Текст книги "Своенравная наследница"

Автор книги: Анна Тереза Сэдлиер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава XV. Пещера в горах

Назначенное время отъезда быстро приближалось. Лето выдалось восхитительным, погода стояла ясная, и солнце светило почти каждый день, а это редкость в Ирландии. Я посетила Долину Дьявола с ее водопадами, стремительными реками и высокими горами, к которым можно подойти по утопающей в цветах тропе. Я повидала «прекрасную долину Авоки» и Авонмор, и долину Глендалох с руинами семи храмов, и ложе святого Кевина, и прочие прославленные места Уиклоу – сада всей Ирландии.

В большинстве прогулок меня сопровождали Уинифред, Барни и Мойра. Если мы ехали на тележке, Барни выступал в качестве кучера и гида одновременно, если мы шли пешком, он нес корзину с завтраком. Часто мы отправлялись в путь, когда на траве еще лежала роса и утренняя звезда виднелась в небе.

В Тулатуку Барни и Мойра отказались нас сопровождать. Вместо этого Уинифред уговорила Найала проводить нас туда и показать таинственную пещеру, где он прятал свои сокровища. Я ожидала этой прогулки со странной смесью страха и любопытства. Настроение Найала часто менялось. Отец Оуэн говорил, что разум Найала пребывает в беспорядке, но я решила рискнуть.

Теплым июльским днем мы двинулись. Пока мы ехали в тележке, Найал угрюмо молчал. Выше в горах дорога сделалась непроезжей, пришлось идти пешком. Наш сумрачный провожатый шел впереди с самым озабоченным видом. Мы старались не терять из виду его остроконечную шляпу.

Когда мы наконец пришли в это знаменитое место, у меня захватило дыхание от его дикого и печального величия. Водопад за водопадом ниспадал со скалистого обрыва высотой в две сотни футов[20]20
  Фут – английская мера длины, около 30 см.


[Закрыть]. Через них был перекинут одноарочный готический мост. По одну сторону водопадов мы увидели красивую лужайку с тенистыми тропинками и сиденьями, установленными для удобства посетителей, а другая сторона оказалась дикой и голой, камни громоздились на камни, а за скалами вставали другие скалы.

Найал пошел вперед по извилистым тропам, известным ему одному, все дальше и дальше уходя от воды, все выше поднимаясь по крутому склону, пока не привел нас на место, которого так страшатся суеверные люди. Оно, впрочем, было настолько диким, мрачным и даже отталкивающим, что в глубине души мне стали понятны предубеждения обывателей. Я посмотрела с высоты на воду, с бешенством несущуюся к мирной долине, а затем перевела взгляд с рукотворного готического моста на скалы – творение Создателя.

Внезапно Найал резко свернул в сторону, и мы с Уинифред последовали за ним. Я очень боялась, но девочка с бесстрашной улыбкой держала меня за руку и подбадривала, как будто это я была ребенком. Мы остановились перед сплошной стеной кустов, но тут Найал отвел ветви в стороны, открывая маленький темный проход в скалах, и сделал знак следовать за ним. Уинифред прошептала:

– Это пещера. Я была здесь, когда мы в прошлый раз ходили с Найалом в Тулатуку.

Старик пригнул голову, я сделала так же, потому что вход оказался очень низким. Дальше мы прошли по узкому проходу, высеченному в скале то ли рукой Найала, то ли давно забытым преступником, прятавшимся в этих холмах. Из темноты мы скоро попали в большое, хорошо освещенное помещение. В маленьком алькове в стороне от основной пещеры стояла кровать.

– Иногда Найал живет тут неделями, – сказала Уинифред.

Каменные стены местами поросли мхом, но были совершенно сухими, в углу был устроен очаг. Из просторного помещения открывалась великолепная панорама Тулатуки. Неприступный скальный карниз надежно скрывал для внешнего наблюдателя отверстие пещеры.

Найал развел огонь. Снаружи стояла отличная теплая погода, но в пещере мы дрожали от холода. Вскоре торф разгорелся, и пламя осветило сутулую фигуру старика, напоминающего какого-то средневекового алхимика или колдуна. Мы уселись на импровизированные стулья, а Найал достал откуда-то тарелки и стаканы. Уинифред вынула из нашей корзины ее скромное содержимое: холодное мясо, домашний хлеб, кусок свежего масла и горшочек яблочного джема, который хозяин гостиницы особенно рекомендовал мне.

Тут Найал выскользнул из пещеры и вернулся через несколько минут с кувшином козьего молока. Объяснять, откуда оно взялось, он отказался.

– Я думаю, он держит коз, – тихо сказала мне Уинифред, – чтобы пить молоко, когда живет здесь.

Прохлада пещеры освежила нас после прогулки. Уинифред была в прекрасном настроении, ела с аппетитом. То и дело в пещере раздавался наш веселый смех, и только Найал сохранял прежнюю угрюмость, почти ничего не ел и выпил всего несколько глотков молока. Когда мы покончили с едой, Уинифред принесла воды из горного ручья, мы вымыли посуду в грубом глиняном тазу и расставили ее по местам.

– Я покажу вам то, зачем вы пришли, – сказал Найал. – Сокровище, подаренное мне землей. Некоторые из этих вещей хранились в древних гробницах королей и воинов, все они весьма ценны.

С этими словами он двинулся вдоль стены в дальний угол пещеры, уселся на корточки и сдвинул в сторону каменную плиту. Нашим глазам предстало неширокое отверстие, ведущее по выдолбленным ступеням куда-то вниз. Найал зажег восковую свечу и предложил нам следовать за ним.

Проход вел в темную маленькую пещеру, в бледном пламени свечи засиял желтый металл, сложенный грудой на полу. У меня перехватило дыхание. Сплю ли я или попала в мир «Тысячи и одной ночи»? Разве я нахожусь в Ирландии, разве этот человек со свечой – обычный ирландец конца девятнадцатого века? Он один из древних магов или джинн, возникший из волшебной лампы Аладдина, а хрупкое и прекрасное дитя рядом с ним – это фея, открывающая сокровища смертной.

Найал позабыл свою угрюмость, и восторг осветил его лицо. Как будто только в золотом сиянии оживала его душа. Он заговорил о темных веках древней Ирландии, о королях, воинах, прекрасных дамах, которые носили бесценные украшения. Он перебирал руками фибулы и броши, браслеты, ожерелья с драгоценными камнями. Рядом россыпью лежали золотые монеты, на которые Найал обменивал золотой песок и самородки, добытые из реки.

Мы зачарованно слушали рассказы старика о предметах его сокровищницы. Он рассказывал, как долго и трудно очищал их разными химическими составами, в которых прекрасно разбирался.

– Каждый год я понемногу продаю некоторые из вещей, – сказал Найал скорее самому себе, чем нам, – это очень тяжело для меня. Я меняю их на золотые монеты, и однажды продам всё! Всё!

Настроение старика снова изменилось, глаза засверкали безумным гневом, утратив разумное выражение. Он выгнал нас прочь из тайника, закрыл плитой проход и снова впал в апатию, усевшись на стул и обхватив голову руками. Уинифред пристроилась рядом и смотрела, как пляшет пламя в очаге. И вдруг она от избытка чувств вскочила на ноги и закружилась в танце по пещере, напевая старинную ирландскую песню. Ее движения и голос были очаровательными.

Найал медленно поднял голову: песня Уинифред словно вывела его из летаргии. Он жадно ловил взглядом каждое ее движение, затем посмотрел на меня, и глаза его загорелись тоской. Медленно поднявшись со стула, он плавно, по-звериному двинулся в мою сторону, с каждым его шагом меня все сильнее сковывало ужасом.

– Назовите мне хоть одну причину, по которой мне не стоит вас убивать? – спросил он глухо. – Убить и похоронить в этих глухих местах? Вы принесли мне проклятье, ваше появление убило последнюю радость моего сердца. Вы словно стервятник, словно предвестник неизбежного несчастья. Вы зачаровали этого ребенка, чтобы забрать от меня в неведомую страну.

Я с трудом подавила вскрик, но постаралась ответить как можно спокойнее:

– Но вы сами согласились отдать ее мне. И потом мы договорились, что она вернется по первому вашему слову.

– Вернется! – повторил он. – Никто не может управлять этой упрямой девчонкой.

От его слов меня обдало холодом. Я задрожала так, что услышала стук собственных зубов.

– Ха! – воскликнул он. – Вы боитесь меня! Найал в гневе опаснее горной стремнины.

Я посмотрела ему в глаза и подумала, что, встретившись с диким зверем на лесной тропе, нельзя бежать, ни в коем случае нельзя показывать ему страх. Я собрала все силы, чтобы твердо ответить ему, но тут голос Уинифред вывел Найала из безумного забытья.

– Найал, – повелительно спросила она, – зачем ты пугаешь леди?

Она подошла и встала между нами с требовательным, властным видом.

– Простите меня, моя маленькая леди, – прошептал Найал, кроткий, будто ручной лев.

– Ты забываешь, что мы преломили хлеб в твоей пещере, – заявила она. – Под твоим кровом. Знаешь, что бывает хозяину за то, что он обидит гостя? Его ждет вечное проклятье и забвение.

– Да, я забыл, совсем забыл, – пробормотал Найал, – бедная моя голова. Я думаю только о том, что она увозит тебя.

– Она сделает это ради моего блага, – серьезно сказала Уинифред.

Найал отвернулся и застонал.

– Я хочу поехать, – продолжила Уинифред, – отец Оуэн сказал, что я должна. Он знает, как лучше. Он сказал, что это Господь прислал сюда леди.

Найал вдруг впал в неистовство.

– Какое мне дело до отца Оуэна и до леди! – закричал он.

Уинифред отшатнулась, ее лицо побледнело. «Наверное, впервые она испугалась Найала», – подумала я, наблюдая за этой тягостной сценой. Девочка храбро смотрела на старика.

– Сейчас же успокойся, Найал, – воскликнула она, – или мы с леди уйдем из твоей пещеры. Я жалею, что мы вообще сюда пришли.

Она протянула руку, коснулась старика, и он сразу успокоился.

– Простите меня, – прошептал он дрожащими губами и опустился на стул, закрыв глаза и тихонько раскачиваясь.

А я тем временем думала: «Долгие годы в одиночестве, в тоскливых мыслях о прошлом, без единой родной души, властно ведомый золотой лихорадкой и страхом внезапного разоблачения. Никем не любимый, кроме девочки, которая слишком мала даже для того, чтобы понять его и пожалеть. На что этот человек потратил свою жизнь? Неужели груда холодного металла может заменить ему жизнь, потраченную впустую…»

Голос Найала прервал мои размышления, и на этот раз от ярости не осталось и следа. Он снял шляпу, низко поклонился мне и принес извинение за недавнюю грубость. К нему вернулось дружелюбие и учтивость истинного джентльмена. Он заговорил об истории Ирландии, которую знал превосходно.

– Во времена гонений на католиков, – рассказал он, – в этой пещере прятались священники[21]21
  В конце XVII в. на Британских островах шла борьба за престол между двумя представителями династии Стюартов – католическим монархом Яковом II и Вильгельмом Оранским, который исповедовал кальвинизм. Ирландцы были приверженцами католицизма, поэтому поддержали Якова II. В результате «Славной революции» 1688 г. король Яков II был свергнут, что навлекло гонения и репрессии, особенно на католических священников в Ирландии.


[Закрыть]. Здесь служили тайные мессы, и люди собирались на богослужения издалека.

– Я буду часто вспоминать об этой пещере, когда окажусь в Новом свете… – сказала Уинифред, и ее голос дрогнул.

– Вспоминай, дитя мое. Думай о том, за что любила Ирландию, вспоминай ее каждый день на чужбине, – с горечью сказал Найал, слезы потекли по его щекам.

– Не плачь, Найал! – сказала Уинифред. – Я никогда не забуду тебя, твою пещеру, дорогую бабушку, Уиклоу и Ирландию.

Она произнесла эти слова торжественно, как клятву, и пещера ответила ей глухим эхом. Найал со вздохом прижал к себе воспитанницу, с которой ему скоро предстояло расстаться.

– Что до меня, – вставила я, – я торжественно обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы ты не забыла Ирландию.

Был уже вечер, когда мы покинули чудесную пещеру и, еще раз оглохнув от рева водопадов, молча двинулись к дому.

Глава XVI. В столице

В день отъезда Уинифред поднялась рано, чтобы «попрощаться с каждым деревцем и камешком», как она выразилась. Она по имени называла каждую курицу во дворе, и по щекам ее текли слезы.

Прощание со старой миссис Мэхен в утро отъезда вышло трогательным и сдержанным. Слепая старушка была воплощением добродетелей своего народа, она обладала глубочайшим самоотречением и покорностью судьбе. Крепко обняв Уинифред, она спокойно пожелала нам доброго пути, и мы оставили ее на привычном месте у очага. Комнату заливал яркий солнечный свет, а на коленях у старушки мирно мурлыкала кошка.

Барни и Мойра, рыдая, проводили нас до гостиницы, где ожидала коляска с багажом.

С Найалом мне больше не удалось поговорить. Он попрощался с Уинифред заранее и убежал прочь, с неловким отчаянием размахивая руками. Мне передали его письмо, в котором он напоминал об условиях нашего соглашения. К письму прилагалась крупная сумма денег, которую следовало потратить на образование девочки. Планируя забрать с собой ребенка, я рассчитывала только на собственные средства, поэтому при зрелом размышлении решила положить деньги старика в банк на имя Уинифред.

В гостинице мы увидели отца Оуэна, который беседовал с хозяином. Он поздоровался с нами и с улыбкой сказал девочке:

– Значит, ты, милая моя, отправляешься в путешествие искать удачи?

От этих слов и улыбки любимого друга Уинифред снова разрыдалась, хотя до этого момента пыталась сдерживаться изо всех сил.

– Ну что ты, дитя мое, довольно сырости! – воскликнул священник. – Сейчас не апрель. Природа улыбается, и ты должна улыбаться тоже.

Уинифред постаралась упокоиться и вытирала слезы промокшим носовым платком. Отец Оуэн обратился ко мне, чтобы дать возможность девочке собраться с духом.

– Я надеюсь, Уиклоу и Ирландия оставили у вас хорошее впечатление.

– Безусловно, – от всего сердца ответила я, – я надеюсь еще приехать сюда.

– Конечно, вы вернетесь вместе с Уинифред. Надеюсь, мы встретим вас здесь, если будет на то воля Божья.

– Я тоже на это надеюсь.

– После нашего разговора месяц назад я написал в Нью-Йорк своему однокашнику из семинарии, отцу Брени, – продолжил священник.

– Что вы говорите! Я много лет знаю отца Брени, он мой близкий друг, – обрадовалась я.

Старый священник удовлетворенно кивнул.

– Несколько дней назад от него пришел ответ. Он выразил удовольствие от того, что я познакомился с вами.

Я подумала, что отец Оуэн, очевидно, написал в Нью-Йорк, чтобы навести справки обо мне в католической общине. Он хотел еще раз убедиться, что я надежный человек и смогу позаботиться о ребенке. Его действия ни в малейшей степени не обидели меня, я могла лишь восхищаться его мудростью и предусмотрительностью.

– Найал плох, – прошептал он. – Я встретил его в лесу, он стенал и рвал на себе волосы, как безумец. В таком состоянии его бесполезно увещевать, так что я просто прошел мимо.

– Как – прошли мимо? – удивилась я.

– Я знаю его много лет, – лучше дать ему возможность успокоиться самому. Какой контраст он составляет с миссис Мэхен! Я навещал ее вчера. Эта бедная слепая старуха отмечена благодатью Господней. «Всё в руке Божьей, – сказала она, – наверное, здесь я больше не встречусь со своей девочкой, но мы увидимся на небесах». Признаться, я почувствовал рядом с ней собственное несовершенство.

Я согласилась от всей души:

– Да, отец, она прекрасный, кроткий человек.

Меж тем Уинифред немного пришла в себя и занялась своими скромными друзьями. Барни и Мойра нуждались в утешении, они хлюпали носами и ревели в четыре ручья.

– Я вернусь, – пообещала Уинифред дрожащим голосом, – и привезу вам подарки из Америки.

При этих словах личико Мойры просветлело, а Барни удрученно сказал:

– Не надо нам подарков, мисс Уинифред, лишь бы вы потом домой вернулись!

Его красные глаза и слезы на щеках подтверждали искренность его слов.

– Будьте мужчиной, Барни, – сказал отец Оуэн, – и пожелайте мисс Уинифред легкого путешествия. Мойра, девочка моя, вытри глаза и попрощайся.

К этому времени мы уселись в коляску. Я обменялась несколькими словами с хозяином гостиницы, с которым успела подружиться, этот немногословный человек тоже принимал наш отъезд близко к сердцу.

– Прощайте, мэм! Да пребудет с вами Господь, – сказал он на прощание. – Прощайте, мисс Уинифред, надеюсь, в Америке нет болот. Помните, как вы притворились блуждающим огоньком и заставили меня полночи блуждать по округе?

Хозяин гостиницы хохотнул, впрочем, не слишком искренне. Мне показалось, что этот достойный господин напоследок созрел для рассказа о проказах моей подопечной. Если бы отец Оуэн не прервал его воспоминания, боюсь, нам пришлось бы надолго задержаться в Уиклоу.

– Поезжайте, – сказал священник, – скоро наступит полуденный зной. Благословлю тебя в последний раз, Уинифред, дитя мое, и твоего доброго друга тоже.

Уинифред склонила головку под благословление старого священника. Последние рукопожатия, последние напутствия – и наша коляска покатилась прочь, по величественным зеленым холмам, мимо водопадов, мимо маленьких ирландских деревушек, по чудесной долине реки Даргл.

Я взглянула на то место, где в переплетении ветвей впервые увидела Уинифред. Мне вдруг пришло в голову, что я увожу девочку из райского сада, и неизвестно, к добру это или к худу. Я поспешила успокоить свою совесть, потому что руководствовалась исключительно благими намерениями. И все же с грустью думала, что этот августовский день станет последним днем детства Уинифред, перед которой открывается иной путь. Он, наверное, будет долгим и счастливым, но в глубине ее сердца всегда останется уголок, в котором вечно будет сидеть слепая старуха Мэхен и гладить спящую кошку.

Мы ехали к Дублину по дороге от Энникерри, и наша поездка была восхитительна. Мы проехали по гранитному проходу в скале, называемой Черепом. Глядя наверх, на ее строгую красоту, я не могла отделаться от ощущения, что огромные камни могут обрушиться нам на голову. Уинифред с большим интересом рассматривала скалу и рассказала мне легенду о ней.

– Однажды, – сказала она, – дьявол гнал овец в Дублин и, добравшись до этой скалы, не смог ее перейти. Тогда он изо всех сил ударил копытом и пробил путь себе и своему стаду. Поэтому скала такая странная и страшная. Это, конечно, неправда, – заключила Уинифред, оглядывая гранитные стены, – но скала и правда необычная, наверное, поэтому люди и придумывают о ней небылицы.

В Дублине мы устроились в уютном отеле на Саквилл-стрит, наш корабль уходил через несколько дней. Мне хотелось, чтобы Уинифред составила впечатление о столице Ирландии, поэтому мы задержались в Дублине. Природная жизнерадостность оставила девочку, она молча рассматривала улицы, освещенные яркими фонарями, такими непохожими на лунный свет, к которому она привыкла дома.

Весь следующий день мы осматривали достопримечательности: гуляли в Феникс-парке, разглядывали город с обзорной площадки, откуда прекрасно были видны великолепные мосты, купола и шпили Дублина. Мы увидели колонну Нельсона[22]22
  Горацио Нельсон (1758–1805) – прославленный адмирал британского флота, участвовал в войне с Соединенными Штатами (1775–1783), в Наполеоновских войнах (с 1798 до самой гибели в 1805 году).


[Закрыть] и памятник Веллингтону[23]23
  Артур Веллингтон (1769–1852) – британский полководец и государственный деятель, фельдмаршал, участник Наполеоновских войн, победитель битвы при Ватерлоо (1815).


[Закрыть], и с удовольствием прогулялись по зеленым берегам живописной Лиффи, и осмотрели дворец вице-короля, и коринфскую колонну, и королевский госпиталь Килмейнем. Затем мы отправились осматривать церкви, и за этим занятием Уинифред немного оттаяла.

Вечером, ближе к закату, мы шли по Вестморленд-стрит. Недавний ливень смыл духоту августовского дня, земля была влажной, омытые деревья ярко зазеленели и сладко пахли. Уинифред внезапно сказала:

– Я хорошо помню это место… Дублин. Я бывала здесь, когда была совсем маленькая.

– Правда? Я полагала, что человек не помнит себя в младенчестве, – задумчиво сказала я. – Ты можешь припомнить, где ты жила?

Она покачала головой.

– Нет, но это был очень большой дом. Там были лестницы и слуги. Помню леди в желтом платье, возможно, это была моя мать.

Она задумалась, помолчала несколько минут, а затем продолжила:

– В Дублине я много чего вспомнила. Помню вечер, леди в желтом платье стоит в большой комнате, в волосах у нее цветок. Она была такая красивая! И тут вошел какой-то джентльмен, высокий и темноволосый.

– С очень светлыми глазами? – живо спросила я.

– Да, – согласилась она, – а может быть, мне только так кажется. Я помню леди лучше джентльмена. Помню, как они однажды спорили о чем-то. Джентльмен горячо убеждал леди, а она ответила ему: «Я не поеду в какую-то убогую дыру в горах». Джентльмен что-то резко ответил и вышел, хлопнув дверью. А леди смеялась ему вслед. Мне было страшно и хотелось плакать.

Маленькая драма из прошлого, о которой она вспомнила, кое-что прояснила для меня. Найал винил Родерика в том, что тот не привез в замок жену, но оказывается, его жена сама отказалась ехать. Родерик не решился рассказывать об этом Найалу и вместо этого окончательно поссорился со своим дядей.

Уинифред обдумывала собственное воспоминание.

– Интересно, куда он хотел ее отвезти? – медленно спросила она.

Я промолчала в ответ, потому что знала: ей больно будет услышать, как ее милый старый замок называют «убогой дырой».

– И как он мог злиться на нее? – продолжила девочка. – Она была такая красивая и в таком красивом платье!

– Одной красоты недостаточно, чтобы сделать человека счастливым, еще меньше в этом помогают красивые платья, – объяснила я.

Глаза Уинифред сверкнули, как будто я бросила тень на призрак, извлеченный из ее памяти.

– Но это была моя мать! – воскликнула она с укором. – Жаль, что отец на нее злился.

– И все же у твоего отца благородное сердце, – сказала я.

Она улыбнулась, как будто довольная.

– Рано или поздно я надеюсь увидеть его. А вот моя мать умерла.

Мы как раз проходили мимо того места, откуда в туманной дымке виднелись далекие холмы Уиклоу, я показала их Уинифред. Глаза девочки снова затуманились от слез, она неотрывно смотрела в ту сторону, и все городские красоты словно перестали существовать для нее.

Я безуспешно пыталась отвлечь ее от грустных мыслей, – последний вечер в Дублине она провела в печальных раздумьях. На следующее утро мы отплыли в Ливерпуль, а оттуда – в Страну Свободы.