Текст книги "Вурдалак на полставки (СИ)"

Автор книги: Анна Рия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 8: Метод тыка (и клыка)

Осознание того, что ты, возможно, не просто монстр, а монстр с потенциалом охотника, – штука воодушевляющая. По крайней мере, на первые полчаса. Потом приходит трезвая мысль: а как, собственно, этим всем пользоваться? С чего начать?

Я решила подойти к вопросу с научной точки зрения. Если во мне есть некий потенциал, его надо изучить. Провести эксперименты.

Эксперимент №1: Кухня, утро. Стимул: сырое мясо. Я купила самый кровавый стейк, каким только пугают веганов, и положила его перед собой. Смотрела на него. Внутренне командовала: «Ну, давай! Превращайся! Острые когти должны сами вылезти и разорвать его!». Результат: я проголодалась и пожарила стейк. Было очень вкусно. Превращения не случилось. Вывод: мой внутренний зверь – гурман и терпеть не может сырятину.

Эксперимент №2: Ванная, вечер. Стимул: агрессия. Я смотрела в зеркало и старательно злилась. Вспоминала Бориса Игнатьевича, кричащего про акты; таксиста, вышвырнувшего меня; охранников в баре. Я корчила рожи, рычала на своё отражение. Результат: я поняла, что выгляжу как золотой ретривер, пытающийся прогавкать. На большее мой лицевой аппарат не способен. Вывод: мой внутренний зверь – философ и предпочитает сохранять олимпийское спокойствие.

Неделя экспериментов не дала ровным счётом ничего. Я уже начала думать, что всё это – галлюцинации на почве профессионального выгорания. Но судьба, как всегда, подкинула сюрприз. В самый неподходящий момент.

В квартиру пришла соцработница. Молодая, строгая девушка в очках с блокнотом в руках. Пришла с внеплановой проверкой – то ли кто-то нажаловался на «странную старушку», то ли у них был плановый рейд.

Бабушка, к счастью, дремала в своей комнате. Я, стараясь выглядеть максимально нормально и благонадежно, наливала гостье чай.

– Так вы говорите, Анастасия Петровна ни на что не жалуется? – соцработница уточняла, бдительно оглядывая квартиру.

– Абсолютно! – я слащаво улыбалась. – Цветы пересаживаем, сериалы смотрим. Всё как у людей.

И в этот самый момент мой организм, на которого не подействовали ни стейк, ни лунный свет, решил отреагировать на стресс. На стресс от вранья и боязни, что у бабушки отберут единственный дом.

Я почувствовала знакомый, уже почти забытый привкус меди на языке. В висках застучало. Зрение стало каким-то... острым. Я вдруг отчётливо увидела каждую пору на коже соцработницы, каждую пылинку, летающую в воздухе, и с ужасом осознала, что могу по запаху определить, какой шампунь она использует.

– С вами всё в порядке? – девушка нахмурилась, заметив, что я замерла с чайником в руке и странно на неё смотрю.

– Да-да! – пискнула я, и мой голос прозвучал на тон выше обычного. – Просто... чайник тяжёлый!

Я поставила его на стол и судорожно сглотнула. Нужно было успокоиться. Сейчас. Немедленно. Я попыталась дышать глубже, но вместо успокоения почувствовала, как по спине пробежала знакомая дрожь. Лёгкая, щекочущая. И самое ужасное – у меня начал чесаться нос. Сильно. Невыносимо.

– Вы знаете, – говорила соцработница, листая блокнот, – мы получили сведения, что ваша бабушка может нуждаться в...

– Апчхи! – это был не просто чих. Это был мощный, оглушительный рев, больше подходящий медведю или, простигосподи, тигру. От чиха слетели очки с носа у соцработницы, а занавеска на кухне задрожала.

Воцарилась мёртвая тишина. Я сидела, широко раскрыв глаза, и боялась пошевелиться. Казалось, ещё одно движение – и из меня полезет что-то, с чем не справится даже МЧС.

Соцработница медленно подняла очки. Смотрела на меня не мигая.

– У вас... это... аллергия? – голос её дрогнул.

– Да! – выдохнула я с нездоровым энтузиазмом. – На... на социальную несправедливость! И на пыль! Очень сильно на пыль!

Я вскочила и схватила тряпку.

– Вот, видите? Пыль! Везде пыль! Я сейчас! Быстро! Всё протру!

Я начала лихорадочно вытирать стол, пол, подоконник, бормоча что-то про чистоту и гигиену. Энтузиазм был неестественным, движения – резкими, животными.

Соцработница, похоже, решила, что имеет дело с неадекватом, от которого старушку нужно спасать как можно скорее. Она поспешно собрала свои бумаги.

– Я... я всё поняла. Мы свяжемся с вами позже. Выздоравливайте.

Она почти выбежала из квартиры. Я осталась стоять посреди кухни с тряпкой в руках, слушая, как затихают её шаги на лестничной площадке.

Дрожь постепенно уходила. Зрение и обоняние пришли в норму. Остался только дикий стыд и понимание полного провала.

Из комнаты послышалось шарканье тапочек. На пороге появилась бабушка.

– Кто это тут у нас так шумно чихал? Словно медведь в берлоге просыпается.

– Соцработница, бабуль. Ушла.

– Наверное, испугалась, – философски заметила бабушка. – Не все готовы к такому... искреннему проявлению эмоций. Ты чего это так разнюхалась? Пахнешь испугом, потом и... дикой мятой какой-то.

Она повернулась и ушла, оставив меня наедине с главным выводом дня.

Мой внутренний зверь – не только гурман, философ и домосед. Он ещё и паникёр. И вылезает ровно тогда, когда это максимально неуместно. Контроль над ситуацией явно был не на моей стороне.

Нужен был другой подход. Научный, методичный и вдали от соцработников. И, возможно, с противогазом на случай очередного чиха.

Неделя моих безрезультатных экспериментов закончилась так же внезапно, как и началась – новым «творческим» трупом на столе в морге. Та же манера. Та же жуткая эстетика в надрезах. Только на этот раз жертвой стал отпетый уголовник, которого все давно мечтали упечь за решётку навсегда.

И странное дело – пока я, надев перчатки, проводила осмотр, во мне не было того животного ужаса, что был раньше. Был холодный, ясный, почти профессиональный интерес. И... тихое, глубокое удовлетворение. Словно кто-то большой и тёмный внутри меня потянулся и довольно урчал: «Наконец-то сделали что-то полезное».

Эта мысль была настолько чужой и пугающей, что я чуть не уронила пинцет. Я провела остаток дня на автопилоте, отвечала на вопросы Бориса Игнатьевича односложно и мечтала об одном – добраться до дома, рухнуть на кровать и отключиться.

Дома я молча доела оставленную бабушкой котлету, молча помыла посуду и, борясь с подкашивающимися ногами, поплелась в спальню. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, утяжелённой свинцом усталости. Даже монета в кармане куртки казалась просто холодным куском металла, а не символом какого-то другого мира.

Сон накатил мгновенно, как чёрная, бездонная волна.

Но это был не тот сон с бегом и хвойным запахом. Я стояла в том самом баре, «Гробнице». Он был пуст и погружён в густые, бархатные сумерки. За одним из столиков сидел Грух, тот самый тролль из моих старых детских снов. Он не пил свой мутный напиток, а просто сидел, уставившись на меня своими каменными глазами.

Я почувствовала, что могу говорить. Не во сне, а по-настоящему.

– Это снова ты, – сказала я, и мой голос прозвучал громко в звенящей тишине.

– А кто же ещё? – пробурчал он, и его голос был скрежетом двух валунов. – Опять начудила? Опять пол-леса за собой в клочья изорвала?

– Это была не я, – попыталась я возразить, но звучало это слабо и неубедительно даже для меня самой.

– Ага, как же, – он фыркнул, и от этого по поверхности его бокала пошли трещинки. – Знаешь, что самое главное правило? Самое первое, которое я тебе говорил?

Во рту у меня вдруг стало сухо. Я знала, что он скажет. И я ненавидела себя за то, что знала.

– Убирать за собой, – прошептала я.

– У-би-рать за со-бой! – он ударил своим корявым кулаком по столу, и тот затрещал. – А ты что сделала? Оставила следы? Напугала людей? Опять на нас всех внимание обратила? Охотникам своим лишний повод дала пошуровать?

– Я не хотела! – вырвалось у меня. – Я не контролирую это!

– А должен кто-то другой контролировать? – он поднялся, и его тень накрыла меня целиком. Он пах влажной землёй, мхом и древней, непробиваемой яростью. – Ты думаешь, это игра? В кошки-мышки? Ты – мышка, а все вокруг тебя кошки? Нет! Ты стала кошкой! Ты! И если ты не научишься убирать за собой свои когти и свои зубки...

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его каменной кожи.

– ...то тебя саму уберут. Как мусор. Как опасный, неконтролируемый баг. Поняла меня, человечишка?

Я не поняла. Я проснулась.

Резко села на кровати, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В комнате было темно и тихо. Но эхо его слов звенело у меня в ушах, такое же реальное, как биение собственного сердца.

Убирать за собой. Иначе тебя уберут.

Это была не просьба. Это был ультиматум. Закон этого нового, чужого мира, в который я попала.

Я медленно подняла руки и посмотрела на них в слабом свете, пробивающемся из окна. Обычные руки. Но теперь я знала – в них была сила, способная разрывать плоть. И теперь я знала – за эту силу придётся платить. Не страхом, не слезами, а холодной, методичной осторожностью.

Игра действительно была не в кошки-мышки. Она была в выживание. И моя роль в ней была куда сложнее и опаснее, чем я могла представить.

Я больше не была просто Лиза, патологоанатом с кризисом идентичности. Я была тем, кто должен научиться охотиться, чтобы не стать добычей. И первый урок начинался с самого простого и самого сложного: надо было научиться убирать за собой.

Глава 9: Охота на саму себя.

Итак, я решила вести дневник. Другого выхода не было. Если во мне и впрямь сидел некий зверь, ведущий свою хищную жизнь параллельно моей, с ним нужно было знакомиться.

Я купила самую обычную тетрадь в клетку, с котёнком на обложке – для конспирации. Внутри всё было куда менее мило.

Дата: 09.09. Состояние: Усталость, легкая тошнота, обостренное обоняние (чувствую, чем пахнет мышь в подвале через два этажа). Примечания: После смены. Труп №4. Та же манера. «Художник» снова отличился. При виде ран – знакомое щемящее возбуждение, слюноотделение. Стыд. Попыталась сконцентрироваться на работе. Борис Игнатьевич смотрел на меня странно. Спросил, не беременна ли я. От такой перспективы меня чуть не вывернуло наизнанку.

Дата: 10.09. Состояние: Разбитость, будто всю ночь таскала мешки с цементом. Под ногтями – земля. Пахнет хвоей. Сон: Обрывки. Бег. Вкус железа во рту. Проснулась с царапиной на плече – будто продиралась сквозь кусты. Примечания: Проверила карту города. Ближайший лесопарк – в 15 км. Как я туда добежала и вернулась незамеченной? Телепортация? Лунатизм марафонца?

Вечерами, после работы, я запиралась в комнате, включала нейтральный сериал для фона и открывала свою зловещую тетрадку. Это напоминало сбор пазла, где все детали были окровавленными, а картинка – моим отражением в кривом зеркале.

Я скрупулезно записывала всё. Даты своих «провалов» и странных снов. Даты поступления в морг тех самых «экспонатов» – жертв таинственного хищника. Время, когда я просыпалась разбитой, с синяками и ссадинами, которым не могла найти объяснение. Так же восстановила по памяти все дни, когда начались странные пробуждения.

Сначала это был просто хаос. Бессвязный поток дат и симптомов. Но постепенно, листок за листком, картина начала проступать. Слово за словом, цифра за цифрой. И она была ужасней любой истории про упырей, которую могла бы придумать моя бабушка.

Мой взгляд зацепился за одну дату. Ярко обвела её красной ручкой. Тот самый день, когда я проснулась с землёй под ногтями и памятью о загнанном зайце. День, когда мне впервые стало по-настоящему страшно.

Дрожащими пальцами я потянулась к ноутбуку. Открыла местный городской портал. Рубрика «Происшествия». Пролистала до нужной даты.

«В лесопарке «Сосновый Бор» обнаружена туша дикого кабана со следами нападения крупного хищника. Специалисты теряются в догадках, так как следы не соответствуют ни волчьим, ни медвежьим. Расследование продолжается».

Кабан. Не заяц. Значит, моя память подменила образ? Или это был не тот случай? Сердце заколотилось, предчувствуя недоброе. Я стала листать дальше, сверяя каждую дату своего «лунатизма» с новостной лентой.

11.09. Проснулась с головной болью и содранными коленями. В новостях: «В районе промзоны обнаружена тело бездомного мужчины. Причина смерти – обширная кровопотеря. На теле обнаружены рваные раны неясной природы. Ведутся поиски свидетелей».

Ещё одна дата. Кошмар про погоню и вкус крови. В новостях: «Владелец частной скотобойни сообщил о нападении на хозяйство. Неизвестный хищник задрал нескольких овец. На месте обнаружена шерсть и следы, не поддающиеся идентификации».

Следующая. И следующая.

Словно ледяная игла, медленно и неумолимо, прошла по моему позвоночнику. Я откинулась на стуле, не в силах оторвать взгляд от экрана. От этих двух столбцов – моего дневника и новостной ленты. Они идеально совпадали. Без единой ошибки. Каждый мой «провал», каждый провал в памяти, каждая ночь, о которой я помнила только обрывки ужаса и запах крови, совпадала с актом жестокости и насилия где-то в городе или его окрестностях.

Это было уже не совпадение. Это был приговор. Жёсткое, неопровержимое, железобетонное доказательство.

Во мне действительно жило нечто. Нечто, что выходило на охоту, когда я отключалась. Нечто сильное, стремительное и невероятно жестокое «Художник», творящий свои кровавые шедевры, чьи работы я потом с таким странным, неприличным трепетом разглядывала на своём рабочем столе… Это была я.

Нет. Это было оно. Часть меня.

Тошнота подкатила к горлу волной. Я едва успела добежать до унитаза, прежде чем меня вырвало. Руки тряслись так, что я с трудом удерживалась на ногах. В глазах стояли слёзы – не от страха, а от чистого, беспримесного ужаса перед самой собой.

Я – монстр. Не метафорический, не «чудачка с причудами». А самый настоящий, кровожадный вурдалак, который рвёт на куски животных и людей.

В голове пронеслись обрывки диалогов. Слова бабушки: «Охотится. И учит охотиться других». Слова того типа в внедорожнике: «Не все монстры выглядят как монстры». Да я сама под нос себе мурлыкала: «Охотница». Какая, нафиг, охотница? Я – ходячая катастрофа. Биологическое оружие с синдромом самозванца.

Я сидела на холодном кафеле ванной, обняв колени, и пыталась не сойти с ума. Что делать? Бежать куда глаза глядят? Сдать себя в полицию?

Или второй вариант. Более страшный. Принять это. Попытаться взять под контроль. Но как взять под контроль то, о чём ты не помнишь? Как договориться с частью себя, которая просыпается, когда ты засыпаешь?

Я поднялась и побрела обратно в комнату. Мой взгляд упал на тетрадь. На аккуратные столбцы дат, на красные подчеркивания. Доказательство моей вины. Теперь я знала. Не подозревала – знала.

Следующим шагом должен был стать план. План поимки самой себя. Охоты на саму себя.

Я села за стол, отодвинула в сторону тетрадь с котёнком и взяла чистый лист. Рука больше не дрожала. Внутри всё застыло и превратилось в лёд.

План «Самопоимка» (черновик, может содержать сарказм и отчаяние):

1. Установить триггеры. Что провоцирует «выход»? Стресс? Лунный цикл? Вид сырого мяса? Нужно фиксировать всё: что ела, что пила, о чём думала перед сном.

2. Ограничить передвижения. На время «опасных» дней – запираться. Серьёзно. Купить замок на дверь комнаты. Привязать себя к кровати. Выключить газ. Спрятать все острые предметы.

3. Система наблюдения. Нужны доказательства. Что я делаю в эти ночи? Куда ухожу? Как возвращаюсь? Нужна камера. Или диктофон. Записать себя. Услышать свой… голод.

4. Цель: Установить контроль. Понять механизм. Не дать «этому» выходить наружу. Никогда.

Последний пункт я написала и с силой зачеркнула. Слишком пафосно. Слишком наивно. Контроль? Над древним инстинктом? Над дикой силой, которая рвёт плоть?

Я положила голову на стол. Лоб упёрся в холодную деревянную столешницу. Сил не было вообще. Только ледяная, всепоглощающая уверенность в собственной чудовищности.

Мысли крутились по замкнутому кругу, пока я механически выносила мусор. Пакет с объедками и пустыми банками казался таким простым, таким человеческим. Вот он, быт. А там, внутри – хаос.

Контейнерная площадка была пуста и освещена одним одиноким фонарем, отбрасывающим длинные, уродливые тени. Воздух звенел от тишины, нарушаемой только моим собственным дыханием и навязчивым, предательским вопросом в голове: «Кто ты? Жертва или охотник? Преступник или орудие?»

И тут тишину разорвал сдавленный всхлип.

Я замерла, затая дыхание. Звук донесся из-за угла контейнера. Еще один, уже явный детский плач.

Вот черт. Сердце ёкнуло то ли от страха, то ли от инстинкта. Я осторожно выглянула из-за угла.

На корточках, прижавшись спиной к ржавому железу, сидел маленький мальчик. Лет семи. Лицо было заплакано и перемазано грязью, на коленке краснела свежая ссадина.

– Эй, – тихо позвала я, стараясь звучать максимально нестрашно. – Ты чего тут?

Он вздрогнул и поднял на меня испуганные глаза.

– Я... я Мишу напугал... Он убежал... – всхлипнул он.

– Кто Миша?

– Кот... мой... – он снова расплакался.

Облегчение, сладкое и мгновенное, сменилось привычным раздражением. Коты. Из-за них вся нервотрепка в моей жизни.

– Ну, не реви, – сказала я, делая шаг вперед. – Он, наверное, домой уже прибежал. Или на дереве сидит, издевается. Они такие.

Я хотела подойти ближе, помочь ему встать, но внутри что-то дрогнуло. Запах. Не кот, не мусор. Кислый, сладковатый запах детского страха. И под ним – теплый, жирный аромат свежей крови с его разбитой коленки.

В висках застучало. Во рту пересохло, а потом мгновенно наполнилось тем самым медным привкусом. Охота. Мышцы на спине напряглись сами по себе, будто готовясь к прыжку.

Нет. Нет-нет-нет. Это ребенок. Маленький, испуганный ребенок. Ты не будешь. Ты не посмеешь.

Я попыталась сделать еще шаг, но нога не слушалась. В горле запершило. Я кашлянула, пытаясь прочистить его, и издала странный, хриплый звук.

Мальчик замер, глаза его стали круглыми от нового, чистого ужаса.

– Не надо... – прошептал он.

«Все... все хорошо» попыталась я сказать, но вместо слов из горла вырвалось низкое, вибрирующее рычание.

– Р-р-ррр...

Что?! Нет! Остановись!

Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. Но губы растянулись в неестественной, жесткой гримасе, обнажая зубы. Десны заныли, будто по ним ударили током.

Мальчик вжался в контейнер, заходясь в тихом, безумном ужасе. А я стояла над ним, не в силах двинуться, и рычала, как цепной пес, пытаясь силой воли вогнать обратно то, что рвалось наружу.

Успокой его! Скажи что-нибудь! – орал внутри меня последний бастион разума.

– Р-р-р-не бойся... – попыталась я издать нечто членораздельное, но получился только угрожающий горловой раскат.

В этот момент мой взгляд упал на боковую сторону ближайшего мусорного контейнера. Полированная, чуть грязная сталь работала как кривое, но вполне отчетливое зеркало.

И я увидела её.

Высокую, худую фигуру в потертых джинсах и домашней кофте. Но на плечи было накинуто нечто вроде лохматой, темной шкуры. Лицо... лицо было вытянутым, мордатым. Уши заострены и приподняты. А из приоткрытого в безмолвном рыке рта торчали два длинных, острых, желтоватых клыка.

Глаза горели желтоватым светом.

Это была я. Не красавица-оборотень из фильмов, а нелепый, уродливый волк на двух ногах. Голливуд бы меня забраковал. Борис Игатьевич потребовал бы акт вскрытия.

Мысль была настолько абсурдной и идиотской, что внутреннее напряжение на миг спало. Рычание оборвалось. Я моргнула.

В отражении моргнули два желтых глаза.

Мальчик, воспользовавшись паузой, рванул с места с пронзительным визгом и помчался прочь, припадая на больную ногу.

А я осталась стоять одна перед своим отражением на мусорном баке. Волчица-неудачница. Вурдалак, который даже напугать нормально не может.

Клыки медленно втянулись обратно. Шерсть на плечах исчезла, будто её и не было. Зрение снова стало обычным. Я снова была просто Лизой. Стоящей на помойке и пахнущей испорченными огрызками.

Я медленно подняла руку и потрогала свое лицо. Обычное. Губы. Нос. Никаких клыков.

Тихий, истерический смешок вырвался у меня из груди. Потом еще один. Я прислонилась лбом к холодному, грязному железу контейнера и захохотала. Навзрыд. До слез. До боли в животе.

Какой же я идиот. Какой жалкий, нелепый, ни на что не способный монстр. Я не могу контролировать свои превращения. Я не могу успокоить ребенка. Я даже не могу нормально напугать – только насмешить своим видом.

Но когда смех стих, на смену ему пришло странное, холодное спокойствие. Я увидела это. Не во сне, не в кошмаре. Наяву. В отражении на мусорке.

Это была я. И если это я, значит, с этим можно что-то делать. Не убегать от этого. Не отрицать. А... договориться.

Я выпрямилась, отряхнула руки о штаны и посмотрела на то место, где только что сидел мальчик.

– Ладно, – тихо сказала я самой себе и тому, другому, что сидело внутри. – Значит, будем учиться. Сначала – не рычать на детей. Потом – разберемся с остальным.

План «Самопоимка» обрел новую, внезапную цель. Не поймать. Не запереть.

А понять.

Охота на саму себя только начиналась.