Текст книги "Правила поедания устриц (СИ)"

Автор книги: Анна Мори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Но ему не снится ничего, никогда).

– Я уверена в этом. – Шей молчит какое-то время, потом произносит: – Знаете, я поначалу думала, что вы совсем не разбираетесь в отношениях. Как все эти стереотипные гениальные ученые-чудаки. Но для человека, у которого нет эмоций, вы очень ловко манипулируете чужими.

– Ну так со стороны многое видно лучше, – улыбается он. – «Лицом к лицу лица не увидать», как писал один русский поэт.

– Поэт? Какой?.. – Она тоже растягивает губы в улыбке.

А он всматривается в цвета волн ее мозга: буря эмоций улеглась, но он видит не совсем то, что ожидал. Предложение играть пару не должно было ни разозлить Шей, ни даже особенно смутить – ведь остальные, действительно, и так давно считают, что они вместе. Однако за ее безмятежной, как всегда, улыбкой он видит малиновые полосы стыда, наливающиеся отчетливым багрянцем гнева. И все тот же старый добрый испуг. И – совсем уж непонятное – голубые волны какой-то грусти, расходящиеся кругами, как круги от капель дождя в лужах.

Рактер все еще держит ее за руку. Выше запястья кожа – в мурашках, кожа холодная от дождя, но сама рука теплая, даже горячее, чем обычно, хотя пульс у Шей всегда чуть быстрее среднего человеческого и температура тела выше – как у кошки.

Он останавливается и слегка сжимает ее пальцы, вынуждая ее тоже остановиться.

– Шей, вы очень хорошо врете, – говорит он осторожно, – но, может быть, стоит наконец поговорить откровенно? Я вижу, что вы злитесь, а я совсем этого не хотел. Мне очень дорога наша дружба.

– Да с чего вы взяли? Ничуть не злюсь, – якобы непонимающе моргает она.

– Помните, при знакомстве вы спросили меня про мозг – как там у меня все устроено. Ну так вот. Мозг у меня биологический. Нейронные связи укреплены искусственными белками, но в целом он мало чем отличается от вашего. Никаких церебральных ускорителей, даже блокаторами боли пользуюсь очень редко – они мешают концентрироваться и следить за состоянием тела. Но…

Какой-то миг он колеблется. Стоит ли дружба с Шей Сильвермун секретов, которые могут в будущем сильно ему навредить? И не ухудшат ли ситуацию его признания еще больше?

Впрочем, рано или поздно она все равно узнает…

– “Но”?.. – повторяет она.

– Все знают, что у риггеров есть особая связь с техникой, – решается Рактер, – но мало кто задумывается, как это работает. Друг мой, я живу в совсем другом мире, чем вы. Люди видят меньше одной десятитриллионной того, что нас окружает. Прямо сейчас через ваше тело проходят рентгеновское и гамма-излучение, микроволны и радиоволны, чужие разговоры по телефону и телетрансляции, хотя вы, конечно, понятия об этом не имеете. Мое восприятие гораздо в меньшей степени ограничено человеческой биологией. Поэтому я… довольно много о вас знаю. Знаю, что сейчас вы замерзли и перенервничали… Хотите мое пальто?

– Не хочу. И вовсе я не мерзну.

– У вас озноб. Температура растет. В горле что-то, похожее на начинающуюся инфекцию. Спина болит. И синяк на локте тоже.

Шей поспешно отодвигается от него, вырывает свою руку и хватается ей за шею, словно пытаясь прикрыться. И краснеет, не то от стыда, не то от гнева, который она наконец-то не скрывает.

– Господи, какая же я глупая… Давно надо было догадаться. Вы же начинены техникой под завязку. Что еще вы знаете? Какого цвета на мне белье?

– Шей, вы иногда как ребенок. Я даже знаю, какой формы ваша печень, извините за откровенность.

– “Болит синяк”… – повторяет она, запоздало осознав самое главное. – Это вы тоже видите? Мою боль?

Рактер кивает.

– И как протекающий в клетках процесс, и как электромагнитное излучение от мозга. И то, что вы сильно смущены, злы и расстроены, я тоже знаю. В смысле, не только прямо сейчас, но и до этого были.

Шей обхватывает себя руками за плечи. Она уже не скрывает, что ее знобит, да и не вышло бы: она дрожит, как в лихорадке.

– Ясно. Мои эмоции для вас – открытая книга, которую можно раскрыть на любой странице. Просто восхитительно.

– Не на любой. Я знаю, что вы чувствуете, но часто не понимаю, почему.

– А вам хотелось бы и это тоже знать, да? – зло прищуривается Шей.

– Вас беспокоит, что мне известны об окружающих какие-то факты, которые кажутся вам неприличными? Но я не мыслю такими категориями.

– Зато я мыслю!.. – в отчаянии восклицает она. – Хотите знать, почему я разозлилась? Вот вам в обмен на вашу честность еще одно из моих правил, очень важное: держаться подальше от тех, от кого не дождаться взаимности. Дошло? Все еще нет?.. Вы мне нравитесь – понятно? Вообще-то, чтобы догадаться об этом, необязательно видеть мир как какие-то абстракции из волн и частиц. На нашем корабле это видит каждый, у кого есть глаза. Хотя то, что вы, казалось, не понимаете, как действуете на меня – мне тоже нравилось… очень нравилось. Вы относились ко мне как к коллеге и к другу, и это было удивительно и прекрасно, потому что мужчины всегда смотрели на меня как на… – она сбивается и замолкает.

(Как на красивую старшеклассницу. Его собственные слова. Лучше бы он промолчал тогда. Или не лучше? Это первый их разговор без обиняков, честный, как драка).

– …Но теперь мне ясно, что вы все понимаете, да еще и получаете от этого садистское удовольствие… Про тот синяк я и думать не думала, а вот ваша выходка – вот это и правда больно, – угрюмо продолжает Шей. – И любой девушке будет больно, когда ей надевают на палец кольцо в такой момент – потому что хочется, чтобы это было не в качестве шутки, уловки, чтобы отвлечь внимание, а по-настоящему…

– Почему вы решили, что взаимности не дождаться? – очень серьезно спрашивает Рактер.

Шей отводит глаза.

– Я… не настолько оптимистка, чтобы надеяться, что в меня влюбится психо… Простите, но вы сами чуть ли не с гордостью поведали мне про свой диагноз. А уж то, что вы рассказали только что… Нет. Мне не нужны подачки от уберменша, который видит меня как какую-то цветомузыку с кишками под рентгеном.

Рактер устало потирает пальцами висок – другой рукой, впрочем, продолжая держать над головой Шей зонт: дождь и не думает стихать.

– Друг мой, я вижу в ваших рассуждениях огромное противоречие…

– Вы еще расскажите, где в моих чувствах противоречия! – горячо, гневно восклицает Шей.

– Я не рассказываю. Я предлагаю их обсудить. Сейчас вы говорите, что вам нужна взаимность. Но минуту назад вы сказали совсем иное: что вам нравится, что я не смотрю на вас как другие мужчины. Кстати, как? Как на очень красивую старшеклассницу? Кажется, многим мужчинам нравятся такой типаж, хоть официально в обществе и считается, что это несколько вульгарно, – бесстрастно говорит Рактер. – Теоретически я, наверное, способен запрограммировать мозг на производство определенных гормонов, чтобы тоже так на вас смотреть. Если вы уверены, что вам хочется именно этого. Чтобы я трясся от похоти при мысли о маленькой, трогательной, беспомощной, легко краснеющей девочке…

– Заткнитесь. Каждое ваше слово как жаба.

– …которая выполнит любой каприз, с которой можно сделать все что угодно. Ударить, унизить, одеть в костюм школьницы или служанки. Мой диагноз меркнет перед фактом, как много якобы вменяемых мужчин фантазирует о подобном. Вы, правда, слишком бойкая, чтобы полностью соответствовать такому образу, но если связа…

– Замолчите!!!

Звук пощечины сливается со свистящим звуком ножей Кощея, разрезающих воздух. Движение Шей было таким быстрым, что Рактер едва успел оттолкнуть ее и шагнуть вперед, заслоняя собой – от Кощея, который, естественно, попытался защитить его. Он чуть-чуть запоздал с мысленной командой остановиться: два из лезвий успели полоснуть его по руке. Длинные дыры в рубашке крест-накрест, глубокие разрезы на коже, мгновенно налившиеся кровью, как цветок паучьей лилии.

Шей расширившимися от ужаса глазами смотрит на его руку, прекрасно осознавая, что это она должна была сейчас пострадать, и двумя ранами дело бы не закончилось.

– Вы… Надо наложить жгут, дайте я…

– Не надо. Артерия не задета, кровь скоро остановится. – Пауза: они молча смотрят друг на друга; только что пережитый общий испуг – и за себя, и не за себя – протягивается между ними, как ниточка. – Не делайте так больше в присутствии Кощея, пожалуйста, – добавляет Рактер, – он очень опасен, и я все-таки не полностью его контролирую.

Сейчас Кощей сжался на земле посередине между ними, почти как побитый пес, виноватый и дезориентированный, не понимающий, кого защищать.

Шей молча кивает. Ее взгляд поднимается от мокрого от крови рукава вверх, к его горящей после пощечины скуле.

– Простите, – говорит Рактер. – Я наговорил лишнего.

Она качает головой:

– Вы никогда не говорите лишнего. Только то, что обдуманно решили сказать. Теперь я абсолютно в этом уверена. – После молчания тихо добавляет: – Я поняла, в чем противоречие. Вы правы. Такой взаимности… я не хочу. – И после еще одной паузы, совсем тихо: – Но это было жестоко. Если бы вы знали, о чем говорите, то не стали бы это говорить.

Рактер какое-то время молча размышляет. Кровь вытекает из разрезов на предплечье и тут же смывается струями дождя, лужа под его ногами слегка окрасилась красным. Раны – пустяковая цена за хоть и непрямое, но подтверждение того, о чем он какое-то время назад начал догадываться. Шей в разладе сама с собой. Она панически боится секса, но ей отчаянно нужно, чтобы ее любили. Молодой здоровый организм требует свое, но разум сопротивляется, подкидывая какие-то неприятные воспоминания.

Он осторожно говорит:

– Давайте представим, что я тот самый стереотипный ученый-чудак, который мало понимает в отношениях и просит кое-что ему разъяснить. Мне с вами интересно и комфортно – это вы и сами отлично видите, как видят и остальные на “Дырявой калоше”. Я настолько высоко вас ценю, чтобы допустить, чтобы мое денежное благосостояние, да и сама жизнь в значительной степени зависели от ваших решений. Я, конечно, никогда в вас не влюблюсь как обычный мужчина, и тем не менее вы – самый важный человек в моей жизни, Шей, и я не знаю, кем вас заменить, если с вами что-то случится. Я рассказал вам без утайки то, что не рассказывал никому другому, поделился секретами своего прошлого, предложил разделить со мной будущее. Как бы вы назвали эти чувства, если бы речь шла о ком-то другом, не обо мне?.. На мой взгляд, это кольцо означает все, что должно означать. И я буду рад, если вы в самом деле его примете.

Она растерянно моргает, несколько мгновений пытается смотреть ему прямо в глаза, потом все-таки отводит взгляд – смутилась. И не злится больше, или почти не злится.

Забавно, что голая правда иногда может дать тебе больше власти над человеком, чем ложь.

– Мы ведь договорились не флиртовать… А это… Если это не флирт, то это самый неудачный на свете не-флирт, – все еще немного сердито говорит она. – Не говорите больше таких вещей, это слишком странно – слышать такое от вас…

Кольцо она машинально крутит туда-сюда, словно оно обжигает ей палец.

– Все, что я хотел сказать – это что рад всякой возможности о вас заботиться, потому что бесконечно вас ценю. Это для меня привилегия, а не подачка.

– А вы действительно можете запрограммировать мозг на… – лицо Шей кривится судорогой, она явно проговаривает в уме его недавние слова: трястись от похоти при мысли о маленькой, трогательной, беспомощной, легко краснеющей девочке…

– …Влюбленность?.. – усмехается Рактер. – В теории – да. Биохимия мозга не такая уж сложная. Но не буду этого делать – не хочу трогать свой мозг. – И после паузы добавляет, улыбнувшись: – Но телу добавлю все, на что хватит вашей фантазии, если вы выскажете такое пожелание.

– Все, на что… О. – Она опять краснеет. Забавно, что она еще способна чего-то стесняться после “цветомузыки с рентгеном”.

– …Или же больше никогда не подниму эту тему. Подумайте, чего вы в действительности хотите. Вряд ли секс много изменит в наших отношениях, и устроить это несложно.

– Я… – Она сглатывает. – Вы неправы, для меня это очень сложно. Можно я пока не буду отвечать? Мне нужно время.

– Это я уже понял. Хорошо. О чем мы говорили до этого?

– О том, что вы знаете температуру моего тела, – угрюмо говорит она, – и цвет моей крови, и частоту моего пульса, и как я ворочаюсь во сне, когда мне снятся кошмары, и многое другое, что кажется мне оскорбительно личным…

Рактер после недолгого размышления серьезно советует:

– Постарайтесь не думать о том, как я воспринимаю мир. Это может вас погубить.

– Ну уж нет. Я теперь не могу об этом не думать. Как это вообще? Сначала вы сказали, что ваш мозг ничем особенно не отличается от моего, а потом – вот это все… Расскажите мне.

В ее взгляде одновременно вызов и смущение. Расскажите же мне наконец о себе что-нибудь неприлично личное, раз привычная интимная сфера для вас такой не является.

Рактер колеблется пару мгновений, потом сдается:

– Я сказал правду – мозг у меня человеческий. И, к сожалению, у человеческого мозга много ограничений. Обычно он просто игнорирует информацию, которую не может обработать. Вы, конечно, знаете, что у разных животных разное количество колбочек в глазах, воспринимающих цвета?.. – (Шей кивает). – Мои органы чувств немного улучшены, но со своим нынешним мозгом я никогда не смогу представить себе, скажем, реальность рака-богомола, у которого этих колбочек не три, как у нас, а шестнадцать.

– Вы, наверное, и Кащею сделали такое? – любопытствует она. Хорошо успела его узнать! Рактер улыбается:

– Шестнадцать цветов спектра? Ужасно хотел бы сделать, но это не имеет смысла – подобное слишком далеко за пределами человеческого умвельта.

– Ум… чего?

– Немецкое слово. Умвельт. Та часть реальности, что доступна биологическому виду в силу его особенностей. Скажем, для змей мир состоит в основном из инфракрасных волн, а для летучих мышей, использующих эхолокацию, из сжатого воздуха.

– А для собак из запахов. Ясно.

– Да. У риггеров сам этот умвельт, в целом, тот же, что и у вас – и у остальных металюдей. Прискорбно узкий, убогий срез реальности. Мне остается лишь гадать, как ощущаются шестнадцать цветов спектра, потому что воспринять такое мне не под силу. Но мозг риггеров постепенно начинает находить закономерности в данных за пределами человеческих ограничений. Развиваются нервные связи, которые необходимы, чтобы интерпретировать сигналы от техники как определенные цвета, звуки, запахи или ощущения. То есть, строго говоря, нельзя сказать, что я обладаю рентгеновским зрением или вижу инфракрасное излучение, потому что мой мозг на это не способен, но при наличии техники, которая с этим справляется, я могу увидеть некое подобие этой картинки в видимом мне спектре. Можно назвать это стойкими ассоциациями – вроде синестезии. Например, электромагнитное излучение от вашего брата Дункана – надеюсь, он не обидится, что я привожу его в пример – я по большей части воспринимаю как красный цвет…

– Да, – неожиданно говорит Шей. – В Дункане много красного. С ним непросто. Но и золотого тоже много…

– Да, именно так, – с легким удивлением соглашается Рактер. – Красный и желтый. Вы называете это аурой?.. Совсем забыл, что у вас… свой умвельт.

– А вам интересно? Что там, в моей реальности…

– Очень, – признается Рактер. – Стараюсь гасить этот интерес, потому что, вы же знаете, нельзя быть одновременно магом и риггером. Но, конечно, мне любопытно, как вы видите меня. Да и все остальное.

Шей оживляется:

– О! Вот это самое интересное. Дело в том, что я вас вообще не вижу на этом плане реальности. Вы как темный колодец. Я никогда такого не встречала, даже у других риггеров.

Ну что ж, это объясняет, почему она в свое время не особо удивилась, когда он рассказал ей про отсутствие Сущности.

Значит, эти ее ауры и чакры – это все же не электромагнитные волны или не только они, иначе бы она все же видела вокруг Рактера что-то. Шей видит нечто другое.

Ей, похоже, пришла в голову та же мысль:

– Как будто мы видим какую-то большую реальность, но с разных сторон, да?

– Все по классике. Инь и Ян соединяются в Великом Пределе, – улыбается Рактер. – Ешьте поменьше острого, не пейте пуэр…

Она смеется.

– Мне можно пуэр. Это Гоббет нельзя. И Дункану… Я рада, что вы мне это рассказали. Спасибо. – И после паузы Шей вдруг с неосознаваемым кокетством спрашивает: – А та девушка, с которой вы работали в Берлине… Лаки Страйк… вы рассказывали ей про свой мозг?

– Кое-что – да, – честно говорит Рактер. Вокруг Шей начинает клубиться угрюмо-серое недовольство, сквозь которое сочится рыжий свет ревнивого любопытства – и Рактер догадывается, какой вопрос сейчас вертится у нее на языке, но у нее хватает тактичности не задать его (или, возможно, она слишком боится услышать ответы, которые ей не понравятся). Рактер с усмешкой добавляет: – Но кольцо я ей не дарил.

Шей вдруг сама протягивает руку и сжимает его бледные пальцы своими – смуглыми, мокрыми от дождя.

– Я хочу взять ваше пальто, если предложение еще актуально, – говорит она. – Мне действительно холодно.

Когда они нагоняют остальных, в их переплетенные, почти как Инь и Ян, руки тут же упираются три любопытных взгляда. Какой-то миг Рактер недоумевает: дождь успел смыть кровь с его порезов, рукав рубашки он подкатал – на что они смотрят?.. Потом понимает: прежде они никогда не держались за руки на людях. Да и вообще – не держались. Сегодня это впервые. Но остальным об этом знать необязательно.

Шей улыбается. В глазах озорные искорки – как будто у них есть какой-то общий секрет. Они и пара, и не пара. Может быть, ей сейчас такое положение дел даже кажется чем-то забавным.

Но Рактера почему-то посещает чувство, что теперь, когда проблема вскрылась, их с Шей отношения станут только сложнее.

Нечто сияющее

Правило четвертое: не спать с теми, в кого можно влюбиться.

Они и пара, и не пара. Они ведут долгие, часто неприлично личные разговоры. И по-прежнему стараются не дотрагиваться друг до друга, за исключением касаний рук.

Какое-то время Рактеру и Шей удается поддерживать эти негласно установленные между ними границы.

В первый раз они шатаются во время поцелуя перед лицом Цянь Я, Царицы Тысячи Зубов.

В лице этом, к слову, нет ничего человеческого, и голос грохочет, как повозка, наполненная щебнем, и все же Цянь Я странным образом напоминает гадалку по гексаграммам из того серого дождливого дня.

– Знаешь, люди говорят, Гонконг – большой рынок… – усмехается царица демонов, глядя сверху вниз на Шей. – Как тебе такая сделка, моя остроушка: я получаю этот город, а ты – четырнадцать лет удачи? Например, твой бедный милый глазик, быть может, вылечится.

Все очень плохо. Они ведь не солдаты, команда Шей Сильвермун. За последнее время им случалось бывать дипломатами, шпионами, охранниками, торговцами, актерами, – но в открытом бою с Царицей Тысячи Зубов они продержались недолго. Док-Вагоны закончились, Гоббет пытается залатать свои раны, найдя место с энергетическими потоками – безуспешно, здесь нет нужной магии, а у нее не осталось сил, чтобы ее зачерпнуть; Из0бель и Рэймонд, приемный отец Шей, лежат на земле неподвижно, словно окровавленная груда тряпья, и даже Дункан – самый крепкий из них всех – непонятно, как еще дышит: у него разворочена вся левая половина туловища и рука болтается словно на ниточке.

У Шей все лицо залито кровью, правый глаз заплыл – даже при сканировании непонятно, цел или нет. Да и сам Рактер со стороны тоже, вероятно, выглядит не лучшим образом. Это первый раз за много боев, когда все же пришлось прибегнуть к блокаторам боли.

И они не очень-то помогают.

Рактер отстраненно думает: похоже, что это конец. Но не для него, конечно. Во всяком случае, не полностью. Какая-то часть его личности выживет вместе с Кощеем. Даже самый дурной исход обернется для него интереснейшим экспериментом. Он просто превратится из гусеницы в бабочку: можно будет избавиться от лохмотьев этого тела, перешагнуть за ограничения убогой электрохимии человеческого мозга. Личность – это ведь не тело, не мозг, не умвельт, не Сущность; личность – это воспоминания, информация…

А все-таки кажется, что тот, кто пробудится вместо него, будет кем-то другим.

Обычный человек сказал бы проще: ему сейчас страшно.

Страшно умирать.

Странно, но в глубине души Рактер все еще верит, что они выкарабкаются – и что он останется таким, каким привык себя воспринимать. Выживет, проще говоря. У Шей всегда есть какой-то план. Абсурдный, нелогичный, запутанный, и все же…

“Шей – это Шей. Она все на свете может”.

– Четырнадцать лет удачи, – повторяет Шей медленно. – Это хорошая сделка, да?

Она обводит взглядом остальных, и в конце концов ее взгляд останавливается на Рактере.

Он тихо говорит:

– Хорошая ли? В Гонконге не бывает честных сделок. Если правильно распорядитесь этим временем, сможете изменить мир к лучшему. Но сами знаете, что потеряете, если согласитесь.

Они оба знают: самое малое – она потеряет всех своих близких. Дункан, честь и совесть команды, никогда не согласится на такую сделку. И Рэймонд, хоть он сам и устроил всю эту заваруху, тоже. И как бы Гоббет и Из0бель ни успели привязаться к Шей, они не простят, если она своими руками вложит город, где они родились и выросли, в пасть Царицы Тысячи Зубов. Хорошо, что эти четверо сейчас слишком далеко или без сознания: скорее всего, они возненавидели бы Шей даже просто за то, что она вообще ведет с Цянь Я этот диалог.

Четырнадцать лет, которые начнутся с убийства друзей – так себе удача.

– Но вы… – говорит Шей полувопросительно, глядя Рактеру в лицо. – Вас я не потеряю.

– Меня – нет. Я не тот человек, чтобы вас осуждать. И вы мне важнее Гонконга.

– Четырнадцать лет удачи, – почти шепотом говорит она, – для меня – и для вас…

Цянь Я растягивает всю свою тысячу зубов в улыбке, предвкушая победу.

Рактер утешающе касается рукой волос Шей. Его ладонь вся в крови, липкая, но и волосы Шей слиплись от крови – уже не разобрать, где чья.

– Помните, – вдруг говорит Шей тихо-тихо, – при встрече вы спросили, что значит “именно такой”… А это значит: точь-в-точь как я вас представляла – еще даже не зная вас, не встретив… Я ждала человека, похожего на вас, всю жизнь, каждый день, с самого детства…

Она смотрит на Рактера не отрываясь, в том ее единственном глазе, что не залит сейчас кровью, бушует целый пожар эмоций – и ярче всего среди них бесстрашие, но вовсе не перед смертью и не перед Цянь Я. Эмоции, которые она больше не пытается спрятать или приглушить – Шей теперь в курсе, что Рактер видит все, что с ней происходит, и сейчас ее открытый взгляд – словно распахнутая перед ним душа. Вот, смотри, что я к тебе чувствую, я как раскрытая книга перед тобой.

Это ее бесстрашие, ее смущение, ее желание, власть над Шей, силу которой Рактер только сейчас осознал, на миг ошеломляют его. Затем он делает то единственное, что может сделать в такой ситуации мужчина – наклоняется и целует Шей.

(К горлу подступает тошнота: когда он последний раз целовал женщину, человеческая кожа еще не казалась похожей ему на сырную корку. Кровь на лице Шей и ее раненый глаз Рактера не смущают. Коробит иное: мысль о мерзко-влажных слизистых во рту, о слюне, о том, как отвратительно выглядят синие вены с нижней стороны человеческого языка. Хорошо, что Шей не знает, о чем он думает. Чтобы отключиться от этих ассоциаций, он старается сосредоточить восприятие на волнах от нее как на звуке. Как ни странно, это вовсе не какофония: от Шей исходит хорошая, чистая, хоть и тревожная музыка).

Несмотря на отвращение, он старается сделать все так, чтобы ей понравилось: нежно отодвигает со лба волну волос, проводит пальцами по скуле, стараясь не задеть окровавленный глаз, ненадолго, несильно прижимается губами к губам, легко проводит языком по верхней – у поцелуя вкус крови и отчаяния – и все, и отодвигается; не поцелуй, а только его призрак; видит, что Шей замерла и прикрыла глаза, будто прислушиваясь к своим ощущениям. Через несколько секунд после этого она тихонько вздыхает, точно борясь с самой собой, и почти шепотом говорит:

– Простите. За то, что все-таки не утерпела, как ребенок, призналась, и… Еще простите за то, что сейчас мы все, может быть, умрем.

И – громче, повернувшись к Цянь Я:

– Нет, старая ты карга, не нужна мне твоя удача. Одна добрая женщина вовремя объяснила мне, что нет ни удач, ни неудач. Но у меня есть встречное предложение.

Цянь Я хохочет глухим угрожающим смехом:

– Да что ты можешь мне предложить, малявка?

– Твою жизнь, – говорит Шей, маленькая и храбрая, как Алиса перед лицом Червонной Королевы. – Я знаю, как открыть проход между нашими мирами. Через него сюда придут другие короли Йама, а я знаю, что вы делаете друг с другом. Вы всегда голодны. Не могут в этом мире существовать двое таких, как ты. Кто-то один окажется сильнее.

Потерявшая дар речи Цянь Я нависает над ней каменной глыбой.

– Ты не успеешь, – рычит она, но в ее голосе нет уверенности. Рактер почти физически чувствует исходящие от нее волны ненависти – и отчаяния…

Кто бы мог подумать.

Шей Сильвермун, мусорщица из Сиэтла, играючи справляется с Царицей Тысячи Зубов.

Ну как – играючи… Ни один хирург, ни один знахарь, ни один мастер акупунктуры не может с уверенностью сказать, будет ли ее глаз когда-нибудь снова видеть.

Но все они живы. И Рактер, и Гоббет, и Из0бель, и Дункан, и даже злополучный Рэймонд Блэк, которого на самом деле зовут Эдвард Цанг и который заварил всю эту кашу.

И Гонконг тоже цел.

Шей всегда собирала себя, как пазл, из чужого хлама. О ней действительно сложно сказать что-то определенное: она разная, как океан. Она не стрелок и не декер. Рактер успел своими глазами увидеть, как она притворяется богатой наследницей, специалистом по кибернетике, писательницей, официанткой, шаманкой и врачом – с одинаковой ловкостью. Рактер сказал бы, что она умна – но часто она ведет себя абсурдно и по-детски без всякой цели. Сказал бы, что везуча, если бы ее “везение” не было результатом тщательно продуманного переплетения вероятностей. Сколько с ней ни разговаривай, о ней мало что понятно, кроме одного – Шей Сильвермун в самом деле очень любит жить. И еще – она никогда не перестает удивлять.

История с Цянь Я ясно продемонстрировала и то, и другое.

Шей просто обвела Царицу Тысячи Зубов вокруг пальца – и, похоже, даже не осознает, что совершила нечто экстраординарное. Спасительница Гонконга, Серебряная Луна; Лун Арженте; Луа Прата; Гин-но Цуки; это имя теперь звучит на десятках языков, повторяется миллионами голосов, в ее честь называют новорожденных детей. К счастью, довольно мало людей связывают это имя с реальным обликом девушки в смешной одежде с вороньим гнездом на голове, иначе ее карьере теневого бегуна пришел бы конец.

Сейчас живая легенда Гонконга сидит одна в зале маджонга Добрейшей Чэн над кружкой пива «Асахи». И необязательно видеть мир как абстракции из волн и частиц, чтобы понять, что Шей грустно.

Несколько дней после сражения с Цянь Я она ходила (точнее, в основном лежала, оправляясь от ран) с нашлепкой из бинтов на правом глазу.

– Решили податься в пираты? Одноглазая Шей Сильвер? – поддразнивал ее Рактер. Шей фыркала, хотя уж он-то как никто другой видел, как ей больно и страшно, как не хочется потерять глаз. Интересно, сколько раз за это время – пока надежда на одного, другого, третьего врача снова и снова обманывала ее – Шей вспомнила про обещание Цянь Я вернуть ей зрение и про четырнадцать лет удачи, от которых она отказалась?..

Сейчас глаз немного поджил, но, насколько ему известно, по-прежнему не видит. Сегодня Шей вместо повязки просто зачесала начавшие отрастать кудри на эту сторону лица.

Поймав его взгляд, она – скорее всего, неосознанно – чуть отворачивает голову и встряхивает челкой, пряча изуродованный глаз в тени; такой неловкий, беззащитный жест – будь Рактер в большей степени человеком, сердце бы сжалось.

– Выпьете со мной? – спрашивает она неуверенно.

– Если в этом заведении делают нормальный чай, то с радостью, – отвечает Рактер, останавливаясь возле ее стола.

– Вы рушите все стереотипы о русских.

– А вы – о героях, которые после победы над демоном должны веселиться и пировать с друзьями.

– Друзья… – повторяет Шей с горечью. Ее эмоциональный фон похож на бледно-серое облако, пухнущее дождем, который никак не разразится. – Все на “Дырявой калоше”. Такое чувство, что они теперь… боятся меня.

Рактер молчит – а что тут скажешь?

– Или, во всяком случае, сторонятся, – неуверенно добавляет Шей. – Но, может, я просто в дурном настроении сегодня и сама себя накручиваю…

Она вопросительно смотрит на Рактера.

– Смотрите-ка, у тетушки Чэн на удивление неплохой выбор уишаньских улунов, – замечает он.

– Ну скажите же! – не выдерживает Шей. – Мне ведь не кажется это? Все отдалились от меня. И теперь всегда так будет?

– Чего не знаю, того не знаю. Но, полагаю, всем нужно какое-то время, чтобы переварить факт, что вы… в настолько другой весовой категории.

– Да какой там категории, – Шей сжимает ладонями виски. – Я же ничуть не изменилась. Я совершенно обычная. Я никогда не буду стрелять и драться так, как Дункан, я не такой хороший маг, как Гоббет, и в обращении с техникой мне далеко до вас и Из0бель. Я ведь просто схитрила… Я лишь ходила, расспрашивала людей, искала книги… Мне повезло…

– Шей, вы одолели Царицу Тысячи Зубов. Вполне верю, что вам сейчас очень хочется снова поверить, что вы такая же, как все. Но это не так. Сила – одинокое чувство.

Шей подавленно молчит. Рактер интересуется:

– Если бы Цянь Я сейчас снова спросила, чего вы хотите – четырнадцать лет удачи или спасти всех, – что бы вы выбрали?

– Спасти, – быстро отвечает Шей.

– Несмотря на то, что вы получили лишь отчуждение вместо благодарности?

– Это неважно. Потому что есть вещи, которые… ну, просто правильные.

Но губы у нее дрожат.

Вдруг она резко вскидывает голову – из-под прядей волос наконец показывается едва зарубцевавшийся глаз (ярко-розовые на смуглой коже шрамы, неподвижный зрачок, расширившийся, как под экстази), – смотрит ему в лицо прямым напряженным взглядом:

– Вы тоже теперь меня боитесь?

Голос – как струна; что она пытается разглядеть в его лице – страх, отвращение?.. Видно, она уже успела позабыть про “цветомузыку с рентгеном”, если считает, что для него в ее облике что-то серьезно поменялось из-за изуродованного глаза.

Но сам вопрос непростой, и Рактер какое-то время размышляет, насколько честно стоит ответить.

– Думаю, вернее всего будет сказать, что я с момента встречи знал, что в вас есть нечто особенное и что вы можете быть очень опасны.

Он говорит это почти холодно, но одновременно с этим касается ее волос, зная, что ласковость жеста немного смягчит серьезность слов: отводит ее челку за ухо, полностью открыв лицо – глаз.