришлось залезть в долги».[672]672
  BL Add. MS 15914, l. 12.


[Закрыть]

Из-за болезни леди Сидни вынуждена была некоторое время провести вдали от двора. Вернувшись, она узнала, что просторные и удобные апартаменты, расположенные недалеко от покоев королевы, которые всегда выделялись ей благодаря вмешательству брата, отдали другой. Ее же поместили в комнате, где раньше селили прислугу. Там гуляли сквозняки; кроме того, оттуда она не могла пройти непосредственно к Елизавете. Как в сердцах написала Мэри, «по-моему, ее величеству неугодно, чтобы я находилась при дворе. Да и я сама по доброй воле ни за что не поселилась бы в таких покоях… С недавних пор меня поселили так, что у меня возобновились боли, от которых я почти избавилась за год».[673]673
  BL Cotton MS Titus B, ii, l. 302.


[Закрыть] Мэри все больше и больше обижалась и в 1574 г. отказалась прислуживать Елизавете до тех пор, пока ей не вернут комнаты, которые она привыкла считать своими. Она решила написать лорд-камергеру, своему шурину герцогу Суссексу, ставшему одним из ярых противников ее брата Дадли. Он отвечал за распределение комнат во дворце. «Ее величество призвала меня ко двору, но в моей комнате очень холодно, а штор у меня мало и нет ничего теплого», – жаловалась она. Здоровье ее было безвозвратно подорвано оспой, а жилищные условия во дворце лишь усугубляли ее недомогания. По ее словам, «по слабости здоровья» она не может «спать в такой холодной комнате и вынуждена просить о помощи». Она просила выделить ей «3 или 4 теплые шторы», которые избавят ее от сквозняков. Леди Мэри уверяла Суссекса, что, как только погода наладится, «шторы благополучно доставят назад. И я буду считать себя в высшей степени обязанной вам, если вы окажете мне такую услугу».[674]674
  В 1561 г. Суссекс сам хотел стать наместником Уэльса, и назначение сэра Генри Сидни, к которому явно приложил руку Лестер, особенно озлобило его. BL Cotton MS Vespasian F, xii, l. 179a.


[Закрыть]

Суссекс остался глух к мольбам леди Сидни. Ему очень не хотелось, чтобы леди Мэри возвращалась ко двору, – он считал, что она оказывает влияние на королеву и склоняет ее в пользу своего брата. Более того, лорд-камергер обвинил леди Сидни в том, что она присвоила «некоторые вещи» из королевского гардероба, которые дали ей на время пять лет назад, после рождения ее сына Томаса. Мэри Сидни ответила: она приказала своей горничной вернуть все одолженные вещи, но та, видимо, сжульничала. Она обещала возместить стоимость вещей по возвращении мужа.[675]675
  BL Cotton MS Vespasian F, xii, l. 179–181; TNA SP 70/19.360; BL Cotton MS Titus B, ii, 152.


[Закрыть]

Впрочем, королева выказала Мэри полное сочувствие после того, как у той в феврале следующего года умерла девятилетняя дочь Амброзия. Сидни получили трогательное письмо с соболезнованиями от королевы; Елизавета предложила принять их последнюю выжившую дочь Мэри в свою свиту: «Добрый Сидни, верный и любимый… Как ни разделяем мы испытываемое вами горе (что естественно для родителей в вашем положении), мы, желая по мере сил облегчить ваши страдания, не можем не сказать о том, как мы сочувствуем вашему горю… Он [Господь] оставил вам в утешение одну дочь [Мэри]… и, если вы согласитесь перевезти ее из краев с нездоровым климатом (если это так) в наши края, где климат благоприятнее, и пришлете ее к нам к Пасхе или когда сочтете нужным, не сомневайтесь в том, что мы позаботимся о ней, помня о нашей милости к вам, которую мы желаем изъявить ей, буде вы пришлете ее ко двору».[676]676
  TNA SP 12, Warrant book, I, 83; TNA SP 40/1/83.


[Закрыть]

Сидни были окончательно восстановлены в правах и в июле 1575 г. получили приглашение присоединиться к королеве в Кенилуорте, уорикширском имении Роберта Дадли.