Текст книги "Правила поедания устриц (СИ)"

Автор книги: Анна Мори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Она шмыгает носом:

– Да, вы правы… Вы всегда правы. Спасибо. Вы всегда говорите правильные вещи.

Вообще-то он в основном говорит то, что она хочет услышать, но спорить Рактер точно не собирается.

Шей обустроилась в его объятиях и чувствует себя там вполне уютно.

– Нет, я не расстроена, – бормочет она. – И не злюсь… Ему, конечно, не следовало говорить… все эти вещи. Так противно, что вы… и Гоббет, и Из0бель, но вы – особенно… все это услышали. Но я знаю, что Дункану все равно больнее, чем мне… Я просто все время думаю о разных моментах, когда он выходил из себя – у него проблемы с контролем гнева, знаете? – и был слабым, одиноким, беспомощным… Не о том, что с ним может что-то случиться сейчас. О каких-то мелочах из прошлого… Он и сам, наверно, давно про это забыл, а я до сих пор помню… И хочется перемотать время и… уберечь его от этого. Даже если это значит сделать так, чтобы эти дурные вещи случились со мной вместо него, потому что из нас двоих я всегда была сильнее…

Рактер улыбается. Он окончательно убедился, что магический круг, которым она сама себя оградила, просто нарисован на полу мелом, и проделать в нем брешь ничего не стоит. Может, ей и не четырнадцать, но она все еще отчаянно, как ребенок, хочет верить в героизм, самопожертвование, вечную дружбу и великую любовь.

– Ш-ш-ш. Вы же знаете, что вам без него будет лучше. Вы чувствуете вину, но вы ни в чем не виноваты.

– Я знаю, – откликается Шей. – Просто… Я просто хочу, чтобы с ним все в самом деле было в порядке. Так хочется, чтобы те, кого я люблю, никогда не подвели меня, никогда не бросили, никогда не заболели, никогда не умерли. Чтобы я никогда не причинила им боли. Хочу, чтобы мы всегда были свободны друг от друга, как океан свободен от ночных звезд, которые в нем отражаются. Разве такого не бывает?

Нет, друг мой, – сказал бы Рактер, если бы хотел быть честным. Любить значит терять или, во всяком случае, быть готовым к потере. Это ведь та самая дилемма дикобразов, про которую писал Шопенгауэр: люди – социальные существа, но чем они ближе друг другу, тем им больнее. Холод одиночества или боль от иголок – вот и весь выбор, который у вас есть.

Но сейчас не тот момент, когда стоит быть честным.

– Давайте пока пойдем на «Дырявую калошу», и вы поспите.

– Я не хочу… чтобы остальные… видели меня в таком…

– Я постараюсь, чтобы никто нас не заметил.

Она уже почти не плачет, лишь шмыгает время от времени носом. Он ласково, одними кончиками пальцев касается ее смуглой щеки:

– Я помогу вам дойти, если позволите.

Она кивает; долго, как-то зачарованно смотрит на него, потом вдруг признается:

– Знаете… у меня всегда внутри все переворачивается, когда я на вас смотрю… но сейчас… оно как-то… особенно…

Не договорив, она сгибается в рвотном позыве. Рактер, в принципе, этого ждал, он просто придерживает ее, пока ее выворачивает наизнанку всей той дрянью, что она успела выпить за вечер, и даже успевает отодвинуть в сторону ее волосы, чтобы они не испачкались. С медицинской точки зрения такой исход гораздо лучше, чем если бы ее организм попытался переварить все это и она проснулась утром с головной болью, но сама Шей так явно не считает – распрямившись, она неловко пытается вытереть рот рукавом и выглядит совершенно убитой стыдом. Он молча протягивает ей платок, затем обхватывает ее за талию и ведет за собой. Остановившись у торгового автомата с холодными напитками, он покупает бутылку зеленого чая и протягивает ей.

Она, покраснев, долго и сосредоточенно вытирает рот платком – и тоже молчит. Дрожащими пальцами откручивает крышку, полощет рот чаем, сплевывает; потом пьет.

– Зачем вы ко мне так добры? Я повела себя глупо и жалко. И не нужно говорить, что нет. Вы должны злиться на меня. Если бы я не напилась… вы бы сейчас не возились со мной, а сидели со своими чертежами.

– Все мы иногда ведем себя глупо. Вот только пить вы не умеете.

– Никто не любит, когда ты глупая и жалкая, – продолжает она упрямо. – Я давно поняла, что если ты кому-то нравишься… то ему просто нужна твоя забота. А когда тебе больно… в те моменты, когда ты особенно слабая и некрасивая… ты всем… в тягость. И если о тебе и заботятся в такой момент… то лишь из чувства долга… из каких-то правил приличия… Нехотя. Когда тебе отчаяннее всего нужна рука помощи… тебе ее никто не протянет.

– Люди эгоистичны по своей природе, это нормально.

– Вы, наверное, первый… кому от меня ничего… не нужно. Но в то же время я не понимаю… зачем вы меня… терпите… если не нужно… Даже денег с кем-нибудь другим вы могли бы заработать… больше…

“А скажите-ка, вы сами хотели бы что-нибудь взять у меня? Или у вас и так все есть?” – вспоминается ему.

– …А сейчас… Учитывая ваш утири… у-ти-ли-тар-ный подход ко всему… вы, наверное, просто… вне себя…

– Мы так никогда не дойдем до «Калоши», – обрывает он ее. – Если вы не прекратите философствовать, мне придется нести вас на руках.

Шей издает какой-то сдавленный звук, который звучит скорее предвкушающе, чем возмущенно. Что, серьезно?.. Он поднимает ее на руки – острые плечи, хрупкие лопатки.

– Пустите! Я вешу пятьдесят… ки-лор…

– Всего-то сорок восемь.

Она утыкается ему носом в шею и умолкает.

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…

Через некоторое время он говорит:

– Вы мне не в тягость, и я на вас не злюсь. Я, конечно, мог бы сейчас заниматься работой, но я рад возможности о вас позаботиться. Я делаю это не из чувства долга и, упаси боже, не из правил приличия, – говорит он, переводя дыхание между словами. Тяжело разговаривать, когда несешь кого-то на руках. – Я ведь уже говорил: вы – самый важный человек в моей жизни. Конечно, мне нравится видеть вас сильной и красивой, но и чувствовать себя нужным мне тоже нравится, и взаимная поддержка по слабым аспектам не делает никого бесполезным. Наоборот, чем быстрее вы оправитесь, тем сильнее будете…

Правду ли он говорит? А что вообще такое правда? Все сказанное Рактером могло бы быть ею, если бы он произнес это в другое время и при других обстоятельствах. Но сейчас правдой было бы сказать совсем иное: что Шей повела себя глупо и жалко – да, именно так, она ведь сама это прекрасно понимает. Что она подвергла опасности не только себя, но и всю их команду, ведь грабители могли заинтересоваться не только деньгами, но и информацией: сетчатка глаза Шей плюс доступ к ее кибердеке, особенно если знаешь, кто такая эта девушка, способны нанести куда больший ущерб, чем пропажа горстки нюйен на кредстике.

Сказать, что она командовала их маленьким отрядом потому, что ей хватало сил быть опорой им всем, а из пьянчужки, рыдающей сейчас у Рактера на плече, так себе командир, – вот это было бы правдой.

“Ты всемогуща, пока твоя сила – внутри тебя. Свойство силы – перетекать из одного сосуда в другой, подобно океану, когда меняется баланс. Сильный принимает и благословляет свое одиночество, слабый бежит от него…”

– …И еще. Считать, что все в мире сводится к бартеру, где чтобы приобрести что-то, непременно надо что-то отдать – это что-то на уровне первобытных людей, меняющих корешки на ногу мамонта. Как-никак, мы живем в двадцать первом веке, и мне больше по душе рассматривать отношения как картель – альянс, который предполагает выгоду для обеих сторон.

Его шею щекочет тихий смешок:

– Картель… Рэймонду бы это… понравилось.

– И еще, – продолжает Рактер, – возможно, я ошибаюсь, но думаю, вам хочется услышать опровержение ваших постулатов. Ваших правил устриц. Хочется, чтобы я сказал вам, что я – не Дункан, не Рэймонд и не прочие паразиты, которые использовали вас либо цеплялись за вас, как за спасательный круг.

– Я… не… – беззвучно. Ее рука поднимается, словно она хочет возразить – и тут же бессильно падает.

– …И я скажу. Я не буду говорить, что люблю вас, потому что это прозвучит в моих устах как минимум нелепо, но я к вашим услугам. Я буду заботиться о вас, если вы заболеете, и защищать вас, когда вам потребуется защита. Шей, нет ничего дурного в том, что я нужен вам, ведь вы нужны мне не меньше. Как мне объяснить вам, что я весь ваш? Клянусь всем, во что я верю. Вы как никто другой заслуживаете счастья, и мне кажется, я мог бы сделать вас счастливой. Я не пропаду без вас, вы не причините мне боль, если захотите отпустить. И тем не менее, вы мне невыносимо нужны, и никто не сможет заменить вас. По своей воле я никогда вас не покину. И я никогда не умру – особенно теперь, когда знаю, как вы боитесь потерять своих близких. Я всегда буду с вами, если вы мне это позволите. Всегда.

Шей на его руках так неподвижна, что можно было бы подумать, что она заснула. Однако она не спит; наоборот, слушает внимательно-внимательно и смотрит на него широко распахнутыми глазами, словно до этого они брели в темноте или их разделяло тусклое стекло, и лишь теперь она по-настоящему разглядела его.

– Всегда-всегда?.. – повторяет она тихонько, совсем по-детски.

Когда они добираются до «Калоши», она действительно успевает задремать, найдя удобную ямку под его ключицей, но когда он опускает ее на кровать в ее каюте, просыпается и бормочет:

– Надо раздеться. Все… грязное…

Она садится, слегка покачиваясь и зевая, и пытается расстегнуть жакет, но это оказывается непосильной задачей.

– Почему… так много пуговиц? – жалуется она.

– Ну, не так много, как вам сейчас, вероятно, кажется… – с иронией замечает Рактер, но помогает ей справиться с жакетом.

Шей замирает, когда запоздало осознает, что происходит. Одну за другой, как листья капусты с кочана, он стягивает с ее плеч рубашки. Под миллионом одежек у нее небольшая грудь с темными сосками; она рефлекторно пытается прикрыть ее ладонями, но тут же вспоминает, что это бессмысленно («Конечно, вы знаете, какая у меня температура и… всякое такое…») – или, может, о том, что полчаса назад у зала маджонга он уже видел ее в максимально интимном и неприглядном виде – и убирает руки, закусив губу не то от смущения, не то от досады.

Он слышит, как у нее перехватывает дыхание, когда он опускается на одно колено перед ее кроватью и стягивает с бедер ее штаны.

Рактер аккуратно складывает одежду на стул и поворачивается к двери.

– Хороших вам снов, Шей.

Невидимая в темноте рука перехватывает его руку:

– Что?.. Вы просто уйдете? После того как раздели меня и… сказали все это, от чего у меня до сих пор уши горят?..

– Похоже на то.

– Господи, Рактер… я хочу вас так, что ноги подгибаются, я только о вас и думаю с того самого мига, как впервые спустилась в трюм этой проклятой посудины. Хотя бы поцелуйте меня.

– После нашего прошлого поцелуя вы сказали, что стали похожи на шаткий забор, – вспоминает Рактер.

– Зачем вы вообще запомнили ту чушь?.. А, – она вдруг почти трогательно, по-детски краснеет, – вы не хотите, потому что от меня, наверное, воняет…

– Мм… Нет. Не поэтому. Мне совершенно все равно, чем от вас пахнет. Просто не хочу, чтобы завтра, протрезвев, вы пожалели о своем решении.

– Ясно, – серьезно кивает она, но руку его не отпускает. – Хорошо. Но вы обещали… не уходить. Хотя бы… посидите со мной.

Он кивает; усаживается рядом с ней и укрывает ее тонким одеялом. Когда голова Шей удобно устраивается на подушке, он наклоняется к ней и легко целует ее в щеку: чувствует соль засохшей дорожки слез.

Шей все еще сжимает руку Рактера своей, затем тянет его руку на подушку рядом со своим лицом, прижимается щекой, носом, слегка касается губами тыльной стороны ладони… Ее глаза закрыты, но смуглые пальцы дрожат, трогая, изучая. Прикосновения почти невинны, к тому же за последнее время они много касались друг друга, и все же сегодня все неуловимо иначе. Игрой в дружбу тут больше не пахнет. Исчез барьер, который Шей старалась держать, как только осознала природу своих чувств к Рактеру. Тот магический круг, который она рисовала так тщательно на протяжении многих лет, создавая свои мудреные правила про рестораны и устриц, наконец-то стерт.

Кощей, цокая лапами по полу, с тяжелым звуком запрыгивает на кровать, как жирный кот, и устраивается у нее в ногах.

– Теперь, когда нет… Дункана… – говорит вдруг Шей, – меня ничто не связывает. Я ни перед кем не отвечаю… меня не волнует чужое осуждение, чужой гнев и обида. Я могу говорить что угодно кому угодно, делать что угодно, жить где угодно…

– Полагаю, так. И что вы собираетесь делать?

– Вернусь в Сиэтл. Не прямо сейчас. Но рано или поздно надо это сделать.

– Значит, «дом» – это все же Сиэтл, – полувопросительно говорит он.

– Нет. Просто Рэймонд любит Сиэтл. Хочу отвезти его туда. Думаю, ему будет лучше там, чем со мной.

– Точнее, вам будет лучше без него?.. Уж мне-то не врите.

– Ну… и это тоже. Я прослежу, чтобы он нормально там устроился, и после этого… Честно говоря, не знаю, что буду делать. Вернусь в Гонконг. Или отправлюсь куда-нибудь еще. Я могу пасти коз где-нибудь в Индонезии, если захочу, или стать звездой, или перевозить наркотики через границы, или править корпорацией или государством… Мир такой огромный! И столько всего интересного в нем, и ведь можно делать совершенно все что угодно, стать кем угодно, когда…

Шей замолкает на полуслове, но Рактер знает, что она хотела сказать. Мир огромный, и столько всего интересного в нем, и можно делать совершенно все что угодно, стать кем угодно – когда на твоих ногах больше не висят гирями жалкие, любимые, ненавистные, тошнотворные люди, о которых она всегда, сколько себя помнила, заботилась из чувства долга, отдавая им себя по капле, как Иисус Христос.

Помолчав секунду, она спрашивает:

– А вы? Вы что собираетесь делать?

– Если Гонконг надоест?.. Я собирался в Африку. Там сейчас много возможностей. Должно быть интересно. Что вы думаете об Африке?

– А как насчет СКАШ?

– А Нью-Токио?

– Якутия?..

Со стороны их диалог, вероятно, звучит совершенно бессмысленно. Но какая разница. У них есть весь мир – вот о чем они говорят.

– И вы… всегда будете со мной?

– Я же сказал. Всегда.

Она удовлетворенно вздыхает:

– Мы с вами… как король и королева Земли.

Суть погодя сонно бормочет:

– Мне все еще не особо нравятся ваши мечты про роботизированное постчеловечество.

– Если у вас появятся предложения получше, я готов их выслушать, – щедро предлагает Рактер.

– Я… подумаю…

Шей ровно сопит; когда ему начинает казаться, что она заснула, она тихо произносит:

– В детстве Дункан часто говорил мне, что когда мы вырастем… то приплывем в сказочную страну. В такую Землю обетованную… И эта страна станет нам домом. Там все будет хорошо и правильно. И красиво… потому что там, где мы росли, не было практически ничего красивого.

– Как эльфийский Тир Тэнжайр?

– Как Тир Тэнжайр. Только без фашизма.

– А вместо этого вы оказались в Гонконге. Как он, похож на Землю обетованную?

– Ну… По крайней мере, он, наверное, лучше Тир Тэнжайра. Но это не значит, что такой страны не существует. Сейчас мне кажется, весь мир может быть этой сказочной страной. Земля обетованная – не место. Это что-то… внутри меня… Наверное, вы не понимаете, о чем я говорю, но это ничего. – Она прижимается щекой к его ладони и снова закрывает глаза. – Только… не… уходите…

Рактер послушно сидит рядом, глядя, как она засыпает. Когда она уже вряд ли его слышит, тихо произносит:

– Думаю, как раз очень хорошо понимаю.

Она не меняет своего решения на следующее утро, когда просыпается трезвой.

Рактер из своей мастерской, по обыкновению вставший рано – гораздо раньше Шей – наблюдает ее пробуждение этажом выше: как ритмы ее сна меняются, как она перекатывается на кровати, как лениво размыкает веки, садится, потягивается – и вдруг вздрагивает, вспомнив о чем-то (о нем ), и садится на кровати прямо и напряженно, словно приготовившись к драке, и говорит вслух в пустоту перед собой:

– Вы слышите меня?.. Я знаю, слышите.

Рактер внизу в трюме поднимает голову, вслушиваясь.

– Я больше не пьяна, и я не передумала, – продолжает Шей с каким-то веселым отчаянием. – Я не боюсь больше. Не могу без вас. Никто не сможет заменить вас. Я хочу с вами быть. Всегда. И хочу… всего. Не хочу никого, кроме вас. Я… люблю вас. – И громче, увереннее повторяет: – Люблю. Всю жизнь любила, каждый ее день и час. Вот и сказала… Это было не так уж сложно. – Нервно смеется, отводя рукой прядь волос от лица. – Придете завтракать?

Рактер приходит на кухню на десять минут раньше нее (он отлично знает, сколько времени у Шей отнимает умывание и одевание) – как раз чтобы успеть сделать ей большой сойкофе с молоком и яичницу-болтунью: два яйца, немного молока, жирный кусок масла, щепотка перца – все как она любит.

Появившись в дверном проеме и увидев Рактера за кухонным столом – он, в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, как раз выкладывает болтунью на тарелку, Шей замирает, словно споткнувшись. Совершенно очевидно, что между ними должно вот-вот произойти, и все же напряжение повисает как натянутая тетива, дрожащая низким гулом.

Пришла очередь Рактера сделать шаг: Шей уже сделала свой, озвучив признание, к тому же он как-никак мужчина, – и он делает этот шаг, вернее, два шага к Шей – и целует ее. Не как в прошлый раз во время битвы с Цянь Я – осторожно, точно хрустальную статуэтку, – а глубоко, уверенно, потому что теперь у него есть такое право; и чувствует, что Шей это нравится – очень нравится, если верить ЭМ-излучению и тому, что вся она дрожит сладкой мелкой дрожью.

Все-таки настоящий первый поцелуй должен быть совсем не про то, как пытаешься посмотреть своим страхам в лицо, стоя перед Царицей Тысячи Зубов; он должен быть про страсть, про то, как накрывает горячая душная слабость, как подгибаются ноги, как сердце колотится где-то то ли в пятках, то ли в горле, – и Рактер очень хочет, чтобы для Шей все так и было.

Кажется, получается неплохо.

Поцелуй длится и длится. Из кожи Шей начинает сочиться слабое серебристое сияние, как тогда, на цветочном рынке ночью. Магия льется из нее как лунный свет: поцелуй ощущается словно у Рактера полный рот сычуаньского перца или электрическая батарейка. Он дотрагивается языком до ее маленьких зубов.

Она стискивает пальцы у него на плечах, когда он прижимает ее к кухонному столу. Издает тихий полувздох-полустон, когда он прикусывает тонкую смуглую кожу на ее шее:

– Ох… Почему это так хорошо?

– Потому что я хочу, чтобы вам было хорошо, – отвечает он, намеренно щекоча дыханием ее шею.

Зажмурившись, она кивает.

– Да… Это потому что я с вами.

Она определенно не боится больше прикосновений – льнет, как кошка. Гладит его по плечам, по груди. Прикосновения на удивление жадные – давно хотелось, видимо. Одна из ее маленьких ладоней забирается под его рубашку и ниже – под пояс штанов; пальцы замирают, найдя рубцы, где живая человеческая плоть переходит в сталь и хром – и скользят дальше, изучая.

Рактер отрывается от нее, говорит:

– Шей, нам не обязательно торопиться. Я сделаю какой-нибудь прибор. Любые ваши фантазии будут мне в радость. А сейчас лучше выпейте ваш сойкофе, пока он не остыл.

Но Шей притягивает его к себе обратно и дергает Рактера за волосы с неожиданной злостью.

– Ну уж нет. Трахните меня наконец. Хоть пальцами, хоть как. Если вы и сегодня… сбежите от меня… – шепчет она сквозь поцелуи.

– Да? – с интересом спрашивает Рактер, гладя ее шею и тонкие смуглые ключицы.

– То я тоже от вас сбегу. В Сиэтл. И вы меня никогда не найдете…

– Никуда вы от меня не сбежите, – усмехается Рактер. – Вы моя, Шей.

Еще недавно он поостерегся бы говорить ей что-то подобное, чтобы не увидеть знакомый всплеск страха, но сейчас он видит лишь розовое колыхание возбуждения.

Контроль интересная вещь, думает Рактер. Приятно, когда он у тебя, но так же приятно и вверять его другому в некоторые моменты. И ему кажется, что Шей знает об этом не понаслышке. Быть может, она всю жизнь мечтала вот так безоглядно довериться кому-то, кто будет делать с ней все, что захочет, – зная, что ей наконец-то не причинят никакого вреда.

Рактер расстегивает обе ее рубашки, гладит идеально помещающееся в ладонь полукружие обнажившейся груди – Шей запрокидывает голову, выгибается, подставляясь.

Он слышит, как учащается ее дыхание. Раздвинув коленом ее ноги, он чувствует, как между ними горячо и – уже – мокро.

Второй рукой он освобождает ее от рубашек. Затем медленно проводит пальцами по ее голой спине снизу вверх – по впадинкам между позвонками, и по мере того, как пальцы поднимаются все выше, она дрожит все сильнее, кажется, вот-вот заплачет, – пока не останавливается между лопаток.

Ее странная магия все еще исходит из нее – и начинает сиять еще ярче. Он снова приникает к ее губам и чувствует, как ее божественность течет в него, как лунный свет. В тех местах, где губы и пальцы Рактера успели коснуться ее тела, между ними двумя протягиваются нити чего-то, похожее на жидкое серебро – Рактер не может точно сказать, на каком из планов реальности это происходит, но вполне уверен, что Шей тоже чувствует это, видит их.

Он тихо говорит возле ее уха:

– Моя Шей… Я же говорил, вы невыносимо мне нужны. И я не имею в виду ваше тело – мне нужна вся ваша жизнь и вся ваша душа.

И Шей, его Шей, независимая, как кошка, с самого детства запрещавшая себе влюбляться, любить, желать, – выдыхает:

– Да… всё – ваше…

Он подхватывает Шей под бёдра и сажает ее на кухонный стол. Встает перед ней на колени, раздвигает в стороны ее коричневые ноги. Стягивает шорты. Белые кружевные трусы под ними – совершенно мокрые, хоть выжимай. Они такие тонкие, что, пожалуй, совершенно ничему бы не помешали – он проверяет это, проведя по ним языком: Шей беспомощно задыхается, когда он надавливает кончиком языка на ее клитор под кружевом, – но всё же лучше снять и их.

Там, в серединке, она, конечно же, тоже пахнет как океан, и на вкус такая же.

Шей закусила губу, ее глаза закрыты. Словно во сне, она кладет руку ему на голову, задавая ритм движений. Рактер больше не видит разноцветья ее эмоций – все краски слились в серебристое свечение, которое пульсирует вокруг нее, как дыхание…

И он пьет это густое, тягучее жидкое серебро, пока не чувствует, что его впитала каждая кость в его теле, каждая живая мышца и каждый синтетический мускул, каждое сочленение из стали и хрома.

На кухню заходит Гоббет. Этого Рактер никак не планировал. И то, что он слышит/видит/ощущает ее приближение немного заранее, в этой ситуации совершенно не спасает.

Слава богу, той хватает милосердия или любопытства подождать на пороге те несколько секунд, которые нужны, чтобы Шей застонала, выгнулась и понемногу начала понимать, где она и что происходит.

И только после этого Гоббет с отвращением бросает:

– Высверлите мне кто-нибудь глаза миксером, пожалуйста. Выползти из кровати, чтобы увидеть, как кто-то трахается прямо среди молока и овсянки. Мамочки. Укрепляет аппетит, ничего не скажешь…

Как, неужели она не видит? – думает Рактер. Тягучие серебристые нити обволакивают их с Шей, как паутина – но Гоббет не говорит о них ни слова…

Шей поспешно отшатывается от него; шарит по груди, пытаясь поправить одежду, и, похоже, только сейчас осознает, что совершенно голая.

– Мы… Прости, Гоббет… – бормочет она.

– Хм, – озадаченно говорит орчиха. – Вообще-то я думала, ты, как обычно, скажешь что-то типа “завидуй молча”.

– Завидуй молча, – механически повторяет Шей, не отводя при этом глаз от Рактера.

Глаза у нее безумные и счастливые, зацелованный рот похож на вишню.

Спустя несколько минут она сидит за этим же кухонным столом в наспех натянутой одежде – и держит в руках чашку с сойкофе, и улыбается ему. И вместо того, чтобы пить, долго глядит на Рактера, а потом вдруг начинает плакать – все еще улыбаясь. И Рактер снова думает про радугу в дождь, хотя уже забыл, когда это странное сравнение приходило ему в голову до этого. Он снова видит ее обычные ЭМ-волны, а не серебристый свет: сейчас ее излучение – слишком сложная комбинация эмоций, чтобы быть уверенным, что он правильно ее проанализировал, но, кажется, он сделал все как надо.

Хотя сойкофе, конечно, в итоге успел остыть.

Прежде он считал, что когда они станут любовниками, мало что изменится, но на самом деле он узнает то, о чем раньше не подозревал.

Например, как чудовищно, беспросветно одиноки люди. Даже те из них, кто кажется очень сильным. Как они отчаянно нуждаются в опровержении азбучной истины о собственном одиночестве, как жадно тянутся к другому человеку, желая быть услышанными, – иррационально веря, что можно найти кого-то, кто разделит с ними всю перенесенную боль, стыд, вину, страх; кого-то, кто скажет, что все позади, что больше не будет больно и плохо, что нечего бояться и стыдиться, что они прощены.

И как легко заставить их поверить в это. В то, что каждый из нас не одинок на Земле. Достаточно лишь слушать их, и – в его конкретном случае – гладить по голове, и вытирать сопли (иногда даже буквально), и называть ласковыми прозвищами…

Рактер не называет Шей “любимая” – он все еще считает, что в его устах это будет звучать странно. Как правило, он по-прежнему обращается к ней “друг мой”. Но когда ей хочется близости или нежности, он называет ее “моя Шей”.

Иногда, в самые интимные моменты, он говорит “моя радость” или “мое горе”, – и его слова не звучат фальшиво, потому что он долго тренировался перед зеркалом, чтобы вот это все, что Шей так хочется услышать, глупое и сентиментальное, звучало не совсем уж глупо и сентиментально.

Каждую ночь – впрочем, это бывает и утро, и день, и вечер – к Рактеру тянутся нити сияющего вещества, для которого у него нет названия. И с каждым разом он чувствует себя неуловимо иначе. Полнее.

Даже более интимными, чем собственно секс, кажутся ночи, когда Шей просит остаться спать с ней в одной постели. Она во сне вжимается лбом ему между лопаток, а иногда сквозь сон проводит рукой по его бедру, проверяя, действительно ли он тут, с ней. А еще – всегда очень внимательно рассматривает его тело. Иногда она хмурится, дотрагиваясь до металлических пластин, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. Рактер знает, о чем она думает в эти мгновения.

«Постарайтесь не думать о том, как я вижу мир. Это только справедливо, что у каждого из нас своя… дополненная реальность».

Когда он произносил эти слова, он, в общем-то, понимал, что это все равно что просить кого-то не думать о белой обезьяне.

К этому моменту он уже знает, что правила Шей были не про секс. Во всяком случае, далеко не только про него.

Они про то, как человек приоткрывается. Как запертая дверь, как сейф, как раковина устрицы.

Когда ты сдираешь с человека эту раковину, там, в самой середке между силой и слабостью, ты видишь его суть – мягкую и беззащитную.

Густое серебристое сияющее вещество.

Суть – или Сущность.

И остается только вложить туда темное зерно сомнения, чтобы серебро обволокло его и выкристаллизовалось.

И ты себе не хозяйка

Забытое правило: все это не работает.

Однажды она приходит с киберимплантом вместо левого глаза.

Собственные глаза (глаз) Шей темные, изменчивые, словно море в шторм, – не то графитово-серые, не то синие, а в определенном освещении могут показаться и карими; имплант – светло-голубой, как у сиамской кошки.

– Ты же в курсе, что любые кибервмешательства отнимают немного Сущности? – рассудительно спрашивает ее Из0бель. – Казалось, тебе нравится видеть потоки ци и вызывать духов. Вчера ты планировала стать магом, сегодня хочешь стать риггером?..

“Я хочу стать всем”, – вспоминается Рактеру их старый диалог.

Но сейчас с Из0бель Шей почему-то не спорит. Лишь хмурится и отводит взгляд.

– Никем я не хочу стать. Отвалите.

Гоббет замечает:

– Лучше бы ты, подруга, потратилась на кибернетический желудок. Учитывая, какой дрянью мы питаемся, предвижу гастрит месяцев через пять.

– У меня – гастрит? Ха! Поспорим на сотню нюйен, что ты быстрее меня крякнешь от заворота кишок? – Шей смеется, но смех совершенно искусственный, и Рактер успевает заметить ее испуг. Что весьма необычно, потому что шутками про дрянной рацион они обмениваются по пять раз на дню.

– Да ты обалдела – на целую сотню, – отступает Гоббет. – Нетушки. И все-таки – зачем тебе этот жуткий глаз? Надеешься, что станешь лучше стрелять?

Шей к поддевке остается равнодушна:

– Ну да, может, аж на троечку с плюсом?.. Впрочем, как бы паршиво я ни стреляла, ты еще хуже меня. – И снова фальшивый смех.

Она похожа на тень прежней себя. Словно в ней что-то сломалось навсегда.

И легко читающий спектр ее эмоций Рактер догадывается, что именно. Случилось именно то, чего он все это время ждал, на что надеялся.

Мусорщица Шей Сильвермун, любительница забирать у своих друзей по кусочку личности, словно сувениры на память, наконец-то взяла кое-что и у Рактера.

Смерть. Шей взяла у него знание о смерти – и не вынесла этой ноши.

Подняв глаза, Шей запоздало замечает его: Рактер неподвижно стоит, прислонившись к дверному косяку, слившись с тенями.

– На следующем забеге поглядим, кто тут лучше стреляет, – хорохорится Гоббет. Но Шей вместо того, чтобы вступить в бодрую жизнелюбивую грызню, которая происходит между ними почти ежедневно, вдруг холодно говорит – почти что приказывает, обращаясь одновременно к Гоббет и к Из0бель:

– Оставьте меня. Мне с Рактером поговорить нужно.

Когда они с Шей остаются наедине, она долго смотрит Рактеру в лицо – напряженно, изучающе. Один глаз темный и непроницаемый, будто глубины тысячелетнего океана. Другой – яркий и пустой, как детский бассейн.

Он практически читает ее мысли: так же он ощущает свои импланты, как она, или нет? Чувствует ли себя и окружающих уродливой кучей костей и потрохов? И если да, почему не предупредил, не предостерег ее от этого?

Он молча ждет, пока она спросит прямо. Она сумрачно говорит:

– У вас так же? Это. Ну, вы ведь понимаете, о чем я.

– Я не знаю, как у вас, – спокойно отвечает он.

– Врете, – не выдержав, бросает Шей. – Вы врете. Вы же читаете мои эмоции, так не притворяйтесь, что не видите, что со мной происходит. И вы заранее знали, что так будет! Вы все знали.

Это правда: он все знал, и прекрасно видит, чем это обернулось сейчас.

Отвращение. Страх. Гнев.

Волны темных, яростных, непривычных чувств огромной силы захлестывают ее с головой. Шей хорошо притворяется, но сейчас ей стоит больших усилий держаться спокойно хотя бы внешне.

– Я ведь говорил: “Постарайтесь не думать о том, как я воспринимаю мир. Это может вас погубить”, – бесстрастно напоминает Рактер.

Шей обмякает, точно из нее выпустили воздух.

– Это правда, – шепчет она. – Вы предупреждали. Вы были честны со мной.

– Позвольте взглянуть на ваш глаз поближе?