Текст книги "Правила поедания устриц (СИ)"

Автор книги: Анна Мори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Потом в это созвучие привычных запахов начинает вплетаться ниточка другого аромата – они приближаются к цветочному рынку. Днем запах цветов здесь такой сильный, что начинает кружиться голова. Но ночью рынок не работает, и здесь остается лишь малая часть того, что продают днем, – то, что упало на землю, помялось, сломалось или просто было забыто; ручеек цветочного запаха тонкий и нежный, и все же достаточно ясный, чтобы можно было различить отдельные ноты. В темноте цветы слегка светятся под их ногами, словно звезды. Они идут по ломкому ковру из камелий и плюмерий, паучьих лилий и хищных мухоловок, благородных пионов и роскошных орхидей, фиолетовых гроздей глицинии и пышных рододендронов.

– Как красиво! – Шей смеется – и Рактер уже достаточно хорошо успел узнать ее, чтобы узнать редкий, искренний смех, в котором нет привычных иронии или горечи.

Она останавливается и что-то шепчет, Рактер не может разобрать слов, но видит, как она свободной рукой чертит что-то в воздухе, – от второй ее руки, которую он держит в своей, при этом исходит словно бы электрическое покалывание, от которого его вдруг прошивает удовольствием; нет, не удовольствием – радостью; еще ни разу он не видел магию так близко и, уж конечно, не имел возможности испытать, как она ощущается, – а вот как, оказывается: не эйфория как от крэма, пустая, бессмысленная, данная взаймы, а подлинная радость, острее и чище, будто разряды попадают прямо в серотониновые рецепторы; как будто его тело совсем ничего не весит, как будто он не чувствует ничего из того, от восприятия чего не мог отключиться никогда – ни мяса на своих костях, ни движения медицинских нанороботов в своей крови, подлатывающих раны, убирающих воспаления, восстанавливающих разрушающиеся теломеры в ДНК; как будто в мире нет ничего беспрерывно умирающего и гниющего, а есть только мысль, только свет.

Затем его волосы и полы черного пальто раздувает порыв теплого ветра. Ветер подхватывает с земли цветы, они вихрем кружатся вокруг них – главным образом вокруг Шей, конечно, – и он видит, что белое платье Шей как будто мягко светится изнутри. И цветы тоже светятся – призрачным потусторонним сиянием.

Шей, смеясь, поднимает их соединенные руки, делает шаг вперед, затем шаг вбок – Рактер следует за ней, повторяя их. Узнав движения вальса, кладет свою вторую руку ей на спину – между лопаток, прямо напротив сердца. Раз-два-три, раз-два-три; они делают несколько оборотов по ковру из цветов. Подол ее платья плывет по воздуху, словно в невесомости. Хрупкие, словно сделанные из хрусталя или серебра лепестки кружатся вокруг их голов и плеч, словно крупные снежинки, запутываются в шапке черных кудрей Шей, льнут к ее смуглой коже.

Их взгляды встречаются, и один долгий, долгий миг она смотрит на него так странно – интересно, что она видит?

Вообще-то он знает: она видит cедого мужчину в черном пальто, который улыбается так, будто знает, когда настанет конец света, именно такого, который снился ей во всех самых сладких и темных, как патока, снах еще в детстве – еще когда Рэймонд Блэк не втемяшил ей в голову, что все в мире продается и покупается, еще когда верилось, что любовь – это не озабоченные незнакомцы, трогающие ее за детский подбородок своими сальными пальцами, а что-то большое и сияющее, с первого взгляда и на всю жизнь.

“Это как ножом по горлу, вжик – и все. И ты себе не хозяйка”.

Она, содрогнувшись, отнимает у него руку и отводит взгляд. Ветер стихает, метель из серебряных лепестков успокаивается, цветы спокойно ложатся обратно на землю – хоть и все еще кажутся немного светящимися. Она отступает на несколько шагов.

– Шей! С вами все в порядке?

Она оборачивается к нему, и ее смуглое лицо спокойно и озарено улыбкой, но он помнит, что только что металось в ее глазах: страх; страх – его давний знакомец, и он узнает его везде.

“Их я боюсь еще больше. Таких, как вы”.

– В порядке, – наконец отвечает она суховато и смущенно. – Просто было красиво, и вы так… Все это неправильно. Мы договорились не флиртовать.

– Что вы, никакого флирта, – весело говорит Рактер. – Мы просто перекусили по-дружески в баре и прогулялись по ночному городу.

– Д-да. Наверное, так.

Он слышит, как часто, горячо бьется ее сердце – не в лад с разумом.

Он касается ладонью своих волос, собираясь стряхнуть лепестки, но передумывает.

– Когда вы колдуете, – мягко говорит он, – это такое любопытное ощущение, такое…

– Приятное? – спрашивает Шей.

“Это было… так хорошо… не знаю… страшно… ни на что не похоже”, – всплывает в голове у Рактера, и он повторяет:

– Это ни на что не похоже.

По правде говоря, нет, приятным он бы его не назвал. Когда волшебная метель улеглась и сияние исчезло, он ощутил… наверное, то, что люди обычно называют горечью. Как будто из мира вынули что-то важное. Что все опустело.

Его встревожило внезапное осознание того, что без Шей, без ее магии – а заспиртовать или продублировать в ИИ магию ему, пожалуй, не под силу – любое место на всем свете теперь будет казаться ему таким же пустым. Но признаваться в этом он не хочет.

Укол страха. Теперь он чувствует его отчетливо.

(Смерть – в иголке, иголка в яйце, яйцо в утке…)

(Кажется, он кое-что начинает понимать про устриц и опасность).

Рактер ведет ее дальше, говорит:

– Но вообще-то я хотел показать вам не это.

Миновав ковер из цветов, они оказываются перед стеной в традиционном китайском стиле с изогнутой черепичной крышей и круглыми воротами. Здесь все еще ощущается цветочный запах, а из-за двери раздается клекот и щебет – довольно робкий, не такой оглушительно громкий, как днем.

– Многие говорят, что Гонконг – просто гигантский рынок, – говорит он, возясь с электронным замком, – и я считаю, что это во многом правда, и само по себе это неплохо… однако у этого рынка имеются свои секреты и свои красивые уголки, если есть на это глаз.

Дверь наконец со скрипом отъезжает в сторону, и Шей ахает, увидев десятки птичьих клеток всевозможных форм и размеров. Днем их здесь в разы больше – сотни, тысячи – птичий рынок, как и цветочный, не работает ночью – но некоторые хозяева слишком ленивы или недостаточно осторожны, чтобы забирать товар домой: вот клетка с целой стайкой волнистых попугайчиков, вот несколько канареек, серьезный крупный жако, дремлющий тукан.

– Ни хао, – четко произносит вдруг кто-то совсем рядом.

Шей в испуге вцепляется в его руку с такой силой, что делает ему больно, но тут же разжимает пальцы, увидев, что это всего лишь черная майна в старомодной полукруглой клетке. Склонив желтоклювую голову набок, птица внимательно смотрит на них умным черным глазом и требовательно повторяет:

– Ни хао!

– Нэй хоу, – неуверенно говорит Шей. Майна растерянно молчит.

– Я что, настолько плохо говорю по-кантонски? – оборачивается к нему Шей.

– Вам как ответить – вежливо или честно? – улыбается Рактер. – Шучу. На самом деле, полагаю, проблема в том, что ее владелец говорит не на кантонском, а на путунхуа. Ни хао ма? – спрашивает он майну. Птица радостно щелкает клювом и отвечает:

– Уо хэн хао!

Шей тихонечко смеется, хлопает в ладоши.

– Ради такого, пожалуй, можно выучить путунхуа, хотя если я попытаюсь вместить в себя еще один китайский, я, наверное, свихнусь. Когда я была подростком, у нас… – Тут она отчего-то сбивается, поправляет сама себя: – У Рэймонда была такая. Но она не разговаривала по-настоящему, только повторяла фразы за другими…

Ей не хочется употреблять слово “мы” в отношении своих родных, отмечает Рактер.

– …Однажды эта злобная уродина чуть не откусила мне палец, – продолжает вспоминать Шей.

Она бросает взгляд на пальто Рактера.

– У вас в карманах случайно нет крошек или еще чего-нибудь съедобного?

Не успевает он ответить, как она порывисто засовывает руки в карманы его пальто. Тут же замирает. Он видит волну смущения: видимо, Шей запоздало осознала, что они снова оказались слишком близко, и хуже того – ее руки лежат на его бедрах. Что, разве не все друзья так делают?..

– Нет, у меня нет крошек, – медленно говорит Рактер, с интересом глядя на нее.

Шей слегка краснеет и отодвигается от него.

– Ничего. Скорее всего, ее кормят отличной жирной саранчой. – Рактер изо всех сил старается, чтобы это прозвучало как: “Все в порядке, давайте сделаем вид, что ничего не происходит”.

В Шей несколько мгновений продолжает бурлить смущение, но вскоре она переключается на другое – ее лицо снова озаряется улыбкой:

– Я лучше придумала. Тут есть видеокамеры?

Рактер знает почти все камеры и сканеры в Гонконге – это часть его работы.

– Они тут есть, но совершенно случайно я знаю, что они никогда ничего не записывают – иначе не стал бы вламываться так открыто.

– Так и знала!

Шей отгибает защелку дверцы.

– Лети. Ну же! Ты свободна, дурочка. Лети куда хочешь!

Но майна лишь забивается на своей жердочке подальше в угол, выглядя теперь не только недоумевающей, но и испуганной.

– Это в основном домашние птицы, Шей, они не мечтают о полете. Вы готовы погубить птицу из-за хорошей приметы?

– Приметы?..

– Считается, что это приносит удачу. Некоторые покупают их десятками – чтобы открыть клетки и выпустить.

– Я не знала. Нет. Я не верю в приметы. Вы же помните, я отказалась от четырнадцати лет удачи!.. Но я думаю, у каждого должен быть выбор – улететь или остаться. Кто-то не мечтает о свободе, а кто-то, может, и мечтает. Думаю, это… честно.

Шей ходит между рядов клеток и методично расщелкивает задвижки.

Рактер в этот момент думает, что когда их пути с Шей разойдутся – или когда она умрет – он чаще всего будет вспоминать именно ее самоуверенность. Не воронье гнездо на голове, не улыбку со щербинкой, не довольно-таки выдающийся интеллект и даже не лепестки, закручивающиеся вокруг нее волшебной метелью, – все это вторично по сравнению с негорделивой, спокойной, ровно, как луна, светящейся уверенностью в том, что Шей знает, как надо (о чем бы ни шла речь), и что она в силах исправить этот несовершенный мир.

Во всяком случае, в тем моменты, когда не похожа на шаткий забор столетнего фермера.

А может, она и впрямь в силах исправить мир – она ведь одолела Царицу Тысячи Зубов…

И все же он пытается ее увещевать:

– Шей, Шей… Многие из них просто погибнут на воле, вы же сами прекрасно это понимаете.

Она хмурится, но не останавливается. И лишь закончив свою работу – открыв все клетки до последней – угрюмо спрашивает:

– А вы ведь знали, что я так сделаю. Зачем вы привели меня сюда? Хотите поговорить про Рэймонда? Или про Дункана? Это должен быть какой-то урок на тему “Мы в ответе за тех, кого приручили”?

– Вы слишком много думаете о метафорах и тому подобном. Я хотел отвлечь вас и напомнить, что в жизни есть место радости, только и всего. Кто я, чтобы давать советы насчет вашей семьи?

О Дункане говорить Рактер в самом деле не хочет, он уже видел эту историю десятки раз в разных лицах и вариациях и наверняка увидит снова: слишком верный мальчик, слишком умная девочка, и хорошо, если в финале никто не умрет.

– Напомнить о радости жизни? – недоверчиво повторяет она. – Удивительно, что вам пришло в голову что-то настолько романти… хм… не утилитарное. Цветы и птицы. Знаете, есть жанр в китайской живописи с таким названием – “цветы и птицы”… Я обожала факультатив по искусствоведению.

– Расскажете мне по дороге домой?..

Она смеется, кивает – еще пять минуточек; по-хозяйски, уже без особого смущения, лезет в карман пальто Рактера, выуживает из него сигареты и неловко прикуривает.

Они вместе выпускают дым в мелкий, не причиняющий беспокойства дождь. Аромат цветов из-за стены, с соседнего рынка, чувствуется даже здесь, смешивается с запахом сигарет. Щебет и клекот постепенно становятся громче и взволнованнее, время от времени слышится хлопанье крыльев очередной птицы, решившей покинуть свою клетку.

Потом Шей неожиданно, как бы невпопад произносит:

– Еще одно правило устриц вот какое: не привязываться к тем, кто бесполезен. Я придумала его одним из самых первых – еще давно, в раннем детстве.

Рактер удивлен и даже готов изобразить обиду, но вовремя соображает, что речь не о нем.

– Мне нравится бегать в тенях, потому что тут все честно, – продолжает она. – Люди не талдычат про семейные ценности, про героизм, самопожертвование, вечную дружбу и великую любовь. Как все тут вечно твердят, Гонконг – это большой рынок. Кто-то продает, кто-то покупает…

– Или крадет, или отбирает, или выпрашивает…

– Ну, где вы видели на рынке честные сделки? – разводит она руками. – Так или иначе, все в мире – это бартер. Мир… просто так устроен. Но когда другой человек может дать тебе только то, что у тебя и так уже есть, ты начинаешь им тяготиться. Это плохо? Мне должно быть за это стыдно?..

– Вы задаете эти вопросы – мне? Как будто сами не знаете, что я отвечу.

– Да… Знаю. Проблема в том, что я отвечаю себе то же самое… Я бы умерла без Рэймонда тогда, в детстве. То же и с Дунканом. Он был моим орудием выживания, а я – его. Но потом я выросла и научилась выживать сама. Рэймонд понимает, что значит выплатить долги и разойтись навсегда, но Дункан…

Не закончив фразу, она хмурится и трет висок, словно при головной боли. Потом спрашивает:

– А если бы я все же попросила вашего совета? Насчет своей семьи.

– Сфера эмоций – не мой конек. Но мне кажется довольно очевидным, что если что-то причиняет боль, от этого стоит избавиться.

Шей медленно кивает, но ничего не отвечает на это. Ее глаза в тени, и выражения он не видит; излучение же от нее – металлически-серое, тревожное, тоскливое.

Позже она рассказывает про китайские картины в жанре “цветы и птицы” – “хуаняо” – а он ей – про Кощея Бессмертного («Почему Марья Моревна держит Кощея в цепях в своем подвале? Тут явно вырезали какую-то интересную часть истории. Может, Ивану вообще не стоило в это влезать?» – хихикает Шей). Они ни словом не упоминают Дункана, когда идут пешком через шумный, полный ярких огней, баров и пьяной молодежи Монг Кок, – домой.

Брешь

Правило шестое: не любить тех, кого придется отпустить.

В следующий раз призрак Дункана начинает беспокоить Рактера после истории с “Аресом”.

Сам Дункан практически перестает проводить время на корабле, зато в эмоциях Шей напряжение, связанное с ним, присутствует постоянно. Как тяжелая, давящая духота перед дождём. Рактер ждет, когда же наконец разразится эта гроза.

Вечер на «Дырявой калоше» кажется совершенно обычным. Щелканье костяшек о стол, обычная болтовня, смех, запах пива и полупрозрачных крабовых чипсов, которые все поочередно таскают из большой миски на столе. Вчетвером они сидят в «конференц-зале», он же столовая: Шей, Рактер, Гоббет и Из0бель. Они играют в маджонг – привычка, которая досталась им от Добрейшей Чэн. Она, надо думать, затевала эти партии, чтобы провести побольше времени с Дунканом, на которого явно положила глаз, но тот, как назло, в последнее время сторонился и ее саму, и азартных игр – потому что уже огреб из-за них немало проблем.

В этот раз его тоже нет, и явно не только из-за нелюбви к маджонгу.

Из0бель выкладывает на стол превосходную комбинацию фишек, и все разочарованно стонут – даже без финального подсчета очков очевидно, что она выиграла.

– Меньшего от декера и не ожидалось, – говорит Рактер. – Мое уважение.

– Я просто практикуюсь чаще, – смутившись, говорит Из0бель.

– Ты любишь маджонг? – удивляется Шей. Сама она играет откровенно плохо – Рактер догадывается, что не маджонг ее интересует, а товарищи, которых она всегда внимательно изучает, когда они увлечены игрой: их эмоции и реакции, то, что они показывают открыто, и то, что прячут.

– Нет. То есть с вами играть люблю, но… Я имела в виду, что часто имею дело с большими массивами чисел. – Гномка смущается еще больше и говорит Рактеру: – Может, вы объясните?..

– Все дело в подсчете стоимости фишек, – говорит он. – Присваиваешь всем фишкам определенное числовое значение, плюс или минус, в зависимости от масти, и подсчитываешь общую сумму в наборе. Следя, какие фишки выбыли, можно подсчитать математически вероятность собрать ту или иную выигрышную руку. Но в маджонге количество фишек намного больше, чем, скажем, карт в покере, поэтому надо держать в голове куда больше цифр. Декерам тут равных нет.

– Везение… это просто комбинация множества переменных, – скромно подтверждает Из0бель.

– Но это же мошенничество! – возмущается Гоббет, которую мысль, что в игре можно использовать математику, видимо, сразила наповал.

– Там, где играют на деньги, это считается жульничеством, – подтверждает Рактер. – Но на самом деле мы в любой игре используем память и внимание, так что провести границу между обманом и честной игрой трудно.

– На самом деле… никакая игра не бывает ни честной, ни случайной. Всегда побеждает тот… кто считает лучше.

– Никогда больше не сяду ни во что играть с паршивцами с кибермозгами, – бормочет Гоббет. – Не в обиду вам, ребята.

Впрочем, она никогда не отличалась последовательностью: после еще одного стакана пива она заставляет их объяснить ей более подробно, как производить подсчет. Они начинают еще одну партию, Гоббет сосредоточенно шевелит губами, следя за каждой фишкой – прямо как в шатре гадалки, когда подсчитывала ветки тысячелистника.

Дверь открывается. На пороге – Дункан.

Рактер знает про сделку с ВИНами, которую предложила Шей женщина из полиции – и догадывается, что выбрала Шей, учитывая, что в своей прежней законопослушной жизни она видела довольно мало радостей. Можно догадаться хотя бы потому, что она не взяла Дункана с собой на забег в «Арес» – чтобы не задолжать. Он сам на ее месте поступил бы так же.

И, наверное, они с братом уже поговорили, потому что Дункан выглядит смурным, но довольно спокойным. Согласился с ее решением?..

Дункан подходит и молча берет со стола одну бутылку пива.

– Мы тут партейку разложили, – приветливо говорит Гоббет. – Хочешь с нами? Для маджонга нужно четыре игрока, но меня, прям скажу, достало, что меня вечно разделывают под орех, так что ты можешь попробовать свои силы вместо меня.

– Я… – говорит Дункан. Он так старается не смотреть на Шей, словно сестра перечеркнута жирным крестом. И она, хоть и улыбается, смотрит в сторону. – Нет, я, пожалуй, пас.

– Чипсы закончились? – спрашивает Шей. Дункан от звука ее голоса вздрагивает, как от удара.

– Кажись, я съела последние штук пять, – признается Гоббет без капли стыда. Она роется по карманам и выуживает какой-то кулек.

– Но у меня смотри что есть!

В кульке оказываются жареные тараканы. Гоббет по-сестрински делится с Шей частью содержимого пакета. Рактер смотрит, как тараканы сыплются в сложенные чашкой ладони, но частью сознания в этот момент наблюдает и за Дунканом: у того в ЭМ-волнах проступают страх и отвращение, и это чрезвычайно интересно.

Шей бросает в рот несколько штук, тараканы хрустят на зубах, – потом она, смеясь, поворачивается к брату, протягивает к нему ладони – тот дергается и отступает назад, словно при виде… ну, собственно, тараканов.

– Как ты можешь есть эту дрянь? – выплевывает Дункан.

Улыбка на лице Шей меркнет.

– Как видишь, могу, – говорит она, убрав руки. – И ты раньше мог.

– Что за ерунда! Никогда я это не… – Дункан замолкает на полуслове, его лицо заливает румянец – скорее гнев, чем стыд.

– Нет? – с деланным удивлением говорит Шей. – Те дети, которые ловили и ели тараканов, и голубей, и крыс, и копались в мусорных кучах, и спали в подвалах – это разве были не мы с тобой?

Становится так тихо, что слышно дыхание каждого из них. В этой тишине Шей с оглушительным хрустом раскусывает очередного таракана, не спеша, словно смакуя.

Руки Дункана сжимаются в кулаки.

– Зачем? Зачем вспоминать про это? Ты что, этим гордишься? И главное, зачем об этом… при всех?

– О том, как я радовалась, когда нашла выброшенную кем-то юбку с вышитыми цветами и листьями, очень красивую, которую надо было лишь чуть-чуть подлатать, – мягко говорит Шей, – или как мне впервые в жизни заплатили пару нюйен за то, что я помыла чью-то посуду? Затем, что это мои друзья, и возможно, им это интересно.

– Может, ты хочешь рассказать и о том, как тряслась, когда впервые сперла кредстик у какого-то студента, – зло говорит Дункан, – и как ругалась, обнаружив там всего пару нюйен? Или как у тебя лицо распухло, как подушка, когда те распальцованные эльфы обнаружили пропажу амулетов и избили тебя до полусмерти?

– Зато амулеты я успела спрятать, и они оказались довольно ценными, – пытается улыбнуться Шей, хотя ее губы дрожат.

– Слушай, парень, никто из нас не родился с серебряной ложкой во рту. Все хлебнули дерьма, – говорит Гоббет, и ее орочье рычание звучит откровенно угрожающе.

– Но это не то, чем стоит гордиться! – Дункан почти кричит. – Разве не от этого мы всю жизнь мечтали сбежать, Шей? Стать нормальными, вот чего мы хотели! А теперь мы снова воруем и побираемся, врем и убиваем, и продаем себя, и снова едим этих сраных тараканов!.. Нам предложили вернуть ВИНы и вернуться к нормальной жизни, а ты выбрала и дальше бегать в тенях?! Копошиться в этой грязи?! Тебе что, мало было нескольких лет в тюрьме?!

– Нет, Дункан, – ровно говорит Шей. – Нет никакого “мы”. Это я ворую и побираюсь, вру, убиваю, и продаю себя, и ем тараканов. А что делаешь ты – решать тебе. Я тебе не хозяйка.

Она выглядит очень спокойной, но Рактер слышит, как часто стучит ее сердце.

Дункан пару раз распахивает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба. Хотя, пожалуй, он больше похож на пса, которого пнули тяжелым сапогом.

Вот сейчас бы ему просто молча повернуться, встать и выйти. Скорее всего, Шей надеялась, что он так и сделает.

Но Дункан не таков. Вместо этого он ударяет тяжелым кулаком по столу. Один из стаканов опрокидывается, и пиво заливает рассыпавшиеся фишки – ветра и драконы, времена года и цветы.

– Ясно, – рычит Дункан. – Значит, променяла меня – свою семью! – на этих так называемых друзей. Да они ради тебя пальцем о палец не ударят, если ты станешь бесполезной. Выкинут куда-нибудь в море, как мусор. Как тот долбоеб, который решил ради прикола переехать тебя на мотоцикле, когда ты не захотела его обслужить… Помнишь, а? Такое вряд ли забудешь. Я сутки сидел с тобой и думал, что ты не жилец на этом свете. Тоже неплохая история о детстве, правда? Может, и ее расскажешь? Или, может, как я хоронил твою никчемную мамашу, подохшую от белой горячки?

– Я тоже много раз сидела с тобой после твоих драк, Дункан. И делала для тебя все, что ты просил.

– Господи… Да я вообще не об этом! Мы же не на рынке! Это всегда меня бесило – у тебя все время как будто калькулятор в голове работает…

– Без моего калькулятора мы бы очень быстро умерли с голоду.

– Да уж. Твой калькулятор просто отличный. Раз уж ты решила поделиться со своими друзьями – или как ты их называешь, деловые партнеры? – подробностями своего детства, можешь заодно поделиться, как ты училась сводить дебет и кредит. Или у тебя с рождения был этот талант с первого взгляда определять, стоит ли чей-то дорогой костюм и красивая укладочка того, чтобы тебя хлопнули по жопе, назвали милашкой и оттрахали во все…

Стоит ли дать в морду молодому крепкому орку, который не ниже тебя и на пару десятков килограммов тяжелее, а также сильнее и быстрее, несмотря на все твои кибернетические улучшения? Рактер для себя решает этот вопрос положительно.

– Простите, но у меня больше нет сил это слушать.

От удара Дункан лишь шатается, но этого хватает, чтобы подкравшийся сзади Кощей сделал подсечку, быстро ударив его под колени – не заостренной, конечно, стороной конечностей. Дункан с грохотом падает, задевая стол. Если бы Рактер собирался убить Дункана, Кощею хватило бы одного точного удара, и жертва даже не успела бы заметить его.

– Да у нас тут джентльменство, – цедит Дункан, не пытаясь подняться, вытирая тыльной стороной руки кровь из разбитого носа. – Чудесная вы парочка, я вам скажу. Русский психопат, помешанный на железяках, и моя сестра – воровка, шлюха и убийца. Прекрасный Принц под стать Золушке. Что, неинтересно слушать, как ваша ненаглядная зарабатывала на жизнь?

– На самом деле мне очень интересно, – честно говорит Рактер. – И про это, и про кредстик, и про юбку с цветами. Но я предпочел бы услышать все это от самой Шей.

Шей на протяжении всей этой отвратительной сцены сидит на диване неподвижно, как жена Лота, белая, как – ну, не как мел, с ее цветом кожи скорее как пепел. Гоббет ссыпает этих злополучных тараканов, которых Шей зачем-то продолжает держать в горсти, в ее карман, потом отряхивает ей ладони; Шей молча позволяет ей все это сделать.

Потом она, словно робот, которого внезапно включили, улыбается, встает и ясным голосом говорит:

– А не пойти ли нам сыграть следующую партию к Тетушке Чэн? Неохота собирать все эти фишки с пола.

– Точняк. А пива с чипсами лучше прикупить по дороге, а то Добрейшая за каждую крошку срубит денег, – замечает Гоббет, как рачительная хозяюшка.

Они все обходят опрокинутый столик, лужу разлитого пива и сидящего на полу Дункана. Словно его там и нет вовсе.

– Так вот, насчет подсчета фишек, – обыденным тоном говорит Из0бель, выходя из каюты – продолжая прерванный разговор. – Гоббет, у тебя не получится сразу научиться проделывать это в уме. Даже у меня не получалось. Попробуй записывать числовые значения в блокнот…

И вечер продолжается почти как раньше, если не считать, что они сменили дислокацию на зал маджонга Добрейшей: щелканье костяшек о стол, болтовня, смех, запах пива. Про Дункана никто не вспоминает: ситуация и так достаточно паршивая, чтобы усугублять ее утешениями и объяснениями.

В конце концов, для маджонга в самом деле нужно четыре игрока, пятый – всегда лишний.

И лишь под конец здорово опьяневшая Гоббет вдруг роняет невпопад:

– Шей, кто бы что ни говорил, ты потрясная. То есть, ну, вдруг ты не в курсе. Хотя про это весь Гонконг в курсе. Я тебя люблю ужасно.

– Спасибо, приму к сведению, – бледно улыбается Шей. – Знаете, ребята, мне надо перекинуться парой слов с Добрейшей насчет будущих забегов, так что идите-ка на «Дырявую калошу», время уже позднее.

Она держится молодцом, и если бы Рактер видел лишь то, что доступно человеческому взгляду, он бы ни за что не заподозрил, что ей очень, очень не хочется возвращаться на корабль.

Остальные, кажется, верят, что у Шей есть какие-то дела с Добрейшей Чэн, – и уходят; Рактер тоже делает вид, что собирается на “Дырявую калошу”, но, выйдя за двери зала маджонга, не торопится удаляться. В тепловом инфракрасном диапазоне Кощея сквозь стены здания видно, как Шей вместо того, чтобы пойти общаться с Добрейшей, одиноко сидит за столиком в плохо освещенном углу. Один из работников заведения приносит ей зеленую бутыль с прозрачной жидкостью – уже не пятиградусное пиво, а крепкую соджу, и Шей с каким-то мрачным исследовательским интересом опрокидывает один стакан за другим. Время от времени к ее столику подходит и пытается завязать разговор кто-то из гостей Чэн, но все быстро понимают, что ловить тут нечего.

В конце концов она встает и, пошатываясь, направляется к дверям. И, споткнувшись о порог, чуть не падает лицом в мостовую – Рактер едва успевает поймать ее за плечи.

– Так и знала. Я же сказала… чтобы вы шли… на корабль, – заплетающимся языком говорит она, не поднимая глаз. – Оставьте все меня… в покое. Дайте мне пойти…

– Куда?

– Куда-нибудь. Может быть, в Ван Чай. Где шумно, и много людей, и можно просто… ни о чем… не думать.

– Да, да. “Не жить, не чувствовать – удел завидный”. Ступайте куда хотите, только дайте сюда сначала ваш кредстик.

– Что?..

– Кредстик. Судя по интересу, с которым как минимум один из людей в зале маджонга следил, как вы напиваетесь, до клубов Ван Чай вы доберетесь без единой нюйены в кармане.

Рактер видит, что в нынешнем своем состоянии Шей не способна пройти и нескольких метров, но это только ухудшает ситуацию. Ван Чай – неплохой район. А вот окрестности зала маджонга Добрейшей Чэн – не очень.

– Ничего подобного, – пьяно говорит Шей. – Я м… могу за себя постоять. И т-там есть защита. Сетчатка глаза.

– Значит, лишитесь не только денег, но и глазного яблока.

Она упрямо трясет головой.

– Нет. Там… двух… факторная… а-у-тен-фи… Сложное слово…

– Сложное, да. Грабитель не сможет извлечь деньги с вашего кредстика – очень предусмотрительно. Но сам он пока об этом не знает. Кстати, как человек с некоторым опытом в хирургии я могу сказать, что глаз несравнимо проще вырезать у мертвого человека, чем у живого. А я бы не хотел обнаружить вас бездыханную в каком-нибудь переулке.

Шей вздрагивает и замирает в его руках. Потом тянется в карман и послушно протягивает ему кредстик – и при этом наконец поднимает голову. Он видит, что ее щеки прочерчены дорожками слез. Ее темные глаза встречаются с его светлыми. Она, не отводя взгляда, вдруг тихо и беспомощно говорит:

– Я домой хочу.

Домой. Очевидно, не на «Дырявую калошу», где все еще опрокинут стол и разбросаны на полу воняющие пивом фишки. Где все напоминает Шей о трещинах, которые пролегли между членами ее странной семьи – Дунканом, Рэймондом, ей самой – еще давным-давно, и с годами лишь росли, пока не стали глубже Марианской впадины.

– В Сиэтл? – недоверчиво уточняет Рактер. Шей отчаянно трясет головой:

– Нет, нет. Домой, как… ну… Если бы у меня был дом…

В итоге, отчаявшись объяснить, она молча порывисто утыкается – почти падает – в воротник его пальто. Он готов вдохнуть привычный морской запах, но в этот раз от нее пахнет главным образом дешевой корейской водкой.

Она плачет, и плачет, и плачет; Рактер гладит ее по шапке густых волос.

Когда ее плечи перестают вздрагивать, она бормочет в его воротник:

– Главное… правило устриц… не любить тех, кого придется… отпустить. Кто… тебя покинет. Кто изменится. Но все в мире… изменяется. Все ненадежно, как… топ… топкое болото. Поэтому нельзя ни к кому привя… при-вя-зываться…

– Вижу, вы расстроены уходом вашего брата, – замечает он.

– Я сама… сама спро-во-ци… сама сделала так, что он наговорил гадостей. Хотела, чтобы он ушел. Просто… не знала, что это будет так… так плохо.

– Вы оба устали друг от друга. Если бы не расстались, загрызли бы друг друга до смерти. – Рактер вытирает ей слезы платком.

– Как вы думаете, с ним все будет в порядке? – безнадежно спрашивает она.

Вопрос непростой. По правде говоря, есть все основания считать, что без ВИНа и без поддержки сестры (и с талантом нарываться на неприятности) в хищном теневом подполье Гонконга Дункан протянет недолго.

Рактер уклончиво отвечает:

– Наверное, я плохо определяю возраст орков?.. Мне казалось, что Дункан уже взрослый и может сам о себе позаботиться.