Текст книги "Правила поедания устриц (СИ)"

Автор книги: Анна Мори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

========== Текст целиком ==========

Я ел устрицы, сильно отдававшие морем, холодное белое вино смывало легкий металлический привкус, и тогда оставался только вкус моря и ощущение сочной массы во рту; и глотал холодный сок из каждой раковины, запивая его терпким вином, и у меня исчезло это ощущение опустошенности, и я почувствовал себя счастливым и начал строить планы. Хемингуэй, «Праздник, который всегда с тобой»

Знакомство

Правило первое: не иметь никаких дел с озабоченными уродами.

Шей Сильвермун пахнет морской гнилью. Это первое, о чем думает Рактер, когда видит будущую коллегу в своей мастерской.

Если переключить восприятие на цвет, электромагнитное излучение от гостьи выглядит как узор из разных оттенков изумрудного – словно волны под тяжелыми тучами в бурю: в толще воды прохладно мерцают серебряные искры.

В звуке Шей похожа на низкий мягкий аккорд, сквозь который пробиваются быстрые ноты из октавы выше: звонкий перестук, похожий на весеннюю капель в холодных родных краях Рактера, где, в отличие от Гонконга, бывает снег.

Но первым делом он чувствует именно ее запах. Не физический, а тот, что рисует ему мозг в попытке осмыслить на человеческий лад чужие ЭМ-волны. У Шей это странный влажный аромат, в котором определенно есть нотки чего-то протухшего.

Первое, что делает гостья – это растопыривает большой и указательный пальцы правой руки, словно заключив Рактера в некую рамку, прищуривается и рассматривает его очень внимательно.

– Именно такой, – со вздохом выносит она вердикт.

– Что?.. – переспрашивает он, подумав, что ослышался. Хотя учитывая количество техники, улучшающей его восприятие, ослышаться он, конечно, не мог.

– Именно такой, – терпеливо повторяет девушка, как будто это что-то разъясняет.

Потом широко улыбается – улыбка на загорелом лице белая, как рис, между передними зубами небольшая щель, – и уточняет:

– Мне сказали, что на моем корабле живет жуткий русский. Привет.

Ее кантонский так плох, что коренной гонконгец, пожалуй, ее просто бы не понял, зато «на моем корабле» она произносит с царственной небрежностью.

Рактер молча закуривает, с любопытством рассматривает ее в ответ – теперь уже в обычном, видимом человеку спектре, – она встречает его взгляд без капли смущения. Невысокая – для эльфа; огромные озера черных глаз, резкие южные черты (лицо он уже видел на видео) – итальянские, а может, греческие корни?.. Кожа смуглая, но тонкая – можно рассмотреть все голубоватые венки на предплечьях. На вид ей от силы лет четырнадцать. О настоящем ее возрасте Рактер информации не нашел: ей может быть сколько угодно от тех самых четырнадцати до – он быстро прикидывает в уме, сколько лет прошло с момента, когда по планете прокатилась волна Необъяснимых Генетических Проявлений и у матерей всего мира начали рождаться остроухие дети, – ну, скажем, до сорока с чем-то (представить такое сложно, она выглядит очень юной, но это же эльфийка).

Впрочем, его собственный возраст оставляет собеседнице не менее широкую область для догадок: отсутствие морщин в сочетании с сединой часто ставит людей в тупик. Наноботы в организме хранят его молодость не хуже эльфийских генов.

– “Именно такой” – значит жуткий? – спрашивает он, потому что ему кажется, что девушке хочется услышать этот вопрос.

– Нет, – отвечает гостья, не поясняя, однако, что же она имела в виду. – Это Гоббет считает вас жутким.

– Будьте так добры, передайте Гоббет, что самое жуткое, что я встречал на этом корабле – это содержимое кастрюли, которая вчера стояла на столе в ее комнате, когда я зашел туда занести кое-что.

Эльфийка фыркает:

– Ее так никто и не помыл, и теперь там…

С ее языка явно готово слететь какое-то остроумное продолжение фразы, но с тем, чтобы перевести его на чужой для нее язык, у нее трудности (поскольку она начала разговор на кантонском, на кастрюлю Рактер тоже пожаловался на кантонском, не желая упрощать ей жизнь). Она секунду медлит, хмурится и одновременно улыбается – в цветовом спектре это выглядит как радуга в дождь, – наконец досадливо щелкает языком и говорит:

– Вы – доктор Рактер. А меня зовут Шей Сильвермун. Давайте по-английски, а? Вы же знаете английский?

Он улыбается:

– Худо-бедно говорю, да. Так что там с кастрюлей? В ней зародился сверхразум?

Она дергает длинным ухом, ловя особенности произношения. Жалуется:

– Да. Именно это я и собиралась сказать. Вы украли мою шутку. И у вас акцент. Хотя, конечно, не такой скверный, как в фильмах про жутких русских… Наверное, потому, что долго жили в Берлине?

На слове “акцент” Шей Сильвермун делает жирное ударение. Похоже, тот простой факт, что на своем родном языке она говорит чище иностранца, кажется ей огромной победой; в эту секунду он готов допустить, что ей действительно четырнадцать. Вокруг ее рта две складочки – много говорит или часто улыбается, наверное, – но старше они ее не делают.

Конечно, тот факт, что она неплохо знакома с его биографией, Рактер тоже не оставляет без внимания, но это как раз то, чего он ожидал.

– Хотите сказать, половину акцента я взял из фильмов про жутких немцев? – шутит он.

Шей наклоняет голову к плечу, задумчиво трогает кончик своего носа, а затем с очень серьезным видом спрашивает:

– Что вы делаете сегодня вечером? Тут неподалеку есть один ресторан, где просто обалденные устрицы.

– Да, я в курсе, я живу на вашем корабле уже довольно долго. А сегодня вечером я, полагаю, буду работать с кое-какими чертежами, – приветливо говорит Рактер.

Она вскидывает брови, и удивление ее – удивление человека, непривычного к отказам – выглядит так же царственно-надменно, как и недавно брошенная фраза про корабль.

– Вы полностью проигнорировали суть вопроса. Я пригласила вас поесть устриц.

– Хорошо, давайте к сути. Возьму на себя смелость сэкономить мое и ваше время. В ресторан приглашают, чтобы завязать контакты рабочего либо романтического характера – у нас первый случай. Очевидно, вы осведомлены о моих навыках и опыте; я тоже о вас наслышан. И без всяких устриц могу сказать, что с удовольствием с вами поработаю.

– А почему, собственно, вы решили, – говорит Шей Сильвермун, не отрывая пальца от кончика носа, – что у нас не второй случай? Разве в двадцать первом веке девушка не может позвать мужчину в ресторан?

Ишь ты.

– Очень самонадеянно было бы полагать, что такая юная красивая девушка заинтересуется старым русским с железными ногами, – отвечает Рактер и запоздало осознает, что его слова больше похожи не на тактичный отказ, а на блеянье кокетливого педофила. Похоже, эльфийке в голову приходит именно эта мысль – она улыбается как-то криво, нехорошо. Говорит:

– Я старше, чем выгляжу. Точно не хотите? – и испытующе глядит на него из-под ресниц, соблазнительно (вероятно, это должно выглядеть так) склонив голову к плечу.

По ее разумению, затащить в постель малолетку, не сев в тюрьму – это невероятный успех, или что? Девушка, конечно, объективно очень привлекательна (эльфы – они почти все такие), но в Гонконге море красивых девчонок, более чем доступных, особенно если ты иностранец и у тебя есть хотя бы то невеликое количество денег, которое нужно, чтобы угостить их парой бокалов вина или стаканов виски.

– Ну, я тоже старше, чем выгляжу. Поверьте, я действительно стар, – говорит Рактер. – Быть может, я бы обрадовался вашему приглашению, когда был моложе и более… как бы это сказать… целым. Но секс уже давно, прямо скажем, лежит далеко вне сферы моих интересов.

Рактер подкрепляет эти слова ослепительной улыбкой. Эта итальянская Лолита любит прямоту – что ж, он тоже умеет быть прямым, как рельса.

Шей Сильвермун, к ее чести, не краснеет и не хихикает, лишь густые, словно углем нарисованные брови чуть приподнимаются. В цвете ее эмоции читаются лучше: канареечно-желтый всплеск удивления, тут же наливающийся густым рыжим любопытством (взгляд Шей цепляется за провода, отходящие от датаджека на шее Рактера, уходящие вниз и прячущиеся под рубашкой, и скользит ниже – по туловищу, бедрам, ногам – всему, что скрыто одеждой и представляет собой загадку). В век, когда можно реализовать с помощью магии либо имплантов самые причудливые сексуальные фантазии, его признание равносильно констатации факта, что он не в своем уме. И от эльфийки запоздало плещет грязно-серой волной настороженности: много ли человеческого вообще осталось в теле ее возможного коллеги? А как насчет души?.. (Именно в этот момент собеседники обычно бормочут: “Долбаные чоканутые риггеры”).

Но фоном ко всему этому в ЭМ-спектре Шей Сильвермун идет другая эмоция, в данном контексте весьма неожиданная: теплая лососево-розовая радость – облегчение?..

– Вы только что меня отшили, – с веселым удивлением констатирует она. – Господи боже. Вы отшили меня, да еще так гадко! Я хочу с вами работать.

Рактер на миг теряет нить разговора, потом вдруг приходит понимание: это было отнюдь не соблазнение – это было собеседование.

– Проверка на профессионализм?

Эльфийка кивает.

– Не хочу, чтобы коллеги ко мне приставали. Но, к сожалению, мало кто говорит “нет”.

– Понимаю. Должно быть, тяжело вести дела, когда выглядишь как красивая старшеклассница.

При этих его довольно банальных словах излучение от Шей вдруг дергается, как стрелка барометра: Рактер видит черный и колючий, как связка обсидиановых игл, проблеск каких-то скверных эмоций, – совершенно внезапный диссонанс, словно музыкант взял фальшивую ноту или художник разлил на холст не ту краску. Еще он отмечает, что ее кровоток слегка ускорился. Страх? Гнев? Стыд? На вид собеседница, однако, совершенно спокойна, и голос ее бодр:

– Иногда это даже на руку – быть красивой старшеклассницей, – говорит она, но отводит взгляд, и улыбка у нее опять какая-то кривая. – Но вообще, конечно, вы правы. У меня есть несколько правил насчет… устриц. И людей. И это одно из них: не иметь никаких дел с озабоченными уродами.

– Очень разумный подход. – Рактер улыбается, хищно и с приязнью. – Впрочем, есть много других разновидностей уродов. Вряд ли стоит безоглядно доверять всем, кто всего лишь нашел силы отказаться от устриц в ресторане.

Шей Сильвермун долго, задумчиво смотрит на него. Потом делает к нему шаг и, глядя снизу вверх, серьезно, точно делясь секретом, сообщает:

– Их я боюсь еще больше. Таких, как вы. Насчет них есть несколько других правил.

– И каковы же остальные?

Вместо ответа Шей Сильвермун спрашивает словно бы невпопад:

– У вас человеческий мозг? Или с этими всякими… процессорами и церебральными ускорителями?

– Позвольте спросить, зачем вам эта информация?

– Ну, я могла бы соврать, что раз мы будем работать в команде, мне надо знать про все ваши киберулучшения, особенно про нестандартные. Но на самом деле мне просто захотелось спросить что-нибудь неприлично личное, – говорит Шей с легким нескрываемым злорадством.

– Видите ли, это не вопрос интимности, – мягко, улыбаясь пустой акульей улыбкой, говорит Рактер, пряча недовольство. – Я редко рассказываю о своих модификациях коллегам, никто, однако, пока не жаловался. Это вопрос моей безопасности, моей жизни.

– Точнее и не скажешь: вопрос безопасности и жизни – но отнюдь не только вашей, – парирует Шей.

Рактер выдерживает небольшую паузу, глядя на девушку подчеркнуто холодно; но за две минуты этого странного разговора Шей Сильвермун успела зацепить его, загнав рыболовный крючок своей тайны прямо ему под нёбо, и он хочет говорить с ней еще. В перспективе – возможно, обсуждать с ней планы и даже обмениваться дурацкими шутками после успешных забегов, когда все остались живы. Возможно, он вовсе не отказался бы поесть с ней устриц в ресторане со всем вытекающим, когда был моложе и более целым. Но сейчас он преимущественно хочет узнать, кто же она. Не информацию, что он уже успел найти в Сети, нет. В Шей Сильвермун есть нечто от замка или от сейфа, нечто такое, чего он никогда не встречал у других, а Рактер любит редкости – и взламывать замки и сейфы тоже любит. Его посещает странная мысль: эта девушка особенная. И очень важно понять, что именно делает ее такой.

Так что Рактер решает поднять белый флаг мира:

– Когда-нибудь я расскажу вам про мозг, процессоры и прочее, если буду полностью вам доверять. А вы в обмен расскажете про свои правила устриц.

Шей кивает:

– Ладно. На вид сделка честная.

Если бы Рактер не читал ее ЭМ-излучение, он бы ни за что не понял, шутит она или нет – в уголках губ Шей почти все время прячется призрак улыбки. Сейчас, однако, она абсолютно серьезна.

Она стоит совсем близко. Шапка вьющихся черных волос на ее голове выглядит так, будто она не мыла и не расчесывала их с самого рождения. И Рактер снова вдыхает этот ее странный запах.

Шей пахнет холодом рыбьей чешуи и гальки на дне залива. Прохудившимися рыбацкими сетями. Шелковистыми зелеными водорослями, живущими на старых сваях набережной и деревянных бортах старых джонок. Влажным туманом, зыбким, как сон, который днем и ночью висит над гаванью Виктория, пряча солнце и луну, клочьями оседая на волосах и одежде.

Даже когда она уходит, этот запах еще остается на какое-то время в его мастерской.

Чуть позже сверху, с палубы корабля, доносятся голоса. Древняя камера под потолком там не работала никогда, сколько Рактер помнит этот корабль, но хриплый низкий голос ему хорошо знаком, и он без труда представляет следом лицо говорящей: грубоватое, хитрое и в то же время слегка детское, с выпирающими изо рта клыками. Гоббет, вздорная орчиха-магичка.

– Жуткий он, да? – жалуется орчиха. – Как все прошло? Вы договорились?

– Договорились, – отвечает голос Шей.

– Ну так рассказывай, – требует Гоббет. – Какую долю от гонораров он хочет? А сейфы взламывать умеет? А если окажется, что в здании есть охрана, он согласится участвовать в забеге?

– Думаю, – запнувшись, говорит Шей, – он не откажется. По берлинским сводкам похоже, что доктор Рактер хорошо обращается с оружием.

– “Думаю”? “Похоже”? – ехидно передразнивает ее Гоббет. – Мощно, Шей. Ты просто гений сделок. Вы вообще хоть что-то обсудили? Бабла он наверняка потребует столько, что у нас ни гроша не останется.

– Сколько бы ни потребовал, выбора-то у нас особо нет, Гоббет. Нам нужен специалист по безопасности. Или ты предлагаешь открывать замки пальцем?.. Про гонорар не знаю… слишком растерялась. Я ожидала увидеть нерда вроде Из0бель. А он…

– Он – что?

Шей молчит. Рактер сожалеет, что не видит в этот момент ее лицо. Думает: надо бы починить все неработающие камеры. На лицо Шей интересно смотреть, оно такое живое, переменчивое, как океан.

– О-о-ох! – восклицает Гоббет – должно быть, вцепившись в этот момент в узел из дредов на своей голове. – Этого я и боялась. Ты запала на него, подруга. Да? Да! Я тебя насквозь вижу. Теперь-то ясно, почему он согласился работать с нами так легко, даже не узнав, есть ли у нас чем заплатить ему…

Шей быстро говорит:

– Нет, Гоббет, ты все не так поняла. Я специально предложила ему сходить в ресторан, он отказался.

– Ты сама позвала его в ресторан? О-о-ох. Я и не думала, что все настолько скверно.

– Да нет же, это для проверки. И он ее прошел. Он не такой. Ничего ему от меня не нужно.

– Ну да, конечно, – недоверчиво бормочет орчиха. – Эти спесивые мудаки с киберначинкой таких, как мы, в грош не ставят. Что-то ему от тебя, видать, все-таки нужно. Может, решил, что несовершеннолетняя эльфийская подружка будет хорошим дополнением к дорогому пальто. Подруга, это Гонконг, тут никто ничего не дает тебе за просто так.

– Хватит уже. Я совершеннолетняя! И не все на свете думают только о том, с кем бы перепихнуться. Неужели в Гонконге настолько скучно?

– Шей, я с тобой серьезно сейчас говорю, – рявкает Гоббет, так громко, что Рактер услышал бы ее грозный рык даже не будучи подключенным к аудиосистемам корабля. – Я не против этого типа с электронными мозгами в нашей команде, но не вздумай залезть ему в штаны. Знаю, он смазливый, но крыша у него протекает не меньше палубы нашей дырявой калоши. Он тебе ноги во сне отпилит, и не говори потом, что я не предупреждала.

Рактер улыбается.

Гонконгом – вот чем она пахнет, думает он.

Мусорщица

Правило второе: никакой честности с теми, кто тебя ни во что не ставит.

На корабле, который Рактер прежде никак не именовал, а Шей нарекла “Дырявой калошей”, теперь четверо жителей: сам Рактер, Гоббет, ее подруга гномка Из0бель, весьма толковая декерша, – и таинственная Шей Сильвермун. Есть и пятый: Дункан, брат Шей, – хотя он, конечно, никакой ей не брат, этот огромный орк, весь досуг которого состоит в том, что он целыми днями либо отжимается, либо разбирает и чистит оружие, – но сам Дункан жителем корабля себя не считает. Он все никак не признает, что имеет какое-то отношение к теневому Гонконгу, Гоббет, Из0бель, Рактеру и в особенности к Добрейшей Чэн и ее мафии. Он, похоже, искренне верит, что скоро покинет это ужасное место, ведь даже мукам попавших в восьмой ад Авичи рано или поздно придет конец.

Беда в том, что все, попавшее в Гонконг, обычно там и остается. Почти как в Вегасе. Быть может, все они навечно застрянут здесь, в Гонконге, на “Дырявой калоше”, всегда окутанной завесой дождя и тумана, и даже после смерти будут стучать костяшками призрачного маджонга на этой полутемной кухне.

Шей Сильвермун – чужачка в этом городе, на кантонском два слова не свяжет, и все же – создана для Гонконга, как рука для перчатки.

Как и Из0бель, как и Гоббет, как и сам Рактер.

Рактеру кажется, что он подобрался чуть ближе к тайне Шей, когда он узнает, что та выросла в буквальном смысле на помойке – в радиоактивной пустоши Редмонд в Сиэтле. Была мусорщицей и ею же остается сейчас, повзрослев. Гонконг больше похож на рынок, чем на свалку, но разница не так уж велика: здесь копошится, рождаясь, трахаясь и умирая, неисчислимое множество металюдей самых разных национальностей и культур, сюда валятся осколки древней магии и модных технологий, прошлого и будущего, Запада и Востока; осколки эти по большей части – не самой великой ценности, что опять же добавляет городу сходства с помойкой. Может, именно поэтому в Гонконге Шей чувствует себя как дома.

Шей рассказывает, что детстве она выживала, подбирая бесхозные вещи. Теперь она, похоже, коллекционирует кусочки других людей (вслух Рактер ей эту мысль, конечно, не озвучивает). Присваивает чужие привычки и манеры, мысли и увлечения, профессии и милые причуды.

Под руководством Из0бель Шей собирает свой первый дек – модификацию дешевого “Ренраку”. Свеженький датаджек почти незаметен среди густых черных завитков волос на ее затылке. Пока что Шей определенно не самый гениальный декер в мире, да и, похоже, не стремится им стать – вряд ли она когда-нибудь взломает какие-нибудь суперсекретные инфохранилища «Ренраку» или «Зайдер-Крупп» – но, по крайней мере, с помощью магии нулей и единиц она может вытрясти горстку нюйен с чужого кредстика.

Магия иного рода, как выясняется позже, ей тоже не чужда – у Гоббет Шей заимствует не только страсть к острому и вредному азиатскому стрит-фуду, но и умение видеть ауры, потоки ци, какие-то меридианы в теле, словом – как говорят на далекой родине Рактера – черта в ступе.

Интересно, захочет ли она взять что-то у него, Рактера.

В лидера их небольшой команды Шей превращают не магия и не декинг, а умение добывать информацию, редкий актерский талант, непредсказуемость и… что-то еще. Рактер не может найти этому названия. Какое-то необъяснимое, мистическое везение, наверное.

Она действительно особенная. И он надеется когда-нибудь разгадать эту загадку.

Они обсуждают планы, как он и хотел, и вместе выпивают после успешных забегов – ну, Шей выпивает, сам-то Рактер алкоголь не употребляет. И они разговаривают, часто и помногу, и все больше – наедине и о том, что вовсе не касается работы; странный водорослевый запах Шей становится привычной частью его мастерской.

Рактер всегда рассказывает ей о себе немного больше, чем требует простая вежливость. Не факт, что Шей действительно понимает то, что он говорит об имплантах, дронах, алгоритмах мышления и памяти, о природе человека, и еще более сомнительно, что она разделяет его взгляды. Но с помощью искренности он надеется создать ниточку доверия, которая ей, как он теперь знает, важна.

На вопросы Рактера о ее прошлом Шей отвечает вроде бы охотно и подробно, однако есть темы, которые она ловко обходит, ее ответы как вода, утекающая сквозь пальцы – оригинальные, смешные, умные, но практически ничего по существу. Кто она? Он никак не может понять. Шей Сильвермун часто выглядит беспечной и непоследовательной, но, оказывается, весьма осторожна. Точно так же она ведет себя в беседах с Гоббет и Из0бель, которые Рактер, подключенный к электронике корабля, волей-неволей слышит. Она очень харизматична и дружелюбна, и все же отделена от них всех, как глухим стеклом, своей тайной.

Он постепенно составляет вместе недоговорки и пробелы в ее рассказах.

К примеру, Шей очень мало рассказывает о своем детстве и юности, о тех годах, когда ее и Дункана еще не приютил Рэймонд Блэк.

(Рактер мысленно исправляет формулировку проблемы: Шей отделена своей тайной от всех, кроме Дункана. Тому известно о Шей то, чего Рактер не знает, причина, почему она такая особенная, – и Рактера это, по правде сказать, злит).

Гоббет с Из0бель убеждены, что Рактер и Шей трахаются, чуть ли не с момента их знакомства. Гоббет продолжает сочинять совершенно омерзительные фантазии про секс с риггерами. Шей, слушая все это, лишь хмыкает, никак это не комментируя.

Если бы Гоббет знала, как далека от истины!

Вообще-то говоря, Шей действительно проводит с Рактером все больше времени, – намного больше, чем с Из0бель или с Дунканом, и даже больше, чем с Гоббет, с которой крепко сдружилась (не то чтобы Рактер сравнивал специально, но аппаратура все видит, все фиксирует); он видит, с каким вниманием Шей всегда его слушает, как поводит носом, принюхиваясь к запаху его сигарет – определенно не с отвращением; словом, Рактер даже без умения считывать излучение мозга догадался бы, что нравится ей. Но учитывая ее мудреные правила насчет ресторанов и устриц, он вовсе не уверен, что “нравится” – это в смысле, ну, нравится.

Так ли это важно? Да. От этого зависит, как себя с ней вести. Какой код подбирать к этому сейфу.

Шей сторонится прикосновений. Это важно.

Рактер сразу узнает отвращение к плоти, когда видит его. Сам он тоже не любитель прикосновений – у него на то свои чоканутые риггерские причины. Поэтому он почти сразу обратил внимание, как от Шей плещет черным колючим испугом, даже когда ее брат Дункан неожиданно хлопает ее по плечу или когда пылкая Гоббет беспечно виснет на шее подруги.

Поэтому Рактер – при всей доверительности их бесед – старается не дотрагиваться до Шей даже случайно.

Страх прикосновений, проверка на озабоченных уродов, лакуны в рассказах про юность…

Картинка понемногу складывается.

Сейчас она сидит на краю верстака в мастерской Рактера и болтает голой загорелой ногой в грязном резиновом сапоге – что, вообще говоря, просто возмутительно, потому что обычно Рактер старается поддерживать в помещении едва ли не идеальную стерильность; Кощей угрюмо сверкает на гостью из темного угла красными огнями и раздраженно постукивает металлическими конечностями по полу. И они говорят о магии – скажи кто-нибудь Рактеру еще месяц назад, что так будет, он бы просто рассмеялся.

– Мир будто опутывает сеть тайных знаков, – сообщает Шей, сияя. (Почему она вообще говорит об этом Рактеру, а не Гоббет?)

– Вы же знаете, я их не увижу при всем желании, но верю на слово.

– Жаль, что не увидите. Это правда очень красиво…

Рактер прикидывает, что ему на данный момент важнее: вытурить гостью и продолжить работу – или воспользоваться возможностью узнать о Шей Сильвермун что-то новое, раз уж у нее случилось настроение поговорить о себе. Он выбирает второе.

– Признаться, я удивлен, что вы только сейчас открыли для себя эту сторону мира. Раньше вы не владели магией? – спрашивает он. – Это ведь естественное свойство вашей расы, насколько я понимаю.

Этот на первый взгляд простой вопрос повергает Шей в вихрящийся бурый омут замешательства.

– Нет. Не все эльфы – маги. А насчет меня… Вы будете смеяться, но я… никогда точно не знала, – признается она. – Рэймонд… мой приемный отец… однажды раскошелился на курсы для нас. Для меня и Дункана. Мы немного походили на них, но у нас не получалось ничего из того, чему там учили, и я решила, что магия не для меня.

Мнение о Дункане Рактер уже составил, и довольно нелестное. Парень небось и среднюю школу-то закончил только с сестриной помощью, какая уж тут магия. Сама Шей – куда более интересный случай.

– …И я продолжала так думать. Все эти годы. Пока Гоббет вдруг не взяла и объяснила так, что я все поняла. Теперь-то я определенно маг, хоть и не бог весть какой. Но в то же время я еще с детства… – тут Шей задумчиво замолкает, не закончив фразу.

– “Но в то же время”?.. – повторяет Рактер вопросительно.

– Но в то же время еще с детства мне иногда казалось… Не знаю, как объяснить. Бывали мгновения, когда я была как будто вдвое легче, вдвое сильнее, чем на самом деле… Чудилось, будто все на свете могу. Что я как перышко… Что если ветер сильно подует – подхватит меня и унесет, и я буду лететь, лететь…. Казалось, во мне столько силищи, что взмахну рукой – и с кончиков пальцев искры посыпятся…

– Пробовали? Сыпятся? – интересуется Рактер без иронии.

В этот момент у него во рту сигарета, он тянется в карман за зажигалкой – но Шей останавливает его и, лукаво улыбнувшись, кончиком указательного пальца дотрагивается до его сигареты: та вспыхивает оранжевым.

– Теперь – иногда сыпятся, как видите.

– О. Благодарю. – Рактер с удовольствием затягивается.

Можно ли это считать прикосновением – вопрос сложный. Но так или иначе, Рактер явно добился некоторых успехов в сокращении дистанции. Шей воспринимает его присутствие куда естественней, чем Гоббет и даже своего брата.

Шей теперь сидит совсем близко. Широко улыбается своей чесночно-белой улыбкой и смотрит, как Рактер курит – так, как обычно смотрят на что-то красивое. Хм. Он не отводит взгляд. Людям, которые даже ни разу не держались за руки, так подолгу и так внимательно рассматривать друг друга совершенно неприлично, но похоже, в этот момент Шей вовсе не думает об этом.

Рактер предлагает ей сигарету, и Шей тоже затягивается. После своего фокуса она сияет, словно выиграла школьный конкурс по математике (нет, мысленно поправляется Рактер, это у него была бы математика, а у Шей – конкурс по литературе). Чуть погодя признается:

– На самом деле у меня даже эта мелочь с прикуриванием сигареты не всегда получается. И с вызовом духов не ладится, хоть Гоббет меня и пытается научить. Вот такой я фиговый маг. – Она фирменным жестом смущенно нажимает пальцем на кончик собственного носа. – Все никак не могу поверить, что я сама это делаю. Кажется, что я просто проводник, просто сосуд для какой-то силы…

– Не жалеете, что поставили датаджек? Магия и технологии не очень-то дружат.

– Да уж… Старая история – фейри и холодное железо! – смеется Шей. – Но – нет. Не жалею. Пока не чувствую, чтобы что-то изменилось из-за него. Я эту штуку даже не замечаю, пока не подключена к деку.

– Возможно, не стоит углубляться в декинг, если заклинания и энергетические потоки вам интереснее.

Рактер говорит это без насмешки или снисходительности, но Шей, похоже, мерещится что-то из этого в его совете, – в ее излучении проявляется сиреневый холодок отчуждения:

– Мне и то, и другое одинаково интересно.

– По некоторым причинам сложно быть магом и декером одновременно. Вы ведь знаете про потерю Сущности?.. К тому же, неужели нет области, в которой вам хотелось бы достичь истинного мастерства?

– Вы хотите сказать, что я мало на что гожусь? – спрашивает она. С непонятной интонацией, с легкой улыбкой, с иголочками черного страха вокруг ее слов. Во время забегов Рактер уже не раз видел, как хорошо Шей Сильвермун притворяется и как ловко врет, – и он вдруг понимает, что затронул какую-то важную для нее тему, коснулся той самой тайны, которые она так тщательно прячет, и что ей, несмотря на шутливость вопроса, в самом деле важен его ответ.

– Если бы я так думал, я бы с вами не работал, – говорит он честно. – Шей, неужели я дал повод усомниться в том, что я вас бесконечно уважаю? Вы – лучший из всех моих деловых партнеров.

– Вы серьезно? – неверяще спрашивает она.

Как сообщают ему приборы, у Шей после его слов слегка учащается сердцебиение. Рактер видит фуксиево-розовое колыхание смущения, оно смешано с теплым желтым, как поле лютиков, удовольствием. И с огромным искренним изумлением: синь и зелень, цвета павлиньего оперения.

Мгновение Рактер любуется переливами этих несуществующих для человеческого глаза цветов. Он осознает, что ему нравится ее удивлять. Нравится смущать.

– Уж куда серьезнее. О наших забегах уже слагают легенды.

– Наверное, нам просто везет, – говорит Шей. Похоже, она искренне недоумевает. Торопливо добавляет, вконец смутившись: – Знаю, я пока не самый ловкий декер, но я постепенно становлюсь лучше… Я… Спасибо вам. Я разоткровенничалась, а потом в какой-то момент подумала, что вы потешаетесь надо мной, и разозлилась. Помните, я говорила, у меня есть кое-какие правила…

– Помню, конечно, вы сказали мне про это еще при первой встрече. Ваши правила устриц, – улыбается Рактер.

– Ну вот… Второе правило – про людей, которые тебя ни во что не ставят. Оно не такое категоричное, как первое. С этими, вторыми, можно… иметь дело. Но не стоит пытаться говорить с ними искренне. Только дурак будет изливать душу людям, которые презирают тебя. Считают тебя… как вы там сказали при знакомстве… просто красивой старшеклассницей.

– Из этого следует, что со мной вы хотите говорить по душам? – делает предположение Рактер.

– Хочу. И говорю… даже слишком часто… как вы могли заметить, – сердито и смущенно говорит Шей. – И вот насчет того, что сложно быть сразу магом и декером… Сейчас мне очень хотелось бы, чтобы вы поняли. Даже не так: кажется, вы – именно вы – поймете. Я правда не могу выбрать. Мне интересно все на свете. Я никогда не мечтала стать археологом или врачом. Вернее, мечтала, но на следующий день мне уже хотелось стать финансистом или художницей. Я все еще считаю, что человек больше, чем какая-то одна функция. Но… Мало кто со мной соглашался. Мне слишком часто говорили, что я просто ни на что не гожусь. Или пытались поучать меня. Превращать в свои копии. Вас не задевает, что я ничего не беру у вас? – спрашивает она вдруг.