Текст книги "Вурдалак на полставки (СИ)"

Автор книги: Анна Рия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава 10: Мораль и клыкастость: ищем компромисс.

Оказалось, у моих превращений есть меню. Как в плохом приложении для доставки еды: можно заказать всё сразу, можно только закуску, а можно и вовсе получить не то, что заказывал.

Вариант «Делюкс»: Полный комплект, как в кино. Рост прибавляет сантиметров эдак на пятьдесят, отчего все мои любимые джинсы превращаются в бриджи. По всему телу пробегает волна густой, грубой шерсти – с одной стороны, греет, с другой – стирать потом невозможно. Морда вытягивается, уши становятся такими чуткими, что я слышу, как сосед этажом выше храпит, а когти и клыки... Ну, с ними всё ясно.

Зрелище, скажу я вам, на любителя. Особенно если этот любитель – фанат низкобюджетных хорроров.

Вариант «Частичный ассортимент»: Это уже интереснее. Можно, например, выпустить только когти. Удобно, если нужно вскрыть упрямую упаковку от сыра или поцарапать обидчика на парковке (шутка. Наверное). Или только клыки – для устрашающей улыбки в пробке. Правда, контроль хромает. Захотела когти – получила вместе с ними и усилившееся обоняние, а потом весь день чихаю от пыли, которую раньше не замечала.

Вариант «Эконом»: Или «сбой системы». Просто звериные глаза в зеркале, внезапно сверхчувствительный слух или рык вместо звонкого голоса. Самое противное и непредсказуемое состояние. Будто твое же тело над тобой издевается.

Я завела для этого отдельную графу в своей зловещей тетрадке с котёнком. «Каталог уродств». Выяснила, что на полную катушку меня выносит только сильный стресс, паника или тот самый медный запах страха. А вот частичные преобразования начала провоцировать… моя обычная жизнь. Вернее, её отсутствие.

Мой организм вдруг восстал против всего, что мешало ему быть идеальной машиной для бега и убийств. Кофе, мой верный спутник с университетских времён, теперь вызывал учащённое сердцебиение, тремор и острое желание погоняться за голубями. Алкоголь – так и вовсе стал персональным врагом. После двух бокалов вина я не пьянела, зато у меня немели пальцы на ногах и дико хотелось выть на луну. Пришлось переходить на чай с ромашкой.

Я стала подозревать, что мой внутренний зверь – ярый ЗОЖник и трезвенник. Ужасная перспектива.

Зато выносливость выросла до абсурдных уровней. На днях я проспала на пятнадцать минут больше и поняла, что опаздываю на автобус. Раньше это означало бы мучительную смерть на остановке с полными лёгкими выхлопных газов и мыслями о несправедливости бытия.

А в тот раз я просто... побежала. Не запыхалась, не закололо в боку. Лёгкие работали, как мощные меха, сердце билось ровно и уверенно. Я обгоняла велосипедистов, и мне казалось, что я могу бежать так целый день. Я примчалась на остановку ровно к подъезжающему автобусу, заскочила внутрь и отряхнула ладони о джинсы. Рядом стоящий паренёк с достоинством заметил: «Нормально так вмазала, сестрёнка». Я лишь кивнула, пытаясь скрыть лёгкую панику. Это было неестественно. Пугающе.

Но главным сюрпризом стала сила. В морге как-то раз Аркадий поскользнулся, перекладывая на стол «клиента» – мужчину под полтора центнера. Тело стало заваливаться набок, грозя грохнуться на пол со всеми вытекающими (в прямом смысле) последствиями.

Я была ближе всех. Инстинктивно я подставила плечо, упёрлась и... просто приняла на себя этот вес. Мускулы на руке напряглись, но не дрогнули. Я легко вправила тело на каталку, как пушинку. В голове пронеслось: «О, так вот для чего эти нелепые превращения!».

Всё бы ничего, если бы через секунду я не услышала оглушительный треск. Я обернулась. Моя свободная рука, всё ещё находившаяся на взводе, в порыве непотушенной адреналиновой волны с силой легла на металлический шкафчик для инструментов.

И оставила на его боку аккуратную вмятину размером с мою ладонь.

Воцарилась мёртвая тишина. Аркадий и Юра смотрели то на меня, то на вмятину с немым вопросом на лицах. Даже Борис Игнатьевич поднял бровь.

– Смирнова... – начал он. – Это вы... э-э-э... так расстроились из-за падения клиента?

Мозг заработал с бешеной скоростью.

– Это... это я ещё в школе! На турниках занималась! – выпалила я первое, что пришло в голову. – Рука крепкая! А шкафчик, видимо, бракованный! Ржавый совсем!

Я с силой хлопнула по шкафчику другой рукой, надеясь, что он не оставит ещё одну вмятину. К счастью, нет. Не оставил.

– Видите? – радостно заключила я. – Хлипкий!

Борис Игнатьевич посмотрел на меня так, будто я предложила ему вскрыть труп пришельца, пожал плечами и ушёл в свой кабинет. Аркадий перекрестился. Юра что-то забормотал на своём южном диалекте, явно о «силе богатырской».

Я же весь день проходила с горящими ушами и старалась не подходить к тому шкафчику. Теперь он стоял как памятник моей неуклюжей силе. Я поймала себя на мысли, что смотрю на свои руки с новым, странным чувством. Не со страхом. С любопытством.

***

Мысль созревала, как гнойник, – болезненно и неотвратимо. Я больше не могла ждать, пока «оно» вырвется наружу в самый неподходящий момент, устроив кровавый карнавал в районе помойки или, что хуже, в нашем морге. Нужно было взять инициативу в свои руки. Устроить генеральную репетицию. В контролируемых уже условиях.

Бабушке я бодро соврала, что мы с Машей едем на спонтанные выходные за город – «подышать воздухом, посмотреть на звёзды». Бабуля, конечно, хмыкнула: «Звёзды... У нас что, во дворе все звёзды повымерли?» – но пирожков с капустой в дорогу дала. Маше же я честно сказала, что уезжаю по семейным делам, и попросила на всякий пожарный не звонить два дня. Она, конечно, подумала самое интересное и пожелала «хорошо провести время с таинственным незнакомцем».

Таинственным незнакомцем оказалась я сама. В роли двух метрового волка.

Я уехала далеко, в самый глухой и заброшенный лесопарк, что нашла на карте. Забросила рюкзак с палаткой и консервами в ближайшие кусты – это был мой запас на случай, если эксперимент провалится и мне придётся ползти обратно обессиленной и разочарованной.

И вот я стою посреди старого соснового бора. Воздух густой от смолы и тишины. Ни души. Только я, деревья и моя идиотская затея.

Сердце колотится уже не только от страха, но и от дикого, запретного нетерпения. У меня уже было полное обращение, но на несколько минут. Это было в квартире и было ужасно неуютно.

Я закрываю глаза и пытаюсь не «захотеть превратиться». Это не работает. Вместо этого я пытаюсь вспомнить то чувство. Запах крови из морга. Холодный ужас от встречи с «Охотником». Беззащитность того мальчика у мусорок. Я копаюсь в самом грязном, самом тёмном своём страхе и злости.

И понеслась.

Сначала – знакомая боль в челюсти, будто кости выкручивают из суставов. Зубы удлиняются, упираясь в нижнюю губу. Потом – огненная волна по спине, и плечи расправляются, становясь шире, мощнее. Джинсы натягиваются до предела, а майка рвётся под напором появившихся мышц и густой, тёмной шерсти. Мир наклоняется – я становлюсь выше. Зрение обретает неестественную резкость, я вижу каждую иголку на сосне в двадцати метрах. А запахи... Боже, запахи! Я могу учуять мышиную нору под землёй, старую падаль за километр и сладкий дымок дачного костра где-то на опушке.

Я поднимаю руку – лапу? – перед лицом. Длинные, чёрные, изогнутые когти блестят в луне. Я издаю звук – низкое, глубокое горловое урчание, от которого по спине бегут мурашки. Это не рык страха, как тогда на помойке. Это... удовлетворение. Мощь.

И тут же в голову стучит паническая, человеческая мысль: «А что, если кто-то увидит? Охотники! Камеры! Спутники!» Я инстинктивно прижимаюсь к стволу сосны, пытаясь слиться с тенями. Мой сверхчувствительный слух ловит каждый шорох. Тут мышка, там сова... Ничего угрожающего.

Расслабившись на долю секунды, я делаю первый шаг. И чуть не падаю. Новое тело, новые пропорции. Движения мощные, но неуклюжие. Я иду, спотыкаясь о собственные ноги, и чувствую себя подростком, впервые вырядившимся в папин костюм. Величественный и ужасный владыка ночи, который вот-вот налетит на корягу.

Я решаюсь побежать. Первые шаги – неловкие, я путаюсь в своих же длинных конечностях. Но потом... потом это чувство. Мускулы работают идеально, как хорошо смазанный механизм. Я не бегу – я лечу над землёй, обгоняя собственный силуэт, отбрасываемый луной. Ветки хлещут по бокам, но почти не причиняют боли – мешает шкура. Это во сто крат лучше того сна. Это наяву.

Именно в этот момент меня и подловил инстинкт. Запах. Свежий, тёплый, живой. Заяц. Сидит, прижавшись под кустом, и дышит так громко, что мне кажется, будто я слышу, как стучит его маленькое сердце.

Внутри всё сжимается в тугой, голодный комок. Слюна наполняется той самой медной сладостью. Мышцы сами по себе напрягаются для прыжка. Добыча. Близко. Легко.

Я замираю, борясь сама с собой. Это тот самый момент истины. Бабушка говорила про «плохих людей». Но заяц-то не плохой. Он просто заяц.

«Убирай за собой, – звенит в ушах скрежещущий голос Груха. – Или тебя уберут».

С диким усилием воли я разворачиваюсь и, рыча от злости, ухожу прочь. Не бегу – именно ухожу, заставляя каждую мышцу подчиниться. Это сложнее, чем пробежать марафон. Это как отказаться от дыхания.

Я нахожу небольшой ручей и падаю на колени перед ним. В тёмной воде отражается нелепое, мохнатое существо с горящими глазами. Я смотрю на него и вдруг начинаю смеяться. Звук получается ужасающим – нечто среднее между кашлем, хрипом и настоящим волчьим тявканьем.

– Ну и рожа у тебя, Лиза, – выдыхаю я своему отражению. – Просто кинозвезда. Прямо с красной дорожки Каннского фестиваля ужасов.

Юмор, даже самый чёрный, спасает. Напряжение спадает. Я чувствую, как тело с облегчением сжимается, кости встают на место, шерсть исчезает. Через минуту я уже сижу на холодных камнях обычной Лизой– уставшей, в разорванной майке, но невероятно довольной.

Я сделала это. Я превратилась сама. И я не стала никого убивать. Ну, почти.

Обратно к палатке я шла, чувствуя лёгкость и странную эйфорию. Да, я монстр. Да, с рожей, которая только пугает детей и пушистых зверьков. Но этот монстр – мой. И, кажется, мы можем договориться.

Главное – практика. И чтобы бабушка не увидела дыру на спине у моей любимой кофты. Придётся сказать, что порвала о забор. Или о медведя. Что, в общем-то, будет не так уж далеко от истины.

Глава 11: Диета для волка и прочие бытовые радости.

Вернувшись из леса, я чувствовала себя супергероем после успешной миссии. Правда, супергероем, который пахнет хвоей, медвежьим шампунем и привёз в рюкзаке вместо сувениров дыру на кофте и щепки в волосах. Но это были мелочи!

Главное – я могла. Я не была беспомощной игрушкой в лапах собственного монстра. Я была... его дрессировщиком. Неуверенным, криворуким, но всё же.

Эйфория, однако, быстро закончилась, когда я осознала масштаб бытовых проблем, которые принёс мой новый статус.

***

Утро началось с предательства. Собственного тела.

Проснувшись с ясной, почти маниакальной решимостью вернуть себе кусочек нормальной жизни, я маршем направилась на кухню. Бабушка уже возилась у плиты, и воздух густо пах оладьями – но мой нос, уже настроенный на другую волну, уловил лишь запах жареного масла, который теперь казался странно приторным и неприятным.

– Кофею, Лизанька? – привычным движением бабуля потянулась к заветной банке с молотым арабикой. – Сейчас сварю, крепенький, как ты любишь.

Любила. Прошедшее время звучало в моей голове зловещим эхом. Но сегодня я была полна решимости. Я же справилась с превращением в лесу! Я нашла моральный компромисс с охотой на негодяев! Неужели я не справлюсь с чашкой кофе?

– Конечно, бабуль, – сказала я с наигранной бодростью, усаживаясь за стол. – Только покрепче.

Пока кофеварка булькала и шипела, наполняя кухню тем самым, раньше божественным, а теперь вызывающим тревогу ароматом, я пыталась себя уговаривать. Ну это же просто напиток. Ты его обожала. Пять лет института на нем просидела. Он – друг. Он – источник силы и вдохновения. Он не сделает тебе ничего плохого.

Бабушка поставила передо мной пузатую кружку. Парок струился над тёмной, почти чёрной жидкостью. Я закрыла глаза, как перед прыжком с парашютом, и сделала первый глоток.

И мир рухнул.

Это было не вкусно. Это было отвратительно. Мой язык, ставший вдруг невероятно чувствительным, распознал не богатый букет, а жгучую, кислотную горечь, смешанную с чем-то землистым и плесневелым. Он послал в мозг сигнал тревоги такой силы, будто я отхлебнула не кофе, а чистейший яд.

Горло сжалось спазмом, не желая пропускать эту гадость внутрь. Желудок, верный соратник моего внутреннего зверя, подал голос – громкое, недовольное урчание, полное недовольства. «Какого чёрта ты в меня это льешь?!»

Я сглотнула с титаническим усилием, чувствуя, как по спине пробежала холодная испарина. Во рту остался странный металлический привкус, как будто я лизнула батарейку.

– Что, невкусно? – Бабушка, с её сверхчувствительным радаром, сразу уловила мою гримасу. – Вроде не пережарила... Может, молока добавить

– Нет-нет, всё... прекрасно, – прохрипела я, отодвигая кружку так, будто это была гремучая змея. – Просто... с утра не очень хочется. Позже допью.

Я отчаянно потянулась за оладьями, надеясь, что их привычный вкус перебьёт эту катастрофу. Но нет. Они казались безвкусными, как вата. Просто комки жареного теста, не несущие никакой питательной ценности. Я жевала их с видом человека, выполняющего тяжёлую повинность.

Бабушка смотрела на меня с молчаливым, всё понимающим укором. Её взгляд говорил: «Опять ты со своими странностями, дочка».

А я с тоской смотрела на свою кружку. На этот тёмный, манящий когда-то эликсир жизни. Это было прощание. Прощание с Лизой, которая могла взбодриться чашечкой эспрессо перед сложной операцией. Та Лиза осталась там, в прошлой жизни.

– Может, чаю? – не сдавалась бабуля, уже ставя на плиту чайник. – Зелёного, с мятой?

Я кивнула, с облегчением убирая подальше ненавистную кружку с кофе. – Да, бабуль, чаю. Отличная идея.

Зелёный чай мой новый организм воспринял снисходительно-нейтрально. Не враг, но и не друг. Просто тёплая жидкость. Я пила его, глядя в окно, и чувствовала лёгкую грусть по утрам, которые больше никогда не будут прежними.

Но потом я допила свой чай, незаметно сунула в рот немного фарша и почувствовала прилив бодрости, от которого затрепетали кончики пальцев.

Да, кофе был мёртв. Да здравствовала новая, странная, сырая жизнь. По крайней мере, экономия на кофейных зернах теперь была просто феноменальной.

***

Обычная жизнь превратилась в полосу препятствий. Я раздавила ручку у двери, просто пытаясь её открыть. Сорвала петлю с шкафчика в морге, потянувшись за папкой. Наступила на любимый бабушкин напёрсток – и раздавила его в лепёшку. Аркадий уже смотрел на меня с суеверным страхом и советовал «почаще исповедоваться, а то сила не от Бога». Я начала всего бояться. Брать хрупкие предметы, обнимать бабушку, гладить кота во дворе. Моя сила была как слон в посудной лавке – неуклюжая, непредсказуемая и очень разрушительная.

Но всё это были цветочки по сравнению с…моралью.

Я поняла, что не могу просто так сидеть и ждать, пока мой зверь снова захочет на прогулку. Ему нужна была... разрядка. Охота. Но мы с ним, после того лесного зайца, заключили негласный пакт: ни один невинный хвост не пострадает. Что же делать?

Ответ пришёл сам собой. Вернее, его принёс вечерний выпуск новостей, который смотрела бабушка. «...по-прежнему находится в розыске гражданин Петров, подозреваемый в серии жестоких нападений на пожилых людей...» – вещал телевизор, показывая отталкивающую рожу с крошечными глазками-щёлочками. Бабушка фыркнула:

– Вот урод! Таких в петлю!

А я замерла. Внутри всё сжалось в тугой, радостный комок. Мой зверь поднял голову и с интересом посмотрел на экран. Не с голодом. С... одобрением.

Мысль была чудовищной, отвратительной и идеальной. Что, если... охотиться на таких? На тех, кто этого заслуживает? Убирать мусор не только из квартиры, но и с улиц города? Быть не монстром, а... санитаром. Крипто-санитаром.

План созрел мгновенно. Я нашла в интернете последние статьи о этом Петрове. Его последнее место работы, притоны, где он торчал, район, где его в последний раз видели. Это был не самый безопасный район города.

Вечером я сказала бабушке, что выйду на пробежку. Надела тёмную одежду и пошла. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Я шла по тёмным улицам, и мои чувства работали на полную катушку. Я слышала каждый шорох в подворотне, чувствовала запах страха, пота и дешёвого алкоголя.

И вот он. Сидел на лавочке в сквере, пил что-то из бутылки и что-то невнятно бормотал. Тот самый, с экрана. Рядом валялась сумка пожилой женщины – явно не его.

Я сделала глубокий вдох и шагнула из тени. Он поднял на меня мутные глаза.

– Чего тебе, сучка? – просипел он.

Внутри всё закипело. Но не ярость. Скорее, холодная, уверенная сила. Я не стала превращаться полностью. Только когти. Только клыки. И глаза, которые загорелись в темноте жёлтым светом.

– Иди отсюда, пока цела, – рыкнул он, но в его голосе уже послышалась трещина.

Я издала тот самый низкий, вибрирующий горловой звук, что практиковала в лесу. Это был не рык. Это было обещание.

Он увидел мои когти, блеснувшие в свете фонаря. Увидел мою улыбку. Его собственное мужество испарилось вместе с алкогольными парами. Он затрясся, попытался вскочить и бежать, но его ноги подкосились.

– Деньги? Драгоценности? Забирай всё! – запищал он, тыча в мою сторону дрожащими руками.

Я медленно покачала головой. Потом сделала шаг вперёд. И ещё один. Моя тень накрыла его полностью.

Охота заняла меньше минуты. Я не стала его убивать. Просто... хорошенько напугала. Показала, каково это – быть беспомощным перед тем, кто сильнее. Он плакал, бормотал что-то о «чёрте лохматом» и обещал всё рассказать полиции.

Я просто развернулась и ушла. На следующий день в новостях показали того самого Петрова. Он сидел в отделении и взахлёб, путая показания, рассказывал о «страшном волке-оборотне», который напал на него и заставил сознаться во всех грехах. Полиция, конечно, списала всё на бред алкоголика, но все улики были при нём. Его взяли.

Я смотрела на экран и ела свою утреннюю порцию сырого фарша. Впервые за долгое время он показался мне по-настоящему вкусным.

Моральный выбор был сделан. Я нашла способ кормить зверя, не теряя себя. Пусть и весьма своеобразный.

– Что-то ты сегодня очень довольная, Лизанька. Улыбаешься во весь рот.

– Так жизнь налаживается, бабуль, – честно ответила я, облизывая палец. – Понимаешь, я наконец-то нашла... свою диету.

– Диету? – она нахмурилась. – А это не вредно?

– Очень даже полезно, – улыбнулась я, и мои обычные, человеческие зубы блеснули в утреннем свете. – Для меня и для общества в целом.

Глава 12: Следствие ведут... кто?

Утро было на удивление ясным, а я – выспавшейся и... сытой. Плотный завтрак из шести сырых яиц (аккуратно выпитых из скорлупы в кружку, пока бабушка не видела) и хорошей порции свежего фарша творил чудеса. Внутренний зверь довольно урчал где-то глубоко внутри, напоминая сытого кота, и позволял мне чувствовать себя почти человеком. Почти.

Я пришла на работу раньше всех, наслаждаясь непривычной тишиной морга. Ни Бориса Игнатьевича с его утренними причитаниями, ни перешёптываний Аркадия и Юры. Только густой запах формалина да мерцающий свет люминесцентных ламп.

Именно в этой благостной тишине до меня вдруг дошло. За последние недели я была так занята своими внутренними демонами, попытками контролировать превращения и поиском этичного источника пропитания, что совершенно забыла о внешней угрозе. О том самом «художнике», чьи работы я с таким жутким фанатизмом изучала. О телах, которые приходилось вскрывать.

Словно лунатик, потянувшийся к выключателю, я оказалась перед массивным металлическим шкафом, где хранились архивы недавних дел. Мои пальцы сами нашли нужные папки – те самые, с фотографиями «творческого подхода». Я лихорадочно пролистала их, вглядываясь в снимки ран, в эти жуткие, почти ритуальные узоры.

И тогда меня осенило. Ясная, холодная, как скальпель, мысль. А что, если это не он? Что если это... я?

Ведь были же ночи, после которых я просыпалась с содранными кусками кожи на костяшках, с землёй под ногтями и смутными воспоминаниями о беге и... охоте. Я списывала это на неудачные падения во время своих «прогулок». Но что если мои прогулки были куда менее невинными?

Сердце заколотилось чаще. Я почти физически ощутила, как мой внутренний зверь, секунду назад дремавший, насторожился. Он почуял мой страх. Свой страх.

Я рванула в основное помещение, к холодильным камерам. Мне нужно было взглянуть на них сейчас, немедленно, пока я одна. Проверить безумную гипотезу.

Дверь камеры с тихим шипением отъехала в сторону, выпустив облако ледяного пара. Я потянула ближайший ящик. Тело мужчины, того самого уголовника. Я снова всмотрелась в раны, в их причудливый, хаотичный, но на самом деле узнаваемый рисунок. И в самый крупный разрез на груди, где среди мяса и рёбер...

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Послышались шаги. Не тяжёлый, уверенный шаг Бориса Игнатьевича и не шаркающая походка санитаров. Это были чёткие, быстрые, незнакомые шаги.

Я инстинктивно рванулась к пульту, чтобы закрыть ящик, но было уже поздно. В проёме двери замерла фигура.

Невысокий, поджарый мужчина в аккуратном, но немарком тёмном костюме. Лицо худое, с пронзительными, слишком внимательными глазами серого цвета, которые казались чуть старше всего остального существа. Он держал в руках удостоверение.

– Здравствуйте. Капитан Следствие, – он произнёс это так, будто «Следствие» была его фамилией. Возможно, так и было. Его взгляд скользнул по мне, по открытому ящику с телом, и на его лице не дрогнул ни один мускул. – Я по поводу инцидента с гражданином Петровым. И по поводу... этого.

Он кивнул в сторону тела. Его голос был ровным, профессиональным, но в нём не было привычной грубоватости наших ментов. В нём была... тихая, неумолимая точность. Как у хирурга.

У меня перехватило дыхание. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Это был не обычный следователь. Обычных не интересовали такие мелочи, как серийный маньяк, когда в городе полно насущных дел. И уж тем более их взгляд не заставлял кожу на спине покрываться мурашками и вызывать первобытное желание выть и бежать.

– Я... я ничего не знаю о Петрове, – выдавила я, стараясь отвести взгляд от его пронзительных глаз.

– Странно, – он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг будто сгустился. – Вы ведь проводили вскрытие предыдущих жертв с аналогичными... повреждениями. И, судя по записям, проявляли к ним повышенный интерес. Очень профессиональный, надо заметить.

Он подошёл совсем близко, не к мне, а к столу. Его взгляд упал на рану на груди трупа. На тот самый узор, который я только что рассматривала.

– Любопытная манера, – тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала не профессиональная заинтересованность, а что-то иное. Знающее. – Спираль. Древний знак. Метафора бесконечности. Или ловушки. В зависимости от того, с какой стороны смотреть.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Его глаза были бездонными.

– Вы не находили ничего подобного в более ранних архивах, доктор? Никаких... совпадений?

Вопрос повис в воздухе. Он знал. Он знал о моих визитах в архив. Он знал всё.

Мой внутренний зверь, секунду назад напуганный, вдруг ощетинился. Глухое рычание родилось где-то в глубине грудной клетки, но я с силой проглотила его, превратив в нервный кашель.

– Нет, – прохрипела я. – Ничего. Это... уникальный случай.

Он удерживал мой взгляд ещё несколько невыносимо долгих секунд, а потом медленно кивнул.

– Понятно. Жаль. Будьте так добры, подготовьте для меня полные отчёты по всем подобным случаям за последний год. Я буду... внимательно их изучать.

Он положил на стол свою визитку. На ней не было ни имени, ни звания. Только название какого-то федерального агентства с номером и фамилия: «Капитан Следствие».

– Я буду на связи, – сказал он и, развернувшись, вышел так же бесшумно, как и появился.

Я стояла, вцепившись пальцами в холодный металл стола, и пыталась перевести дыхание. Воздух в помещении, казалось, всё ещё вибрировал от его присутствия. Это был не следователь.

Это был Охотник. И он пришёл по моему следу.

***

Рабочий день прошёл на удивление спокойно, словно визит того, Капитана Следствие, был всего лишь дурным сном. Но ледяной комок в животе и звериное чутьё, шептавшее «опасность, опасность», не отпускали ни на секунду. Я спокойно выполняла свои обязанности, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Самое странное началось, когда я, собравшись с духом, проговорила Борису Игнатьевичу про просьбу «капитана» подготовить отчёты. Я ожидала ворчания, сарказма, вопросов. Но его реакция была поразительной.

Он побледнел так, что его борода показалась на его лице единственным тёмным пятном.

– Следствие? Сам лично был? – переспросил он, понизив голос до шёпота.

– Ну да, – кивнула я. – Оставил визитку. Сказал, чтобы подготовили...

– Я сам! – почти выдохнул он, перебивая меня. – Я сам всё подготовлю, Смирнова. Всё оформлю, систематизирую. Ты... ты даже не касайся этих дел. Займись текучкой. Приёмкой.

Он засуетился, забегал по кабинету, сгрёб в охапку папки с делами «художника» и буквально затворился у себя, будто готовясь к осаде. Это было куда страшнее, чем любая его ругань. Борис Игнатьевич боялся. И его страх был заразителен.

Я лишь пожала плечами, делая вид, что мне всё равно, и с лёгкой, странной душой передала ему это ответственное и опасное дело. Пусть разбирается. У меня и своих проблем хватает.

Смена закончилась, и я, словно зомби, побрела домой. Но по пути ноги сами понесли меня не к подъезду, а в небольшой магазин у дома – тот самый, где бабушка обычно покупает косточки для супа.

И вот я стою у прилавка с мясом. Воздух здесь был другим – густым, насыщенным, настоящим. Запах свежей крови, плоти, жизни бился в моих ноздрях, заставляя кружиться голову и слюнки течь ручьём. Мой внутренний зверь проснулся, заскулил и начал тыкаться мордой в стеклянную витрину изнутри, требуя свою долю.

Я с тоской посмотрела на аккуратные ряды куриных грудок и филе индейки – это было не то. Взгляд скользнул к свиным отбивным – уже теплее, но всё равно не то. И тогда я увидела это. На отдельной полке лежали невзрачные, тёмно-красные куски говяжьей шеи и грудинки. Не для гриля, не для жаркого. Для бульона. Для тех, кто ценит вкус, а не красоту.

– Мне это, пожалуйста, – я ткнула пальцем в самый крупный и жилистый кусок. – И вот этот. И... этот тоже.

Продавец, тётя Люда, которую я знала с детства, подняла на меня бровь.

– Лизонька? Ты чего, суп варить собралась? На целую роту?

– Гости будут, – брякнула я первое, что пришло в голову.

Она пожала плечами, взвесила. Цифра на весах заставила меня вздрогнуть. Но делать было нечего – я сглотнула и полезла в кошелёк за своей скромной премией, которую получила на днях. За аккуратное ведение документации и «выдающиеся успехи в работе». Какая ирония.

Пачка купюр истончилась мгновенно. Взамен я получила тяжёлый, мокрый, душистый пакет, от которого по всему телу разливалось чувство глубокого, животного удовлетворения.

Тётя Люда протянула мне сдачу – несколько жалких монет.

– На, купи себе хоть чтоль шоколадку, девочка. А то всё на мясо потратила, как волчица какая-то.

Её слова прозвучали как шутка, но я едва не выронила пакет. Просто кивнула и быстрее пошла к выходу.

На улице я остановилась, прислонившись лбом к прохладной стене дома. В кармане болтались те самые пятьдесят рублей сдачи. Раньше на них можно было купить пару чашек вкусного кофе в соседней столовой. Теперь же это была цена одной шоколадки, на которую у меня даже не было аппетита.

– Мдааа, кофе был дешевле, – с горькой усмешкой подумала я, заходя в подъезд.

Гораздо дешевле. И пахло от него не кровью, а уютом и нормальной человеческой жизнью. Жизнью, которую я, похоже, променяла на сырое мясо, ночные пробежки и взгляд охотника, который теперь знал моё имя.

Я потащилась на свой этаж, шурша пакетом. По крайней мере, сегодня вечером мой личный монстр будет сыт и доволен. А это уже что-то.