Текст книги "Своенравная наследница"

Автор книги: Анна Тереза Сэдлиер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава XVII. Прибытие в Нью-Йорк

Наше путешествие в Америку оказалось очень приятным. Погода стояла великолепная. По вечерам мы сидели на палубе, наслаждаясь прохладным морским бризом, и смотрели на звезды, горящие над нашими головами. Небо, как всегда в море, казалось огромным. После первых двух или трех дней путешествия морская болезнь совершенно прошла, и Уинифред влюбилась в море. Она наслаждалась соленым воздухом и мельчайшими брызгами, прилетающими в лицо. Она часами стояла на палубе, и волосы у нее развевались от ветра. Она часто говорила о родине, которую покинула, о близких, и глаза ее при этом наполнялись слезами, а голос дрожал.

Однажды вечером, когда мы смотрели на солнечную дорожку в воде, Уинифред сказала:

– И то же самое солнце освещает сейчас холмы? Вы знаете, что по-ирландски они называются «позолоченными зубцами»?

– Красивое название, – заметила я, – и очень точно описывает вид холмов в это время дня.

– Вот бы их увидеть сейчас, – сказала Уинифред и притихла, как будто задумавшись.

Она стеснялась других пассажиров на пароходе и редко разговаривала с ними, разве что за столом. Куда подевались вся ее дерзость, громкий голос и повелительные интонации? Тем не менее многие заметили ее и с восхищением отзывались о ее очаровательном личике и изящных манерах.

Тихим ясным утром мы вошли в залив Нью-Йорка. Обе мы спозаранку вышли на палубу, и я показала Уинифред зеленый Статен-Айленд, похожий на сад на воде, и остров Говернорс с его фортами, и остров Бедлоу, на котором высилась гигантская Статуя Свободы, богиня с огромным факелом, стоящая у ворот Нового Света. И наконец мы увидели сам Нью-Йорк, великий город, затянутый туманом. Над ним возвышались шпиль старой церкви Троицы, здание таможни Гамильтона и другие высокие здания, поразившие Уинифред. Она никогда не видела ничего подобного этим «небоскребам», как их зовут у нас. Она говорила о них, даже когда мы высадились на берег и ехали по Бродвею в сторону отеля, где я снимала комнаты. Эта огромная улица также очаровала ее.

– Люди! – восклицала она. – Везде люди! Их здесь столько же, сколько деревьев в лесу! – с этими словами она заткнула уши. – Как шумно! Мне кажется, тут все время гроза!

Немало поразило ее также плавное движение канатной дороги.

– Как это чудесно! Вот бы Найал это увидел!

– Ты же знаешь, что он много путешествовал. Думаю, он повидал множество чудесных вещей, – напомнила я ей.

– А если бы Барни, Мойра и другие люди из нашей округи увидели это место, они бы решили, что спят. Мне и самой кажется, что я вот-вот проснусь. Хотя… – добавила она с улыбкой, – пожалуй, в таком шуме я вряд ли бы уснула.

Мы доехали до угла Двадцать третьей улицы, и перед нами открылся Мэдисон-сквер и отель на Пятой авеню. Уличное движение было необычайно оживленным. Коляски, телеги, фургоны, экипажи и конки заполняли улицы, подвергая опасности как своих пассажиров, так и тех, кто отваживался пересечь улицу пешком. Вскоре коляска, в которой мы ехали, остановилась, и по какому-то волшебству на углу улицы показался не кто иной, как Родерик О’Бирн. Он выглядел непохожим на себя. Обычно по нему нельзя было прочесть никаких чувств, но сегодня на лице его была написана какая-то растерянность, смутная тревога. Он задумчиво глядел перед собой, ожидая удобного момента, чтобы перейти улицу.

Неожиданно он заметил Уинифред, которая с интересом разглядывала все вокруг из окна коляски. Мистер О’Бирн дернулся, как будто его ударили, и впился в нее глазами. Я постаралась спрятаться от него, откинувшись как можно дальше назад на сиденье, и затаила дыхание, пока коляска не двинулась дальше. Только тогда я вздохнула с облегчением, – Родерик не заметил меня. Иначе при следующей встрече он подверг бы меня расспросам. Связанная обещанием, я не смогла бы признаться, что Уинифред находится на моем попечении, и не смогла бы отказать ему во встрече с ней.

Отель показался Уинифред чудесным. В Дублине мы жили в комфортабельных комнатах, но роскошь нью-йоркского отеля превзошла ее ожидания. Официанты в столовой, сервировка стола, богатство меню, оркестр, игравший во время еды, поразили девочку. Лифт представлялся ей волшебством, и она требовала подниматься вверх и спускаться вниз по нескольку раз. Ей отвели небольшую комнату, отделанную в серых и розовых тонах, выходившую окнами на оживленный проспект.

Следующие несколько дней, пока я подбирала подходящую школу, готовила все необходимое, Уинифред почти не отходила от окна. Оказалось, что выбрать школу для девочки очень непросто. Не потому, что хороших школ не было, – их, напротив, было слишком много. Одно я решила твердо: школа должна находиться за пределами города. Присутствие ее отца в Нью-Йорке делало такую меру предосторожности необходимой. С другой стороны, я не могла отослать ее слишком далеко, потому что хотела часто навещать ее, отмечать ее развитие и наблюдать, как строгие школьные правила повлияют на вольную птицу, выросшую среди холмов Уиклоу. Я взяла на себя огромную ответственность и должна была находиться поближе к ребенку.

Однажды вечером, когда сгущались сумерки и Нью-Йорк, расчерченный огнями, с высоты походил на собственную карту, мы отправились с Уинифред в избранную мной школу. Уличные огни на окраине города сверкали во мгле, поднимающейся от бесчисленных заводских труб. На душе у меня царило какое-то странное опустошение, я беспокоилась, что и Уинифред, запертая в новой обстановке, почувствует то же самое. Никогда прежде ей не приходилось общаться со сверстницами ее круга, быть частицей большого коллектива.

Девочка вела себя серьезно и тихо, но школы нисколько не боялась. Напротив, она с энтузиазмом готовилась к переменам и во всех деталях рисовала будущую жизнь. Впоследствии она рассказала мне, что, впервые переступив порог дортуара, где стояли ряды одинаковых кроваток под пологами, она испытала глубокое чувство одиночества. Ее сразу окружили незнакомые девочки, наперебой знакомились с ней, она что-то отвечала им, но не могла запомнить ни одного лица. Все время вечерних молитв она проплакала.

Эти ощущения знакомы всем, кто в первый раз попадал в незнакомую обстановку, но первые несколько недель в монастыре Уинифред напоминала птицу, запертую в клетке. Обычные строгости были невыносимы девочке, которая прежде пользовалась неограниченной свободой. Ее одели в форменное платьице, чудесные кудри перехватили скромной лентой на затылке – и в этом виде она напоминала собственный призрак. Она говорила мне, что живет лишь ожиданием моих визитов. Девочка побледнела, потеряла всю живость, дух противоречия совсем покинул ее. И хотя монахиня из наставниц говорила мне, что Уинифред очень прилежно занимается, я малодушно жалела о своем решении привезти ее в Америку и беспокоилась о ее здоровье.

– Может быть, если я буду хорошо учиться, то раньше вернусь домой, – объясняла мне Уинифред, пока мы сидели, взявшись за руки, в углу приемной. – Я очень хочу снова увидеть Ирландию, и Даргл, и мои милые холмы, и бабулю, и Найала, и отца Оуэна, и всех остальных.

– Пройдет совсем немного времени, и ты их увидишь, – успокаивала я ее, – время летит очень быстро.

Она тяжело вздохнула, не поверив ни одному моему слову.

Вскоре от руководства школы я получила щедрое разрешение забрать девочку в город на целый день.

– Мы нечасто позволяем такое, – улыбнулась строгая наставница монастыря, – но Уинифред слишком внезапно изменила образ жизни, для нее важно иногда менять обстановку. Вы можете забрать ее во вторник утром и вернуть в школу вечером в среду.

– Уехать с вами в город на целых два дня! – вскричала девочка, узнав об этом. – Это будет чудесно. Мы столько всего увидим! И поговорим о доме!

– Да, я приеду за тобой во вторник.

Глаза ее засияли восторгом, и она затанцевала с прежним ирландским весельем.

– Сегодня воскресенье. Значит, всего один день остался! Завтра я с удовольствием приготовлю все-все уроки и даже урок пения к четвергу.

Я улыбнулась.

– Помнишь, отец Оуэн говорил, что малиновка трудится и в дождь, и в зной?

– Да, но в хорошую погоду работать ей гораздо приятнее! – воскликнула Уинифред.

– Думаю, да, – рассмеялась я.

– Я стараюсь, – серьезно сказала Уинифред, – я встаю утром, как только зазвенит звонок, хотя для меня это не так трудно, как для других девочек, потому что я привыкла просыпаться на рассвете. В часовню я прихожу одна из первых, а в классе учу уроки и стараюсь даже не разговаривать. На переменах я мало играю, потому что пока не слишком хорошо познакомилась с девочками.

– Как тебе твои товарки? – спросила я.

– Мне кажется, многие из них очень хорошие. Но сходиться с новыми людьми мне трудно, ведь я раньше почти никогда не видела незнакомцев.

– А учителя?

– Они все очень добры, особенно ко мне, потому что я приехала издалека и потому что у меня нет матери. Лучше всех учительница музыки. Вот бы вы с ней познакомились!

– Со временем обязательно познакомлюсь. Я хочу знать всех твоих друзей.

– Учительница французского самая строгая. Она не монахиня и не носит облачения. Она бранит меня, если я не знаю спряжения глаголов или делаю ошибки на письме. Позавчера я объявила ей, что учить французский язык бессмысленно, потому что я все равно никогда не захочу разговаривать с незнакомыми людьми. Все девочки рассмеялись, а она, похоже, не поняла, что я сказала.

– Может быть, это и к лучшему, – рассмеялась я, представив, с каким величественным видом Уинифред обращается к француженке.

Простились мы в холле, что не соответствовало правилам, о чем я была прекрасно осведомлена. Девочкам не разрешали выходить дальше приемной, но мне не хватило силы отослать Уинифред, а монахиня сделала вид, что не заметила нашего проступка. Видимо, девочке часто делали маленькие послабления.

– До вторника! – крикнула мне Уинифред, когда я вышла на крыльцо. – И спасибо за гостинцы.

Конечно же я, памятуя собственные школьные дни, никогда не приходила с пустыми руками. Перед приездом в школу я обычно заходила в роскошный магазин сладостей к Малльярду и долго выбирала самые аппетитные в стеклянных витринах и шкафах. Мне говорили, что Уинифред всегда щедро делится подарками с другими девочками, зачастую почти ничего не оставляя себе. Уже стоя на крыльце, я услышала, как она говорит монахине в холле:

– Во вторник я поеду в город! Как это чудесно!

Я улыбалась по дороге домой, вспоминая о тех благословенных временах, когда мне самой день отдыха от школы приносил больше счастья, чем самый лучший праздник за всю последующую жизнь. «Почему так быстро проходит юность, куда исчезает весь ее свежий блеск и наивное счастье?» – думала я под стук колес по улицам города.

Глава XVIII. Неожиданная встреча

По странному совпадению в то воскресенье, когда я договорилась в школе забрать Уинифред, меня пригласила на ужин наша общая с Родериком О’Бирном знакомая. Она была богатой, одаренной и добросердечной хозяйкой блестящего нью-йоркского салона. Жила она в той части города, которая прежде была очень престижной, но быстро выходила из моды. Дом у нее был с цокольным этажом, как говорят в Нью-Йорке, то есть столовая располагалась на уровне улицы, а в гостиную – или ряд гостиных – поднимались по лестнице. Элегантная обстановка, бесчисленные сувениры, привезенные из путешествий, художественные безделицы и бесценные статуэтки, со вкусом собранная коллекция живописи – все это добавляло блеска дому на Марри-Хилл и делало его привлекательным для самого изысканного общества.

Итак, я получила открытое приглашение на воскресные ужины, которые в этом доме были традицией. Я не могла отказать себе в удовольствии пообщаться с интересными людьми, провести время в непринужденной, приятной атмосфере и приняла приглашение. Когда собрались гости, я со смешанными чувствами заметила Родерика О’Бирна, входившего в двери гостиной. Мы не виделись с момента моего возвращения из Ирландии. Будучи поневоле осведомленной о его прежней жизни, о самых тайных страницах его судьбы, я теперь смотрела на этого человека другими глазами. Полубезумный Найал, развалины древнего замка, золотые клады никак не вязались в моей голове с высоким стройным джентльменом в отлично сидящем вечернем костюме. К тому же я не имела права сказать ему, что его единственная дочь находится в Америке.

Пока Родерик беседовал с хозяйкой, мое воображение рисовало сцену его ссоры с дамой в желтом платье, о которой вспоминала Уинифред. Мистер О’Бирн показался мне чем-то озабоченным и каким-то притихшим. Мы поздоровались и во время ужина уселись на соседние стулья, по другую руку от него расположилась юная, несколько экзальтированная леди. Она то и дело хохотала, заливалась краской и пыталась заинтересовать красавца, сидящего рядом с ней. Ее неуклюжие попытки, похоже, несколько развлекали Родерика.

– Я только что услышала, – воскликнула она, – что вы ирландец, мистер О’Бирн! Это так чудесно! Наша хозяйка сказала мне, что вы не просто родом из Ирландии, а что вы настоящий ирландец! Мне кажется, что все ирландское такое интересное!

– Благодарю вас, – сухо ответил Родерик, – я рад, что вы одобряете мою национальность, поскольку я постоянно ощущаю чувство вины за немодную нынче любовь к своей стране.

– Ах, вам вовсе не стоит стыдиться! – вскричала девушка. – Это все так романтично! Ирландцы такие порывистые, впечатлительные люди!

Родерик слегка приподнял бровь.

– Кстати, – заметил он, обращаясь ко мне, – как вам кажется, права ли моя сентиментальная соседка? Вы ведь только что вернулись из Ирландии?

– Насчет того, что «все ирландское такое интересное»? Я готова подписаться под этим суждением, потому что горы и долины Ирландии навсегда заняли место в моем сердце, пожалуй, я теперь тоже немножко ирландка.

Лицо его смягчилось, он был глубоко тронут и тихо сказал мне:

– Знаете, я очень скучаю по дому. Я мечтаю увидеть прекрасные позолоченные солнцем холмы. Чего бы я только не отдал за один взгляд на реку Даргл и ее долину!

– Почему бы вам не съездить в Ирландию? – спросила я.

– Тому есть много причин, – уклончиво ответил он.

Он не стал объяснять, а я не решилась спрашивать.

– Но вы же вернетесь туда когда-нибудь? – снова спросила я.

– Когда-то я считал дни до своего возвращения, но теперь…

У меня на языке вертелся еще один вопрос, но я не осмелилась задать его. Беседа за столом сделалась общей. Наша хозяйка умела увлечь общество и представить каждого гостя в лучшем свете. Встав из-за стола, мы все вернулись в гостиную, и Родерик снова сел в кресло рядом со мной. Мы и прежде были добрыми приятелями, а сейчас его потянуло ко мне желание вспомнить о родине с человеком, который недавно там побывал. Он скоро вернулся к теме нашего разговора, расспрашивая о тех местах, где я путешествовала, но ни словом не обмолвился ни о Найале, ни о тех людях, которых он оставил за океаном. Я по своим причинам тем более желала этого избежать.

Неожиданно Родерик сказал:

– Несколько дней назад меня поразило одно лицо, которое я мельком заметил в толпе.

Мое сердце замерло. Я знала, о чем он сейчас скажет, и почти страшилась этого.

– Это был ребенок, – сказал он печально, – красивая девочка, но она привлекла мое внимание не поэтому. Я заметил ее краем глаза, и почему-то ее облик сразу вернул меня в прошлое.

– Как странно! – сказала я, потому что не знала, что сказать.

– Да, очень странно, – продолжил Родерик. – Я стоял на углу Двадцать третьей улицы, ожидая случая перейти дорогу, и думал уж конечно не об Ирландии. Вы сами знаете, какая всегда толпа на этом перекрестке. И вдруг какая-то коляска остановилась, из нее выглянула хорошенькая девочка с кудрявыми стрижеными волосами и ясными синими глазами. Необычная, запоминающаяся внешность. Личико у нее было любопытное и грустное.

Не будь он так увлечен своим воспоминанием, заметил бы, с каким волнением я слушала его рассказ.

– Можете себе представить, – продолжал он, – в эту секунду Нью-Йорк исчез, и вместо него я увидел долину реки Даргл и ее окрестности! Увидел так же ясно, как сейчас вижу вас. Даргл и… некоторые места по соседству, – закончил он.

Наверное, он подумал о замке.

– Между прочим, – неожиданно спросил он, – вы бывали в Уиклоу?

– Да, я осмотрела там большинство достопримечательностей.

Изо всех сил я изображала светское бесстрастие и доброжелательность.

– И встречались с тамошними жителями? – спросил он очень медленно, поигрывая ножом для бумаги, который взял с секретера.

На этот раз я замялась, прежде чем ответить.

– Я познакомилась с приходским священником. Его зовут отец Оуэн.

– Отец Оуэн Фарли! – воскликнул Родерик с внезапным воодушевлением. – Самый лучший, самый добрый и самый умный из людей, которых я встречал.

– Выходит, вы его знаете? – спросила я.

Лицо его снова померкло.

– Я вырос в тех краях, – уклончиво ответил он, как будто желая сменить тему, – так что, разумеется, в детстве я был с ним знаком.

– Он действительно таков, как вы говорите, – от всего сердца согласилась я, – он сразу же очаровал меня.

– Да, он легко располагает к себе людей, – сказал Родерик, – или по крайней мере так было много лет назад.

И после этого он начал говорить о каких-то сиюминутных делах, но скоро вернулся к теме, которая занимала все его мысли.

– Если бы я был миниатюристом, я бы постарался написать на слоновой кости, по памяти, то детское личико.

– Может быть, вы еще увидите ее?

– Вряд ли, – засомневался он, – Нью-Йорк – это не Ирландия. Он поглощает людей, как зыбучие пески.

– В жизни часто случаются неожиданные вещи, – заметила я.

Он пристально посмотрел на меня, но потом снова принял безразличный вид и продолжил играть с ножом.

– Вы, наверное, сочтете меня впечатлительным, как та юная леди за ужином? – усмехнулся он. – Может ли так взбудоражить человека случайная встреча?

– Может быть, она была неслучайной? – вырвалось у меня. – Может быть, напомнила вам о каком-то человеке из прошлого?

Нож выпал у него из рук, глаза вспыхнули и засветились безумным огнем, напомнив мне Найала. С этого момента я внимательно следила за каждым своим словом, и мне стоило немалых трудов, чтобы не спросить у него: «Почему же, ради всего святого, вы оставили землю своих предков, преданного Найала и собственную дочь?»

Когда Родерик положил нож для бумаги обратно на секретер, рука у него дрожала, но он произнес с деланой беззаботностью:

– Не стоит больше говорить об этом. Это кажется мне абсурдным. Мне стыдно, что я вообще об этом с вами заговорил. Пойдемте лучше послушаем пианиста.

Пока играла музыка, Родерик внимательно слушал, откинувшись на спинку кресла, но я точно знала, что он продолжает лелеять в памяти детское личико, случайно замеченное в окошке кареты.

Вскоре я раскланялась с хозяйкой и гостями и уехала домой. Редко человек оказывается в таком положении, как я. В моих руках оказался кончик нити от клубка, который рано или поздно распутается. Я мучилась бессонницей, воображая восторг Родерика, который узнает, что случайное детское личико – это Уинифред. Какой будет их встреча? Почувствует ли отец раскаяние при мысли, что так долго отвергал дочь? Затем мои мысли перешли к девочке. Я решила пробудить в ней интерес к отцу. Ее младенческие воспоминания были больше связаны с матерью, в то время как отец оставался в памяти всего лишь темноволосым джентльменом, который разозлился на красивую даму и ушел, хлопнув дверью.

Наутро я проснулась рано. В планах у меня было съездить на Баркли-стрит, чтобы купить маленькую статуэтку Пресвятого Сердца в подарок Уинифред. Общество девочки доставляло мне искреннее удовольствие, и теперь я с нетерпением ожидала ее приезда. За окном висел густой туман. Магазины напротив казались грустными и неприветливыми, по улицам спешили смутные призраки, похожие на людей. Сердце у меня упало. Если завтра будет такая же погода, я не увижу Уинифред. Во-первых, ее не отпустят, а во-вторых, мало удовольствия в том, чтобы забрать ее из монастыря и запереть в отеле.

Я оделась и вышла. Улицы покрылись изморозью, было скользко и сыро одновременно, хотя снег, выпавший несколько дней назад, растаял. Прокатившись в вагоне канатной дороги, через несколько минут я была уже в центре делового квартала. Меня окружали огромные склады. Из некоторых доносился запах кофе и пряностей, в открытых дверях других виднелся тонкий фарфор, бронза и цветное стекло. Я купила статуэтку и поспешила домой, чтобы спрятаться от холодного неприятного дня.