Текст книги "Своенравная наследница"

Автор книги: Анна Тереза Сэдлиер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава XIX. Уинифред осматривает достопримечательности

Первым делом, проснувшись на следующее утро, я бросилась к окну. Все следы тумана исчезли, весело светило солнце, как будто стояла середина лета, а не пасмурный декабрь. Я торопливо позавтракала, с нетерпением дожидаясь, когда из монастыря привезут девочку. Около десяти утра она приехала, радостная и возбужденная, с момента отъезда из Ирландии я не видела ее в лучшем расположении духа. Она выскочила из коляски и бросилась в мои объятия.

– А вот и я! – воскликнула она. – Я так рада вас видеть!

– Вчера я боялась, – заметила я, – что нас обеих ждет разочарование.

– Я тоже! – сказала Уинифред. – Как хорошо, что туман сегодня рассеялся.

Я привела ее к себе в номер, усадила в кресло и принялась одеваться.

– Нам нужно выйти как можно скорее, – объявила я, – чтобы не упустить ни секунды из этого чудесного дня, который все равно будет слишком коротким.

При этих словах на личико Уинифред набежала тень, но я отвлекла ее, указав на улицу внизу. По Бродвею прогуливались тысячи беззаботных хорошо одетых людей, и все они нежились под лучами утреннего солнца, толкались, спешили, болтали друг с другом. Уинифред завороженно следила у окна за человеческим потоком, пока я оканчивала свой туалет. Вдруг она рассмеялась при виде особенно странного человека, наряженного в бледно-голубую шелковую рубашку и мешковатые черные штаны.

– Посмотрите, какой смешной человек, у него длинная косичка! И как важно выступает!

Подойдя к окну, я проследила за пальчиком Уинифред.

– Этот человек – китаец. Между прочим, такая косичка означает высокородное происхождение.

Уинифред была изумлена.

– Сколько тут забавных людей! В Уиклоу китайцы ни разу не бывали.

– В Уиклоу точно нет, – ответила я. – Впрочем, и в Америке они пока нечасто встречаются. Он выглядит так, будто только что вышел из чайной лавки где-нибудь в Пекине.

Затем внимание девочки привлек огромный фургон, который тащили ломовые лошади.

– Какие у них мощные ноги, – удивилась Уинифред, – с дерево толщиной! Вот бы показать их Барни и Мойре.

Ее поражали женские платья – «никогда раньше не видела таких костюмов», и джентльмены в высоких цилиндрах – «нужно послать такую шляпу Найалу», и даже мальчишки, снующие по улицам с кипами газет в руках.

Прежде чем отправиться на прогулку, мы зашли в цветочную лавку, которая находилась через дорогу от отеля. Нам пришлось долго ждать удобного случая, чтобы перейти Бродвей. Бесстрашная Уинифред несколько присмирела от обилия колясок, телег, подвод и карет, заполнивших всю улицу.

– И все же здесь перейти дорогу проще, – объяснила я, – чем где-нибудь на Нижнем Бродвее, в районе Уолл-стрит или парка Сити-Холл.

– Это ужасно! – воскликнула Уинифред. – Как будто лошадь сейчас на тебя наступит!

Мы перешли улицу с помощью высокого полисмена, который провел нас, останавливая лошадей решительным взмахом руки, показывая возницам, чтобы они уступали нам дорогу. В цветочной лавке мы сразу словно перенеслись в чудесный весенний день. Здесь царило изобилие благоухающих роз, гвоздик и хризантем. Причудливые растения, пальмы, орхидеи превращали лавку в подобие тропического сада где-то под южными небесами. При виде фиалок на глазах Уинифред показались слезы: они напомнили ей о доме. Но, услышав цену, она изумилась:

– В Даргле их можно набрать бесплатно сколько хочешь, – прошептала она, – весной. Не надо платить за них столько денег.

Она настаивала на том, что нельзя тратить деньги на цветы, которые дома растут бесплатно, поэтому я предложила ей самой собрать букет. Ее поразило разнообразие чайных роз: от бледно-желтых до темно-багровых. Когда она закончила любоваться цветами и с большим вкусом собрала букет из белых лилий и алых роз, мы снова перешли улицу и я велела ей вернуться в отель и поставить цветы в воду. Когда она снова спустилась, я сказала:

– На Пятой авеню вот-вот начнется цирковая процессия. Пойдем посмотрим.

– А что это такое? – серьезно спросила она.

– Сейчас сама увидишь, – коротко ответила я.

Перейдя Двадцать девятую улицу, мы поднялись на высокое крыльцо особняка, чтобы лучше видеть происходящее. На улице толпились люди. На ветвях деревьев висели мальчишки, победно посматривая на своих друзей, оставшихся внизу. Торговцы фруктами и орешками с трудом прокладывали себе путь через толпу, а на перекрестках продавцы жарили каштаны. Все вокруг были оживлены, раздавались радостные голоса детей и веселый смех взрослых.

Вдруг мы увидели нарядного всадника, раздался звук его рожка, возвещающий о начале процессии, и мальчишки завыли от восторга. Первой появилась колонна великолепных лошадей, на которых гарцевали искусные наездники. Потом показалась золоченая колесница, запряженная шестью белоснежными жеребцами. Красивая дама в блестящем костюме управляла ею с невероятным искусством.

– Золотая карета, – прошептала Уинифред. – Ах, если бы ее увидели Барни и Мойра!

– Не все золото, что блестит, – заметила я, – а вот белые кони действительно прекрасны.

– Ой, а это кто? – спросила она.

По улице важно следовали огромные верблюды. Уинифред так развеселилась, глядя на них, что вызвала множество улыбок вокруг.

– Какие смешные животные! – воскликнула она. – Они не ходят, а выступают, словно надменные вельможи! И почему у наездников головы обмотаны простынями?

– Это верблюды, – объяснила я, – а их погонщики изображают арабов из пустыни.

– Я про них читала! – воскликнула Уинифред и с новым интересом принялась следить за процессией.

Ее удивление достигло пика, когда она увидела слонов.

– Кто это? – закричала она.

– А ты не догадалась? – улыбнулась я. – Это же слоны! Посмотри, какие длинные у них хоботы, уши словно знамена, а ноги как бревна.

– Какие у них кроткие глаза, – заметила девочка. – И как мягко они ступают по дороге, а ведь могли бы одним движением раздавить человека, если бы только захотели.

Увидев обезьян, Уинифред захлопала в ладоши от восторга. Они с уморительными ужимками восседали на низкорослых пони, одна из обезьянок неожиданно свалилась, вызвав новый взрыв смеха в толпе. Служитель торопливо поднял ее и усадил обратно.

– А это кто? – вскричала маленькая ирландка, увидев повозку со львом.

Огромный зверь лежал не двигаясь, глядя на зрителей с великолепным презрением. Его густая грива и благородная посадка головы были исполнены достоинства.

– Это лев, – сказала я.

– Он и вправду похож на царя зверей, – отозвалась Уинифред.

Мимо нас провезли повозку с тигром, который с яростью метался по клетке и совсем не понравился девочке. Следом проехали леопарды, пятнистые шкуры которых сияли в лучах солнца. Гиены, волки, лисы, шакалы быстро сменяли друг друга, а затем издалека мы заметили жирафа.

– Наверное, когда он укладывается спать, то сматывает свою шею в клубок! – засмеялась Уинифред.

Клоун девочке не понравился.

– Это тоже животное, да, вроде обезьянки? – серьезно спросила она. – Почему он ведет себя так, словно у него вот-вот начнется падучая болезнь?

– Он развлекает зрителей, – объяснила я.

– Обезьянки смешнее, – сказала Уинифред.

Когда процессия скрылась вдали, девочка была переполнена впечатлениями.

– Ну вот, – сказала я с улыбкой. – Теперь ты с легкостью отличишь слона от жирафа, льва от тигра, верблюда от лисы. Но, дорогая моя, нам нужно спешить, скоро полдень, а мы еще не осмотрели и половины того, что я наметила.

Вдруг раздался мощный звук колоколов собора Святого Патрика. От неожиданности Уинифред прижала ладони к ушам.

– Как громко звонят колокола! – воскликнула она и весело рассмеялась, едва ли не танцуя в ярком свете зимнего дня.

Мы двинулись дальше мимо массивных особняков вверх по Пятой авеню.

Глава XX. Еще одна неожиданная встреча

На углу Пятидесятой улицы и Пятой авеню мы подошли к великолепному собору[24]24
  Собор Святого Патрика, кафедральный собор архиепархии Нью-Йорка, выдающийся шедевр неоготики.


[Закрыть], одному из символов города. Сначала мы полюбовались снаружи его пропорциями, одновременно величественными и грациозными, беломраморным фасадом и высокими шпилями. Войдя в храм, мы преклонили колени и помолились. Потрясенная Уинифред рассматривала сияющие цветные витражи, на которых были изображены жития святых. Она любовалась синими, зелеными, красными пятнами света, падающими на мраморный алтарь.

– Я должна написать об этом отцу Оуэну! – воскликнула она, когда мы вновь вышли на улицу. – Этот храм своим величием и торжественностью похож на наши горы, он почти такой же прекрасный, как Даргл.

Я улыбнулась и не стала ей возражать.

– Пойдем, я покажу тебе еще несколько великолепных церквей, – заметила я, – но не все сразу. Сначала давай прокатимся по канатной дороге, если ты еще не проголодалась.

Уинифред охотно согласилась. Я купила в аптеке чашку горячего бульона для нее, и мы поднялись по широкой железной лестнице к станции на углу Четырнадцатой улицы и Шестой авеню. Вскоре мы уже сидели в вагоне.

Уинифред прилипла к окну. Мы плавно вознеслись над городом, над домами и магазинами и быстро двигались вперед на высоте третьего-четвертого этажа. В Бэттери мы вышли и отправились посмотреть на залив и огромные паромы, высаживающие пассажиров, на бесчисленные трубы пароходов и мачты дорогих яхт. Девочка упивалась соленым воздухом.

– Когда-нибудь я сяду на такой пароход и уплыву за океан. Там лежит моя родина, там живут люди, которых я люблю, – воскликнула она, вглядываясь в гладь залива.

Мы прошлись по Бэттери-парку. Уинифред разрумянилась, бегая по аллеям, а я с удовольствием наблюдала за ней, сидя на скамейке. Наконец пришло время напомнить ей, что нам нужно отправляться в Ист-сайд. Вскоре мы сели в вагон на Третьей авеню и поехали мимо Чатем-сквер и Бауэри. Здесь жили евреи, сирийцы, китайцы и представители других восточных народов. Устричные салуны и кафе возвещали о себе причудливой кричащей рекламой. Уинифред не упускала ни одной гротескной фигуры на вывесках, ни одной афиши. Вагон ехал мимо Юнион-сквер, мимо серой Третьей авеню до Гарлемского моста, мимо Гарлема до самого моста Хай-Бридж.

Наконец я попросила остановить вагон, мы вышли и стали спускаться. Я решила накормить девочку обедом в роскошном отеле «Уолдорф». Там в императорском зале на спинках стульев красовался герб Наполеона, а на столе стоял огромный букет душистых алых роз. Официант, галантный, словно джентльмен, принес нам суп в серебряных чашках, и Уинифред сразу вспомнила о сокровищнице Найала. В зале играл оркестр, и все происходящее казалось сном девочке, привыкшей к простой прелести ирландских зеленых холмов.

Ее ожидали и другие чудеса: кафе с цветущим зимним садом, золотые рыбки в искусственном водоеме, лестница, отделанная драгоценным ониксом, холл в стиле Людовика XIV, позолоченный рояль, инкрустированные шкафы, диваны, обитые настоящей парчой. Электрический свет заливал тончайший фарфор, выставленный напоказ. Когда мы осмотрели все, что было открыто для публики, я села за стол в просторной гостиной, чтобы написать письмо. Уинифред свернулась рядом в огромном кресле и затихла – я даже подумала, что она уснула.

Углубившись в свое занятие, я не заметила, как в гостиную вошел какой-то джентльмен. Внезапно оторвавшись от письма, я с удивлением увидела Родерика О’Бирна, а он заметил меня. Дружелюбно улыбнувшись, он двинулся в нашу сторону, неся в руке шляпу, плащ и трость.

Я побледнела, затем покраснела до корней волос, сердце заколотилось, и в голове зашумела кровь. Никакие силы не могли заставить меня встретиться с ним взглядом. Моему воображению немедленно представился Найал, крадущийся ко мне со звериным оскалом и со смертельной угрозой во взгляде. Что мне оставалось делать? Я не могла объясниться, не нарушив обещания, а между тем Родерик подходил ко мне, ничего не зная о смуте, поднявшейся в моем разуме. Он отпустил несколько вежливых замечаний, мы обменялись мнением о погоде, обсудили последние политические события и убранство отеля «Уолдорф».

– Вы в прошлый раз, кажется, говорили, что бывали в Уиклоу во время поездки в Ирландию? – спросил он.

Простой вопрос привел меня в сильное замешательство.

– Да, то есть нет, да, конечно же я там бывала.

Он удивленно посмотрел на меня и сказал:

– Сегодняшнее утро напомнило мне, как освещаются солнцем макушки холмов в Ирландии. Вы должны были видеть это зрелище, если бывали в Уиклоу. Сассанахи[25]25
  Сассана́хи – кельтское прозвище англичан, не слишком почтительное.


[Закрыть] называют наши горы «сахарной головой», а мы, кельты, – «позолоченными зубцами».

Уинифред зашевелилась в кресле.

– А вот Даргл обходится без прозвища, – продолжил он.

Кресло снова заскрипело.

– Впрочем, не важно, – улыбнулся Родерик. – Кажется, вы в прошлый раз упоминали в разговоре отца Оуэна Фарли.

– Ах, мой дорогой отец Оуэн, – воскликнула Уинифред и подбежала к нам. Она преодолела свою приобретенную в Америке застенчивость, услышав дорогое имя.

Родерик быстро обернулся на голос дочери. Любой человек заметил бы с первого взгляда сходство между двумя этими людьми.

– Вы знакомы с отцом Оуэном, сэр? – спросила девочка, но Родерик не ответил, он словно окаменел, глядя на нее.

Он жадно вглядывался в ее черты и наконец нашел силы спросить:

– Кто ты, дитя?

Прямой грубоватый вопрос задел гордость Уинифред. Она выпрямилась во весь свой невеликий рост, поджала губы и сочла правильным не отвечать. Их одинаковая реакция при всем драматизме происходящего показалась мне комичной. Родерик тоже невольно улыбнулся, сделал движение к девочке, но я бросилась вперед, встала между отцом и дочерью и потянула ребенка за руку.

– Пойдем, – пробормотала я. – Мы торопимся!

Скомканно извинившись, я быстро попрощалась и, держа Уинифред за ладошку, понеслась из гостиной с такой скоростью, словно в отеле разразилась эпидемия чумы. Мы почти выбежали на Бродвей, хотя Родерик О’Бирн за нами не гнался. Я так торопилась, что позабыла на столе написанное письмо. К счастью, я успела запечатать и надписать конверт и была уверена, что метрдотель отправит его по нужному адресу.

Конечно, я знала, что Родерик обязательно придет ко мне и потребует объяснений. Знала я и то, что Уинифред лучше не присутствовать при нашей встрече, иначе мне придется ловчить и выкручиваться, опасаясь разоблачения не только от отца, но и от дочери.

– Мы поедем в парк, – сказала я Уинифред.

Уинифред подавленно молчала, она была потрясена нашим внезапным бегством и тем, что незнакомец назвал имя отца Оуэна. Откуда в центре Нью-Йорка взялся человек, знакомый со священником, живущим в затерянном ирландском графстве?

Мы шли по широким аллеям Сентрал-парка, который всегда так нравился мне. Наконец Уинифред прервала мои размышления:

– Почему вы испугались этого джентльмена?

– О нет, милая, тебе показалось.

– Но почему вы так побледнели, почему у вас дрожала рука, когда мы выбегали из отеля? Почему мы вообще убежали? – снова спросила она. – Мне понравился этот джентльмен.

– Правда? – воскликнула я. – Это замечательно, я очень этому рада!

Девочка не заметила непоследовательности моих действий и слов, очевидной для всякого взрослого человека. Вместо этого она продолжила:

– Только он очень грубо ко мне обратился.

– Он не хотел тебе нагрубить.

– Думаю, что нет, – медленно сказала девочка, – жаль, что мы так быстро ушли. Я хотела с ним поговорить. Он напомнил мне Найала.

– Найала? – переспросила я.

– Да, – ответила она, – конечно, он не седой, одет по-другому, а вот лицом похож.

Я вспомнила, что в какой-то момент мне тоже так показалось.

– Вы слышали? Он знает моего милого отца Оуэна. Интересно, откуда? Отец Оуэн никогда не был в Америке.

– Отец Оуэн – уважаемый священник, у него много знакомых в католической среде, – сказала я, неуклюже пытаясь выкрутиться.

Обойти весь Сентрал-парк за один день невозможно, к тому же мы начали уставать. Пообещав себе приехать сюда еще раз, мы вернулись ко мне в отель, собираясь отдохнуть перед ужином. Уинифред время от времени вспоминала о темноволосом джентльмене, хотя она была переполнена впечатлениями этого насыщенного дня. Я, в свою очередь, каждую минуту ожидала, что Родерик явится за объяснениями, но, к счастью, этого не произошло.

После ужина я вывела Уинифред на прогулку по городу, освещенному газовым светом фонарей, мы пополнили в магазине запас сладостей, чтобы она могла поделиться с подругами в школе. Так закончился для девочки этот долгожданный выходной, а на следующий день я отвезла ее в монастырь и оставила там в несколько подавленном настроении, как всегда бывает со школьниками после возвращения. После этого я начала готовиться к визиту Родерика.

Глава XXI. Загадка решена

Не прошло и недели, как мне принесли его карточку. Он стремительно вошел в гостиную, где я в это время читала у камина, лицо его было решительным и серьезным, и я снова поразилась его сходству с Найалом. Он быстро покончил с обычными приветствиями и сказал:

– Я думаю, вы согласитесь, что теперь не время для пустых разговоров. Я пришел узнать, что все это означает.

– Что вы имеете в виду? – пролепетала я, изо всех сил оттягивая время.

Несколько ночей я провела, продумывая в мельчайших деталях, что буду ему говорить, но при встрече совершенно растерялась и позабыла все свои заготовки.

– Я имею в виду то, – решительно сказал он, – что я видел вас в компании той самой девочки, которая промелькнула мимо меня в окне кареты. Я говорил вам о ней.

– Но откуда мне было знать, что именно эта девочка привлекла ваше внимание?

– Ну, прежде всего, – ответил он, пристально глядя на меня, – я подробно ее описал. Такой тип внешности здесь редок, ее нетрудно было бы узнать.

Он сделал паузу. Я молчала, так что он продолжил.

– Не сочтите за грубость, но мне кажется, вы точно знали, о каком ребенке я вам говорил.

– Почему вы так думаете? – спросила я.

– Потому что вы весьма странно повели себя в гостиной «Уолдорфа». Мое появление вас потрясло, не отпирайтесь. Когда девочка заговорила, вы совсем смутились и ни слова не дали мне вымолвить, а вместо этого схватили ее за руку и выбежали из отеля. Вы так торопились, что забыли письмо на столе – я отправил его за вас. Вы, кажется, ожидали, что я брошусь за вами в погоню и отниму ребенка?

Я не удержалась от смеха, и на его лице в ответ тоже проступило веселье сквозь тревогу, как солнце иногда светит из-за туч.

– Вынуждена признать, что в тот момент не хотела с вами разговаривать, к тому же я спешила.

– О, безусловно. Этого нельзя было не заметить, – согласился он с улыбкой.

– Может быть, вы присядете? – спросила я. – Мне неловко говорить с вами, когда вы стоите. Сядьте и согрейтесь у огня.

Он сел в указанное мной кресло, но не сменил темы.

– Могу я спросить, – продолжил он, – здесь ли девочка, которую я видел с вами?

– Нет, – коротко ответила я, радуясь, что мне не пришлось лгать.

– А где она?

– Этого я не могу сказать.

– Не можете сказать! – задумчиво повторил он. – Очень странный ответ. Может быть, вы хотя бы скажете мне, кто она?

– К сожалению, не могу, – твердо ответила я.

– Да что же это в самом деле! – вскричал он нетерпеливо. – Скажите мне, ради бога, в чем смысл этой мистификации?

– В том, что я торжественно пообещала держать в тайне ее имя и место рождения, – ответила я.

– В тайне от кого? – быстро спросил он.

Я замешкалась, подбирая слова, а затем вымолвила:

– От всех, кто будет спрашивать.

– Предполагалось, что их будет много? – с сарказмом поинтересовался он.

– Этого я не могу сказать.

Родерик откинулся в кресле и задумался, глядя на меня.

– В обычных обстоятельствах, – сказал он наконец, – я бы, разумеется, отнесся с уважением к вашему желанию сохранить тайну. Но есть причины, по которым личность этой девочки очень важна для меня.

Я смущенно и глупо заморгала, не придумав ничего подходящего. Любое мое слово выдало бы тайну, которую я пообещала хранить.

– Видите ли, я подозреваю, что вы пообещали скрывать ее имя именно от меня, – сухо сказал Родерик.

– Да нет, ну что вы!.. – возразила я. – Какие, право, странные фантазии!..

– Вы уверены, что эту тайну нужно сохранить несмотря ни на что?

– Полагаю, что да, – серьезно ответила я.

Он поднялся и стал ходить по комнате. Потом снова сел и подвинул кресло ближе к моему, как будто придя к какому-то решению.

– Поскольку вы не хотите быть со мной откровенной… – начал он.

– Поскольку я не могу, – тихо поправила я.

– Хорошо, поскольку вы не можете или не хотите, откровенным придется быть мне. Я должен рассказать вам кое-что.

Лицо его выразило такую печаль и тревогу, что я почти пожалела об обещании, данном Найалу.

– Я вырос, – сказал он, – в горах у долины Даргла, в старом фамильном замке, который, к тому времени как я родился, уже лет пятьсот как нуждался в ремонте. Своему широкому образованию я обязан родному дяде, безупречно благородному человеку, хотя и несколько эксцентричному.

Мне понравилось, как он говорит о Найале.

– Когда мне было двадцать пять лет, мы с ним серьезно повздорили из-за моей женитьбы. В тот год я женился на красивой девушке из хорошей семьи. Я порвал все связи с родней и сосредоточился на семье и работе, будучи начинающим журналистом. Через год у нас родилась дочь, а еще через пять лет моя горячо любимая жена умерла.

Он встал с кресла и подошел к окну, чтобы скрыть волнение, проступившее на лице. Слова давались ему с трудом, ведь он обнажал душу перед чужим человеком. Вздохнув, он продолжил:

– Говорить о семейных дрязгах всегда неприятно. После смерти жены ее родственники требовали, чтобы я отказался от ребенка, но это было неприемлемо и невозможно для меня. Поэтому в ночь после похорон я забрал девочку, усадил ее на коня, увез в старый замок и оставил на попечении надежной пожилой женщины, которая нянчила еще меня. К средствам покойной жены я не прикасался, а мои собственные дела шли совсем худо. Ясно было, что мне следует уезжать из Дублина, и я выбрал Америку. Мне нужно было заработать денег, чтобы потом вернуться в Ирландию к дочери и восстановить родовой замок, – такой была моя самая заветная мечта.

Он снова надолго замолчал, и я не решилась прервать его ни словом и не подала виду, что часть его истории мне уже знакома. Когда он заговорил снова, голос его изменился. Лицо его показалось мне усталым и изможденным, а голос дрожал.

– Какое-то время я исправно посылал деньги на содержание моей маленькой Уинифред, работал как вол и был счастлив. А затем получил письмо, по всей видимости, от священника. В нем сообщалось, что моя дочь умерла.

– Умерла! – воскликнула я. – Как жестоко! Как…

Я чуть было не заявила, что это ложь, но сдержалась. Родерик внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Это был суровый удар, – продолжил он, – после которого я отказался от намерения вернуться на родину. Что мне оставалось? Я продолжал работать и в конце концов преуспел, мои усилия увенчались успехом, однако никакая надежда или личный интерес больше не поддерживают меня.

Печальная история вызвала во мне настоящее ликование, и теперь я изо всех сил старалась стереть улыбку с лица. В самом деле, можно ли радоваться, слушая о таких горестных событиях? Но теперь я знала, что отец никогда не отказывался от Уинифред, что мечты Найала о восстановлении замка были как никогда близки к осуществлению. «Напишу сегодня же в Уиклоу, расскажу Найалу обо всем и попрошу разрешения открыть тайну Родерику», – решила я. Но до тех пор нарушать обещание я не собиралась.

– Вы так и не узнали, от кого было письмо? – только и спросила я.

– Нет, каким образом? Я написал в Уиклоу, но отец Оуэн был тогда в отъезде, в Риме, его замещал другой священник. Он ответил, что никогда не писал мне и не имеет никаких сведений о моем деле. Следующие письма к отцу Оуэну просто возвращались ко мне непрочитанными. Я написал миссис Мэхен, своей няне, которой оставил Уинифред. Она не ответила, возможно, переехала в другое место. Тогда я отправил письмо своему дяде, хотя много лет не общался с ним. Письмо вернулось ко мне нераспечатанным. Скорее всего он либо мертв, либо отправился в одно из своих путешествий.

– Это очень грустная история, – ответила я, отлично сознавая, что могу развеять его печаль несколькими словами.

Я могла бы сказать ему, что миссис Мэхен остается верной своему долгу, что Найал все еще бродит по холмам Уиклоу и, главное, что Уинифред жива и здорова.

– Очень грустная, – согласился Родерик. – И это при том, что Фортуна улыбнулась мне. Всё, к чему я прикасаюсь теперь, обращается в деньги. Мой роман выдержал несколько изданий, статьи наперебой печатают ведущие журналы, мои торговые операции проходят удачно, и страховой бизнес процветает. Старая-старая история, когда богатство приходит слишком поздно.

Я слушала человека, который глубоко страдал, находясь в шаге от счастья. Признаться, мне было лестно чувствовать себя орудием Провидения. Я сидела молча и удивлялась тому, как все нити судьбы этого хорошего человека вдруг оказались в моих руках. И я снова вспомнила первую встречу с Уинифред. Будь на моем месте более угрюмый и менее любознательный человек, вряд ли отец и дочь так скоро бы встретились. А если бы я не приехала в Уиклоу? Уинифред могла вырасти в экзальтированное, оторванное от жизни существо, несчастное и одинокое. Впрочем, пути Господни неисповедимы. Если бы не я, то, наверное, другой человек разрешил эту запутанную семейную загадку и соединил любящих людей.

– И вы не хотели снова увидеть свой старый дом? – спросила я.

– Зачем? – воскликнул он. – Там остались одни руины. Точно такое же пепелище я ношу в своей груди. Стоит ли ехать на другой край света, чтобы убедиться в том, что моя жизнь разрушена?

Несколько мгновений мы молчали. Потом Родерик встал и сказал:

– Девочка, которую я видел с вами, пробудила во мне надежду. Мне показалось, что я стал жертвой злого обмана, что моя дочь жива. Помните, она заговорила там, в гостиной отеля? Ее голос был эхом ушедшей юности, голосом моей жены. И вся она, ее волосы, ее внешность – это была точь-в-точь моя жена, какой я увидел ее впервые, за много лет до нашей женитьбы.

– Сходство часто бывает обманчиво, – заметила я.

Он тяжело вздохнул и поднял шляпу, собираясь уходить.

– Я ожидал от вас большего, – сказал он, – я глубоко уважал вас, даже считал другом и надеялся, что вы поможете мне раскрыть эту тайну. Знайте, что ваше молчание не остановит меня. Имейте в виду, я непременно выясню, кто этот ребенок.

В голосе его появились пугающие вкрадчивые нотки, которые живо напомнили мне о Найале, хотя в поведении нью-йоркского денди не было ничего от жестокости ирландского золотоискателя.

– Я хотела бы вам помочь, – официальным тоном ответила я, – но сейчас это невозможно.

Он подошел к двери.

– В таком случае не смею дальше пользоваться вашим гостеприимством, – холодно ответил он, – и без того я отнял у вас слишком много времени.

Мистер Родерик попрощался светским тоном, но при этом ясно дал понять, что разрывает наши приятельские отношения. Я сожалела об этом, но не могла нарушить обещания. Мы обменялись учтивым рукопожатием, и О’Бирн вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно раз и навсегда установив непреодолимую границу между нами. Я тяжело вздохнула, надеясь со временем вернуть расположение этого гордого и ранимого человека.

В тот же вечер я написала Найалу полный отчет о том, что услышала. Мое перо бежало по бумаге легко и радостно. Мне столько нужно было рассказать ему! Родерик остался верен дочери, дядюшке и старому дому. Родерик разбогател и хочет потратить богатство на исполнение мечты старика. Также я написала отцу Оуэну, заклиная его как можно скорее сообщить миссис Мэхен добрые вести. Если бы я могла перелететь через океан и рассказать об этом сама! Я представила, как морщинистое доброе лицо засияет и как возблагодарит Подателя всех благ за его милосердие.

Я писала, пока часы на каминной полке не пробили одиннадцать, а уличный шум за окном не уступил место ночной тишине. Мне казалось, что Уинифред стоит рядом, пока я пишу. Мне предстояло осторожно заронить в сердце девочки мысль об отце, которого она едва помнила, наделить его смутный образ живыми чертами и при этом не проболтаться о том, что мне известно. Как нелепо люди воздвигают стены между собой, не разобравшись, не дав возможности оправдаться или попросить прощения. Я была сердита на Найала из-за того, что он связал меня обещанием молчать. Его обида на племянника и болезненное предубеждение привели к тому, что отец и дочь много лет разлучены друг с другом, и это в высшей степени удручало меня.

Закончив письма, я позвонила коридорному и попросила немедленно отнести их на почту. Мне казалось, что они будут идти в Ирландию целую вечность и что я никогда не получу ответа. Потом я стояла у окна и смотрела на улицу, все еще ярко освещенную. Последние прохожие торопились домой из театров. Мимо отеля проезжали коляски и конки с запоздавшими пассажирами, большой город не замолкал даже в этот поздний час.