Текст книги "Вурдалак на полставки (СИ)"

Автор книги: Анна Рия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Анна Рия
Вурдалак на полставки

АКТ 1: ЗАПАХ ХЛОРА И КРОВИ. Глава 1: Карьера начинается с трупа.

Если вам скажут, что работа в морге – это сплошная романтика, тишина и умиротворение, не верьте. Врут.

На самом деле, это вечно скрипящие двери (наша, например, издавала звук, будто её режут тупым ножом), пахнущий на всю округу формалин и начальник, который вечно не в духе. А ещё – вечная нехватка салфеток. Но я не жалуюсь. Честно.

В тот день я вкатила в отделение тележку со своим первым «подопечным». Гражданином, который отправился в мир иной, судя по всему, от скуки – такое у него было удивлённое лицо.

– Смирнова, – донёсся из кабинета голос Бориса Игнатьевича, моего босса. – Не копайся там! Приёмка в десять, бумаги к одиннадцати, вскрытие в полдень! Чё как в аптеке, растянула!

Борис Игнатьевич был человеком старой закалки. Говорил так, будто всё ещё командовал полком, а не заведовал моргом.

–Так точно, Борис Игнатьевич! – бодро откликнулась я, хотя внутри всё сжалось в комок. – Уже всё делаю!

Я потянулась за скальпелем. Руки не дрожали – вот что тренировка делает. Гордость распирала. А потом я взглянула на руки покойного. Ссадины, мозоли. Руки, которые держали лопату, или молоток, или ребёнка. Жизнь.

И тут мои собственные пальцы свела судорога. Резкая, противная. В висках застучало. И перед глазами поплыли картинки: Тёплый пол. Удар в колено. Осколок стекла. И запах. Свежей земли, хвои и… чего-то медного, сладкого. Страха.

Я дёрнулась, едва не уронив инструмент.

– Смирнова! – рявкнул Борис Игнатьевич. – Ты там не разнежилась?

– Всё в порядке! – пискнула я в ответ.

Вдох-выдох, Лиза, соберись. Ты же почти врач.

Я снова взяла скальпель. Лезвие блеснуло под люминесцентными лампами. Разрез – идеально ровный. Я уже было настроилась на профессиональный лад, как мой нос снова подвёл меня.

Прямо под смрадом смерти и химии витал другой запах. Свежая кровь. Та, что пахнет жизнью, адреналином, охотой. У меня так прибавилось слюней, что я едва сглотнула. Что за ерунда?

Закончив, я помчалась к раковине. Мыла руки трижды, до красноты, стараясь смыть вместе с запахами этот странный, звериный интерес, который предательски копошился где-то глубоко внутри.

В кармане запищал телефон. Бабуля. Шестой звонок подряд.

– Лизанька! Ты жива? Почему не берёшь? Ты поела? – её голос, тонкий и тревожный, впился мне в ухо.

– Жива, бабусь, всё хорошо. Работаю, – уткнулась лбом в холодный металл раковины.

– А… Ну ладно. А то мне опять этот пёс чёрный снился. Во дворе рыщет, кости грызёт. Ты будь осторожней, доченька.

– Обязательно, – пообещала я, глядя на свои вымытые до стерильности руки и представляя, как они разрывают плоть. Желудок предательски и громко заурчал.

– Лизанька! Ты голодная! Съешь пирожок, я тебе в сумку положила! С капустой!

Я потянулась к своей сумке и нащупала свёрток в клетчатой тряпочке. Рядом лежала папка с дипломом. Я провела языком по зубам. Ровным, человеческим.

– Спасибо, бабушка. Как раз собиралась.

Я положила трубку и упёрлась руками в раковину, глядя на своё отражение в хромированном кране. Обычное лицо. Уставшее. Ничего особенного.

Просто первый рабочий день. И дикое, звериное желание зажевать этот самый пирожок с капустой чем-то посерьёзнее. Пирожок с капустой на вкус был как пирожок с капустой. Разочарование. А ведь в глубине души я почему-то ожидала, что после вчерашних… э-э-э… непонятных сновидений с беготней по лесу, мои вкусовые рецепторы потребуют крови и печени с луком.

А нет. Бабушкина выпечка по-прежнему рулила.

Я уже собиралась заварить себе чай в крошечной комнатке для персонала, как дверь распахнулась и на пороге возник Борис Игнатьевич. Его борода, казалось, вибрировала от негодования.

– Смирнова! Чайник отложи! К нам «гости» с улицы прибыли. Приёмка вне плана. Видимо, кто-то очень торопился отправить нам свой бренный сосуд, – проворчал он, и я заметила, как он нервно потирал пальцы. – Иди, знакомься. Дело… своеобразное.

«Своеобразное» от Бориса Игнатьевича звучало так же, как «интересненькое» от таксиста, который везёт тебя в глухую промзону ночью. Сердце ёкнуло.

– А что с ним? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Сама увидишь. Там… этакий творческий подход. Очень. Словно Пикассо взялся за анатомию с особым энтузиазмом.

Я последовала за ним, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От какого-то странного, щекочущего предвкушения. Как будто я на пороге чего-то важного. Или ужасного. Или и того, и другого сразу.

В приёмной стояла новая тележка. И над ней столпились двое санитаров – Аркадий и Юра, наш местный комический дуэт. Аркадий, мужчина с лицом вечного деда Мороза, бледнел. Юра, щуплый паренёк в очках, что-то нервно бормотал себе под нос на каком-то южном диалекте:

– Такая штука… я щас, малясь, и не знаю, куда дивиться. Ни с того ни с сего, прямо какая-то страшная сказка…

Я подошла ближе. Молния на мешке была уже расстёгнута. И запах… О, да. Это был не просто запах смерти. Это был запах… пиршества. Грубого, дикого, не знающего правил. Пахло лесной подстилкой, медью и чём-то ещё, от чего ноздри щипало, а в животе ёкало уже не от голода.

Я сделала шаг вперед и заглянула внутрь.

И… обомлела.

Борис Игнатьевич не преувеличивал. Это было не просто тело. Это был пазл. Очень сложный. И собранный пьяным садистом. Ничего личного, просто… искусство такое.

И тут мой собственный желудок сделал сальто. Но не от отвращения. Нет. Во рту снова возник тот самый сладковатый, медный привкус. Охоты. А в ушах отдалось далёкое-далёкое эхо… рычания.

Я отпрянула, упёршись взглядом в кафель.

– Ну что, доктор? – раздался рядом голос Бориса Игнатьевича. – Впечатляет? Готовь инструменты. Будем разбираться, что тут наш «художник» нарисовал.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Аркадий, Юра, – голос Бориса Игнатьевича прозвучал сухо, – помогите доктору переложить... объект на стол. Аккуратно, а то развалится раньше времени.

Аркадий, бледный как наш главный "клиент", перекрестился:

– Ну ты и сказал, Борис Игнатьевич... Прямо как в том анекдоте про сапёра – одно неверное движение и ты уже в кусках. Только тут куски уже готовые.

Юра, бледнея ещё сильнее, забормотал:

– Точно... Как тот сапёр в анекдоте... Одно движение и ты уже кусочками... А они тут уже готовые...

Мы переложили тело на стол. Оно было удивительно лёгким. Слишком лёгким для взрослого мужчины. Будто кто-то вынул всё ненужное, оставив только... художественную часть.

– Ну, доктор, – Борис Игнатьевич скрестил руки на груди, – показывай класс. С чего начнём? С описи повреждений или сразу с причин смерти?

Я провела ладонью по лбу. Рука дрожала. Предательски дрожала.

– С повреждений, – выдавила я. – Надо же понять... технику исполнения.

Борис Игнатьевич хмыкнул:

– Технику? Да тут целая выставка современного искусства! Смотри-ка – здесь явно острый предмет, а здесь... – он ткнул пальцем в одну из ран, – будто зверь постарался. Когтистый такой, голодный.

У меня перехватило дыхание. В ушах снова зазвучало то самое рычание. Ближе. Громче.

– Возможно, – прошептала я, – животное...

– В нашем-то городе? – Борис Игнатьевич фыркнул. – Максимум – бродячие собаки. Но это... – он покачал головой, – это что-то другое. Что-то... с извращенной фантазией.

Я взяла пинцет с дрожащими руками. Прикоснулась к краю раны. И вдруг...

Перед глазами поплыли картинки. Тёмный лес. Лунный свет, пробивающийся сквозь ветви. И тот самый сладковатый привкус охоты во рту.

– Доктор! – голос Бориса Игнатьевича вернул меня в реальность. – Вы вообще со мной? Или уже в обеденный перерыв ушли?

– Извините, – пробормотала я, отшатываясь от стола. – Я... мне нужно... минутку.

Я почти бегом выскочила из помещения, едва не сбив по дороге Юру. Заскочила в туалет и забросила задвижку.

Руки тряслись так, что я с трудом удерживала их перед собой. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо. Обычное человеческое лицо.

Но внутри... внутри что-то шевелилось. Что-то тёмное, голодное. И знакомое.

В кармане снова запищал телефон. Бабушка.

– Лизанька, ты когда уже придёшь? Пирог совсем остыл! И ко мне тут какая-то женщина приходила, спрашивала про тебя... Говорит, из соцслужбы. Странная барышня какая-то...

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Соцслужба? Сейчас? Именно сейчас?

– Бабуль, я... я скоро. Очень скоро.

Я положила трубку и посмотрела на своё отражение в зеркале.

– Кто ты? – прошептала я. – Что ты такое?

Но единственным ответом было лишь тихое приглушенное рычание где-то глубоко внутри.

Глава 2: Бабуля и багет.

От того «творческого подхода» в морге меня выперли почти силком. Борис Игнатьевич, хмуря свои густые брови, буркнул:

– Смирнова, вид у тебя, будто тебя саму через мясорубку прокрутили. Иди домой. Выспишься – может, и лицо наконец-то человеческое появится.

Аркадий по-отечески похлопал меня по плечу:

– Иди, детка, чайку с ромашкой попей. У меня жена, как понервничает, всегда ромашку заваривает. Говорит, помогает.

Дорога домой промелькнула как одно сплошное пятно. Трамвай, метро, снова трамвай – я двигалась на автопилоте, вцепившись в поручень и стараясь не дышать на людей. Мне повезло – в вагоне было полно уставших людей с работы, и я с моим бледным лицом и трясущимися руками не привлекала особого внимания. Разве что какая-то бабушка с сумкой-тележкой одарила меня сочувствующим взглядом, пробормотав: «Молодёжь совсем замучили... Ишь, до чего довели девочку-то».

Я чуть не расплакалась от этой простой человеческой доброты.

Мой дом – панельная пятиэтажка на окраине, из тех, что строили ещё при советах. Уютный, обшарпанный, родной. Подъезд пахнет котом, жареной рыбой и слабой надеждой на лучшее. Я, кажется, единственная, кто регулярно моет здесь полы. Видимо, сказывается профессиональная деформация.

Дверь в квартиру открылась с привычным скрипом. И сразу на меня накатила волна тепла и запахов – свежей выпечки, лавандового мыла и чего-то неуловимого, что было просто запахом дома. Запахом бабушки.

– Лизанька, это ты? – донёсся из глубины квартиры голос, хриплый от возраста, но твёрдый. – Что это ты так тихо? Как мышь на крупу наступила.

– Я, бабуль, – крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и скидывая ботинки. – Просто устала немного.

Я прошла в коридор, и тут же из кухни появилась она. Моя бабушка, Анастасия Петровна. Маленькая, вся в морщинках, как спечёное яблочко, в стёганом халатике и с багетом в руке. Да-да, с тем самым багетом, который она частенько использовала не по назначению – например, как посох или для указания направления. Глаза её, почти невидящие, покрытые плёнкой катаракты, смотрели куда-то мимо меня, но казалось, что видят всё.

Она протянула руку, и её пальцы, тёплые и шершавые, точно нашли мою щёку.

– Устала, пташка? – проворчала она, потом принюхалась, и её брови поползли к затылку. – Дочка, опять чтоль на работе испачкалась? Пахнешь железом... и хлоркой.

И чем-то ещё... диким, лесным.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

– Это... формалин, бабуль, – соврала я, целуя её в морщинистый лоб. – Всё на работе. Знаешь же, химия.

– Формалин, говоришь... – она покачала головой, явно не веря. – Ну ладно. Иди мойся, а то с таким ароматом за стол садиться – только аппетит портить. А я пирог черничный испекла. Твой любимый.

Я рванула в ванную, запирая дверь. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. Я сорвала с себя кофту и джинсы – на них были пятна. Небольшие, но я их видела.

– Что? Откуда?

– Ты что-то сказала, голубушка моя?

– Э.. нет, все хорошо, бабуль.

Судорожно запихивая вещи в пакет, чтобы выбросить подальше от дома.

Включила воду и почти кипятком стала скрести кожу, пока она не стала красной. Я оттирала пол, смывая следы, пытаясь смыть с себя и память о том «пазле», о том, что я, возможно, сделала. Или не я, не понимаю.

Спустя полчаса, красная и пахнущая гелем с запахом «летний бриз», я вышла на кухню.

Бабушка уже сидела за столом, наливая чай в две большие кружки. Пирог дымился на тарелке.

– Ну, садись. Расскажешь, как твой первый день в роли врача, а не санитара? Люди-то какие попадаются?

Я села, сжимая в коленях тёплые кружки. Пирог таял во рту, сладкий, знакомый. А в горле стоял ком.

– Да разные, бабуль... – выдавила я. – Одни... спокойные. Другие... с фантазией.

Бабушка хмыкнула, разминая свои старые пальцы.

– Все они со своими историями. И мёртвые, и живые. А тебе, Лизанька, осторожней надо быть. Тот чёрный пёс... он опять близко ходит. Чую я его.

Я поперхнулась чаем.

– Какой ещё пёс, бабуль? Ты все про свой странный сон?

– И снится, и не снится, – загадочно ответила она, отламывая кусочек пирога. – Он не простой, этот пёс. Проводник. Кто его позовёт – тому он и служит. А кого укусит... того и изменит. Навсегда.

По спине пробежали мурашки. Я посмотрела на её мутные, невидящие глаза, в которых явно таилась кавая-то тайна, ну и ли помутнее рассудка.

– И... что он делает? Этот пёс?

– Охотится, детка, – просто сказала бабушка. – Охотится. И учит охотиться других.

– И... на кого он охотится?

– На тех, кто заслужил, – бабушка отломила ещё кусочек пирога и принялась его жевать с видом знатока. – На плохих людей. На тех, кто делает зло. Он чувствует их... прям как я чувствую, когда пирог подгорает.

Я молча сглотнула. В горле стоял ком. Мысли путались: «Тот человек был плохим или это я делаю это зло? Но я же врач... я должна помогать...хотя какой из меня помощник. Ко мне попадают на «прием» уже тогда, когда никто не смог помочь.»

– Лизанька, – голос бабушки вернул меня к реальности. – А тот пирожок с капустой ты так и не съела. Испортился, поди.

– Я... я не голодна, бабуль.

– Врёшь, – просто сказала она. – У тебя аж слюнки по подбородку текут. Иди, поешь чего-нибудь мясного. Холодец у меня остался.

– Спасибо, бабуль, – я поднялась со стула. – Я... я попозже.

– Как знаешь, – она махнула рукой. – Только свет на кухне не забудь выключить. И кровать свою поправь. У тебя там, как после землетрясения.

Я плюхнулась на кровать в своей комнате, закинув руки за голову. Потолок был усыпан светящимися звездами – еще с детства, когда я мечтала стать космонавтом, а не патологоанатомом. Как же все изменилось...

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я схватила телефон и набрала Машу. Она ответила сразу, как будто ждала звонка.

– Ну что, доктор хаус? Как первый день? – ее жизнерадостный голос сразу поднял настроение.

– Ох, даже не спрашивай, – я с драматическим вздохом повалилась на подушку. – Я так волновалась, что руки тряслись как будто в первый раз в жизни держу в руках скальпель! А к концу дня была такая бледная, что меня чуть ли не силком отправили домой – боялись, что я сама стану экспонатом.

Маша рассмеялась:

– Да не переживай ты так! Тебя же взяли практически сразу после практики – не всем так везет. Это же круто!

– Ага, конечно, везет, – я покатила глазами, хотя она этого не видела. – Копаться в трупах – просто мечта любой девочки. Я же даже лечить никого не могу...

– Зато платят хорошо! – перебила она с характерным для себя прагматизмом. – И опыт. А еще форма у тебя классная, я видела в инсте. Как настоящий врач!

Я не стала спорить. С Машей всегда было так – она могла найти позитив в любой, даже самой мрачной ситуации. Мы поболтали еще минут десять о всяких пустяках – о новой серии любимого сериала, о скидках в магазине, о том, как ее кот умудрился залезть в холодильник.

– Ладно, я побежала, – на прощание сказала Маша. – У меня мама пирог достает, а ты знаешь, как я люблю тепленькое. Держись там! И не забывай – завтра вечером у нас девичник с пиццей и сплетнями. Никаких отговорок!

– Обещаю, – улыбнулась я и положила трубку.

Разговор с Машей действительно помог отвлечься. Она хоть и вечно все упрощала, но с ней можно было почувствовать себя нормальным человеком. Нормальной девушкой, которая переживает из-за первой работы, а не из-за... всего остального.

Я взглянула на свои руки. Чистые. Обычные. Совсем не похожие на орудие убийства. Может, и правда, я все себе придумала? Переутомилась, перенервничала...

Но где-то глубоко внутри снова заурчало что-то темное и голодное. И в памяти всплыли слова бабушки: «Охотится. И учит охотиться других».

Я решительно тряхнула головой. Нет, точно – переутомилась. Надо поспать. Выспаться. И завтра все будет по-другому.

Как же я тогда ошибалась.

Глава 3: Ночной зов.

Сон накатил как волна – тяжёлый, бездонный, утаскивающий на дно. Я провалилась в него с головой, как в чернильную воду.

Сначала было только черное. Потом – запахи. Резкие, густые, настоящие. Влажная земля после дождя. Гнилая хвоя. Грибная прель. И что-то ещё... металлическое, сладкое. Кровь.

Я бежала. Не ногами – чьими-то другими, сильными и цепкими. Земля пружинила под лапами. Тело слушалось идеально – каждый мускул, каждый сухожильный трос был наполнен дикой, ликующей силой. Лес летел навстречу, ветки хлестали по бокам, но не царапали, что-то мешало им.

Мои глаза видели иначе. Не в цвете, а в оттенках тепла и движения. Стволы деревьев были холодными сине-зелёными столбами, а в траве полыхали алыми вспышками мышиные сердца. Мир состоял из запахов и живого трепета. Я вдыхала его, этот ночной лес, как вино.

И был голод. Терпкий, сводящий скулы комок в горле. Охота была не потребностью – она была песней, которая пелась каждой клеткой этого мощного, незнакомого тела.

Запах.

Страха. Кислый, острый, как уксус. И под ним – тёплый, жирный запах страха. Добыча.

Я замерла, затаив дыхание, которого, казалось, и не было. Мышцы стали тугой пружиной. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук, который я никогда не слышала от себя. Рык.

Прыжок молнией, будто выпущенной самой природой. Я неслась в густой траве, и мир превратился в мелькание пятен и вихрь запахов.

Шорк-шорк..

В зарослях папоротника что-то шевельнулось. Маленькое, теплое, дрожащее. Я приблизилась, и картина встала перед мысленным взором резко и четко, словно через внезапно наведённую линзу.

Заяц. Молодой, русый, с большим белым пятном на боку. Он сидел, прижавшись к земле, и дрожал. Его тёплые бока отчаянно вздымались. Глаза-бусинки, чёрные и блестящие от ужаса, смотрели на меня. Он не убегал. Он знал, что бежать бесполезно.

Во рту запеклось. Слюна наполнилась тем самым медным привкусом. Инстинкт требовал одного – броситься, вонзить клыки в эту пульсирующую шею, почувствовать хруск, тепло...

Мой заяц.

Мысль пронзила сознание, острая и ледяная, как осколок. Это не просто добыча. Это... жизнь. Маленькая, испуганная, ни в чём не повинная.

Ужас обрушился на меня. Не зверя – меня. Это я смотрю на него. Это мои когти впиваются в землю. Это мой язык облизывает оскал.

– Нет... – попыталась сказать я, но издала только хриплый, звериный звук.

Паника, острая и всепоглощающая, сжала горло. Я отшатнулась. Лес закружился, поплыл. Запахи ударили в нос с удвоенной силой, вызывая тошноту.

Я проснулась.

Резко села на кровати, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Комната была погружена в предрассветную синеву. Отдышка была как после марафона.

И тогда я почувствовала – под ногтями. Холодная, липкая земля. Я подняла дрожащие руки к лицу. В слабом свете, пробивавшемся сквозь шторы, было отчётливо видно – под ногтями были тёмные, влажные комочки почвы. Пахло лесом. Пахло хвоей. Пахло кровью.

Я сидела и смотрела на свои руки, на эту землю. Тихий, безумный ужас медленно заполнял меня изнутри.

Это был не сон.

В соседней комнате послышалось шарканье бабушкиных тапочек.

– Лизанька? – донёсся её сонный голос. – Ты чего это ворочаешься? Пес что ль снится?

Я глубоко вздохнула, стараясь привести голос в порядок, аккуратно не спеша приоткрыла дверь.

– Всё хорошо, бабуль, просто кошмар приснился. Ничего страшного.

Но бабушка не уходила. Ее нос нервно вздрагивал.

– Что это от тебя так... пахнет? – она сделала шаг вперед, ее слепые глаза сузились. – Ты не мылась, что ли, как пришла?

Мое сердце упало. Но тут же я поняла – ее память сыграла мне на руку. Она уже забыла про мой приход вечером.

– Да, бабуль, – поспешно согласилась я. – Завтра пораньше встану, приведу себя в порядок. Иди спи, отдыхай.

– Ладно, ладно, – пробурчала она, уже поворачиваясь к своей комнате. – Старость не радость, все забываю... Спи, дочка.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Холодный паркет неприятно коснулся кожи.

– Нет, нет, нет... – я шептала, сжимая голову руками. – Я не могла... Это невозможно... Я что, лунатик? Да еще и зайцеубийца?

В памяти всплыл тот взгляд – полный ужаса и безысходности. В груди все сжалось. Но как? Мы живем очень далеко от леса...

Я встала и подошла к окну. Странно... Я всегда оставляю его на микропроветривании, а сейчас оно было закрыто. Как это возможно? Может, вышла через дверь? Нет, бабушка бы сразу услышала – она слепая, но не глухая, слух у нее лучше, чем у меня. Дрожащими руками я достала влажные салфетки и принялась оттирать грязь из-под ногтей. Да и пижама была влажной. Что это? Дождь? Но на улице не было дождя...

Я быстро скинула с себя всю одежду, осталась в одном нижнем белье. Постель была слегка влажной, но чистой. Странно... Пахло лесом, но слабо. А во рту все еще стоял тот металлический, сладковатый привкус.

– Нет, нет, – пыталась я убедить себя. – Я не зайцеубийца. Это просто страшный сон. А земля... возможно, я во сне лунатила и полезла в горшок с цветком...

Я почти поверила в эту версию, когда заметила на полу у кровати несколько травинок и комочек земли. Сердце снова забилось часто-часто. Нет, я не буду проверять. Нее-еет. Не-а, даже не думай Лиза об этом.

– Аааа, да кого я обманываю! – я швырнула салфетки на стол.

На цыпочках подошла к окну и провела пальцем по подоконнику. Земля была слегка влажной – видимо, бабушка сегодня поливала цветы и немного пролила воды. Все было неровно, неаккуратно.

Это маленькое открытие немного успокоило меня. Да, я стала оправдывать себя – я лунатик, да, но всего лишь полезла в цветочный горшок, а не бегала по лесам. И нет, зайчик жив.

Отмыв руки, я перестелила постель, укрылась пледом.

– Ну что ж, – прошептала я себе. – Это всяко лучше, чем спать на мокром.

Я легла и закрыла глаза, стараясь уснуть до утра. Но за веками продолжал стоять тот заячий взгляд.

– Вот черт…