Текст книги "Правила поедания устриц (СИ)"

Автор книги: Анна Мори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Не смотрите, – почти шепотом говорит она. – Это выглядит ужасно.

Как всегда, полна эмоций и противоречий.

– Разве? – спрашивает он, оперевшись щекой на руку и улыбаясь. – Я вижу такую же прекрасную девушку, как и раньше.

Рактер почти уверен, что она вспомнила тот момент перед Цянь Я – как он поцеловал ее, и как она замерла в его руках, словно обратилась в стекло и была готова разлететься на тысячу осколков.

Она смущается еще больше.

– Я думала над вашим вопросом насчет… – она нервно нажимает пальцем на кончик носа, но все же бесстрашно договаривает: – …секса. Насчет того, чего я хочу…

– И как?

– Я по-прежнему не знаю. Сначала… я хочу рассказать вам кое-что о себе. О своем прошлом. Если вы не против.

Рактер молча кивает.

– Кое-что личное и… не очень приятное.

Она делает еще одну паузу, словно ожидая какого-то ответа. Он снова кивает. Шей пытается улыбнуться, но ее голос слегка дрожит:

– Помните мои правила устриц? Знаете, я когда-то всерьез обдумывала, стоит ли спать с Дунканом…

Объяснения Шей похожи на клубочек Бабы-Яги из русских сказок – пытаться следовать за нитью, прихотливо петляющей среди деревьев, далеко не то же, что идти по прямому шоссе.

– Хм… Я должен ревновать? Или что?

– Нет. Кстати, Дункан – гей, но тогда я этого не знала. Подождите, я рассказываю. Я тогда как раз стала… очень красивой старшеклассницей, – ее губы изгибаются в горькой усмешке. – У которой не было ни гроша за душой, и не было ни мозгов, ни талантов, ни смелости, чтобы заработать на жизнь как-то иначе, чем… – Она резко вздыхает сквозь стиснутые зубы. – Ну вы поняли. Я продавала себя. Наверное, вы уже давно догадались, да?..

– Я мог лишь предполагать.

– В общем, я не была уверена, что смогу выжить без Дункана, и мне казалось, что я навсегда привяжу его к себе, если начну с ним спать. Девушки часто так думают про мужчин. Сразу скажу, что это не потребовалось: меня он всегда любил как сестру. Но суть не в этом. Я была готова с ним спать, потому что знала, что это безопасно – я бы никогда не влюбилась в Дункана. Мне всегда казалось, что влюбиться – это, знаете, как… Как ножом по горлу. Вжик – и все, и ты себе не хозяйка. Понимаете? Впрочем, я знаю, что не понимаете, поэтому и рассказываю вам это… Каждый раз, ложась с кем-то в постель, я…

Она прикрывает лицо рукой. Глухим голосом добавляет:

– Хотя какая постель – обычно это была машина или туалет…

Рактер касается другой ее руки, лежащей на столе:

– Необязательно рассказывать, если не хотите.

Пальцы Шей дрожат, но под его прикосновением постепенно расслабляются. Уже более спокойным тоном она говорит:

– Каждый раз, когда приходилось с кем-то переспать, я примеривалась, насколько это безопасно. Не только в плане угрозы для жизни, но и… в плане чувств. Но ни Дункан, ни те, с кем мне в самом деле приходилось спать – они не… Это были совсем не те люди, в которых можно влюбиться. Гопники, наркоторговцы, старые дрочилы, месяцами не стирающие одежду, ищущие приключений мальчики-мажоры…

Рактер кивает. Что за категории людей готовы переспать с малолетней нищей проституткой, он в целом представляет.

– Ясно. Не спать с тем, в кого можно влюбиться. Правило вполне в вашем духе.

Шей смотрит в сторону, избегая встречаться с ним взглядом, но продолжает говорить, хотя рассказ явно дается ей с трудом:

– Ну и… Я явно в вас влюблена, и вы это знаете. Вы тот, кого этот запрет должен касаться в первую очередь. Но… Сейчас все иначе. Вы меня поцеловали, и это было… так хорошо… не знаю… страшно… ни на что не похоже, – говорит она сердито.

Она снова прикрывает лицо руками, но внимательно следит за его реакцией сквозь пальцы.

Она выглядит неуверенной. Возможно, она хочет, чтобы он переубедил ее.

– Шей, я должен задать довольно бестактный вопрос. – Шей напрягается, но кивает. – Вы вообще когда-нибудь получали удовольствие от близости?

Шей вспыхивает, но похоже, понимает смысл вопроса.

– Д… да. Иногда. Но…

Она замолкает, в ее ЭМ-волнах – полосы стыда и вины. Тени тех чувств, которыми для нее всегда сопровождалось это удовольствие – если его вообще можно так назвать. Когда ты вроде бы должна ненавидеть человека, с которым спишь, но тело раз за разом тебя предает.

– …Обычно, если я под крэмом или много выпью, мне с этим проще, – подытоживает она.

Проще представить, что есть лишь удовольствие, а прицепа вины и стыда нет? проще забыться и не чувствовать вообще ничего? – гадает Рактер.

К черту, он не психолог. Зачем ему все это?

Затем, что его все еще манят замки и сейфы.

Ему приходит в голову: может быть, ее тайна – то, что делает ее такой особенной – это пережитая ей боль и унижения? Да, но не только они…

И тут все кусочки головоломки встают на место – он будто слышит щелчок.

То, что позволило Шей пережить все это и выстоять – вот что спрятано в этом сейфе. Сила.

Та же сила, что помогла одолеть Цянь Я.

Сила, которая ему нужна.

“Свойство силы – перетекать из одного сосуда в другой, подобно океану, когда меняется баланс…”.

– Шей, вы невероятно дороги мне… наши разговоры, время, которое мы проводим вместе…

Она кивает:

– Да, и вы мне… Вы, по правде, единственный человек, которому я про это рассказала.

– …И после вашего рассказа я беру свое предложение назад. Теперь я понял, что это было очень грубо и жестоко – предлагать вам секс. Давайте останемся просто друзьями.

– Что?..

Всплеск удивления. Шей явно рассчитывала услышать от Рактера не это. Думала, что он будет настаивать, давить, переубеждать.

Но пожалуй, в ее жизни и так было слишком много мужчин, которые настаивали на сексе. Если даже человек, у которого ниже пояса только сталь, пластик и киберкожа, начнет к ней приставать, это будет попросту комично.

Тем не менее, возможно, она немного надеялась на это. Рактер внимательно наблюдает за ее эмоциями: к изумлению Шей начинает примешиваться обида и злость. Ведь теперь действительно можно сказать, что он ее отшил. И в то же время он видит среди разноцветья ее чувств некое облегчение. Странная смесь, но именно ее он и ожидал увидеть.

И Рактер продолжает, стараясь говорить как можно проникновенней:

– Друг мой, я не знаю, останутся ли отношения между нами прежними, если мы… Весь ваш сексуальный опыт – это сплошная травма, извините за прямоту. Если мы станем любовниками, боюсь, что после пережитых вами ужасных вещей вы можете попросту возненавидеть меня. А это последнее, чего мне хотелось бы. Я очень боюсь вас потерять, Шей.

Она внимательно слушает его, и кипение возмущения в ее ЭМ-спектре постепенно стихает. Она немного потеряна, но успокоилась. Ей нравятся его слова. Звучит весьма разумно, да, Шей? Внушает доверие?

– …Поэтому я предлагаю притвориться, что всех этих разговоров между нами не было. Вообще. Давайте забудем и о том поцелуе, и о… ваших чувствах. Ведь наши с вами отношения выше этой заурядной игры гормонов, я надеюсь? Постепенно вы выбросите этот каприз из головы.

На холодной родине Рактера было в ходу прекрасное выражение: чушь собачья. Рактер вполне отдает себе отчет в том, что всё, что он сейчас говорит, – это она.

– …Знаю, будет трудно, но давайте попробуем. Я ни в коем случае не хочу увеличить дистанцию между нами: я ничем так не дорожу, как вашим доверием – тем, что вы решаетесь рассказать мне то, чем больше ни с кем не делитесь. Предлагаю лишь не обсуждать подобные скользкие темы, не флиртовать – помните, вы сами про это говорили, и мне теперь это кажется очень разумным. Думаю, для вашего душевного спокойствия так будет лучше всего.

Смешно. Любой их диалог – сплошной флирт. Все их беседы так или иначе сворачивают к чувствам или к сексу. Как вообще вышло, что девушка, никогда не позволявшая себе влюбиться, и мужчина, который давно потерял интерес к этой сфере жизни, с первой встречи только об этом и говорят?

Если с помощью какого-то волшебства из их отношений и удалось бы изъять все это, они не станут просто друзьями. Они могли бы разве что разойтись навсегда и стать друг для друга чужими, но вряд ли Шей одобрит этот вариант.

Словом, чушь собачья как она есть.

Однако Шей кивает. Она тронута.

– …И еще, как друг, я советую вам сойтись с кем-то. С кем-то, кто захочет сделать вам хорошо. Вы молодая женщина с определенными потребностями. Возможно, вы удивитесь, на что может быть похож секс, если партнер стремится дать, а не взять. – На секунду Рактер дает обозначиться той самой улыбке, про которую Шей сказала, что так выглядит человек, который намерен пережить конец света. Сдержанная, довольная, немного хищная полуулыбка. Улыбка, которая… будит фантазию. Но он тут же стирает ее с лица и снова напускает на себя участливый вид: – Но я не хочу быть этим человеком, я уже объяснил почему – если что-то пойдет не так, вы меня возненавидите.

Вообще-то он как раз недавно понял, что хочет быть этим кем-то. Потому что это часть пути к тому, что спрятано в ее сейфе. Но идеально подобрать код, чтобы замок расщёлкнулся сам – это совсем не то же, что нетерпеливо расковыривать его отмычками. Торопиться тут точно не стоит.

– Разве такое бывает? – тихо говорит Шей. Недоверчиво качает головой. – Когда человек стремится сделать хорошо не себе, а другому… Что-то не верится.

– Ну, в Гонконге действительно редко кто что-то даёт за просто так, – усмехается Рактер.

Шей не отвечает на привычную шутку, молчит, смотрит невидящим взглядом куда-то в пространство. От нее плещет горечью. Рактер готов поклясться, что знает, о чем она думает: люди таковы не только в Гонконге. Остальной мир ничем не лучше.

– Спасибо, что сказали мне это. Ваши слова в каком-то смысле… вернули мне опору, – наконец произносит она. – Да. Давайте так и поступим. Останемся друзьями и закроем эту тему. Это будет правильно.

После недолгого молчания добавляет совсем тихо:

– После разговора с Царицей Тысячи Зубов я стала похожа на шаткий забор. И не знаю, что виновато больше – слова Цянь Я или ваш… тот… то, что мы договорились больше не упоминать. Не знаю, как объяснить. Четырнадцать лет удачи… Кажется, это было так просто – протянуть руку и взять. Это не должно быть так просто, меня это бесит. В таких сделках всегда есть какой-то подвох. И кажется, он в том, что если я соглашусь, это буду уже не я.

– Забор? А это еще что значит?

– Ну, это когда кажется, что все, во что я привыкла верить, так нетвердо, что эту веру может свалить любой порыв ветра. Как забор столетнего фермера. У вас такого не случается?.. Когда я перестаю понимать, кто я такая. Когда вовсе не уверена, тот ли я человек, которым хочу быть… И действительно ли хочу. Или это другие хотят, чтобы я была таким человеком… и даже… даже не благодарны за это… – Ее голос угасает и в конце концов превращается в шепот. – Шаткий забор… Это когда я не могу избавиться от мысли, что люди, о которых я зачем-то пытаюсь заботиться – случайные встречные, которых просто прибило ко мне течением, которых я вовсе не выбирала… чужаки, которые ничерта обо мне не знают и не хотят знать, и которые мне самой вовсе не нужны, не интересны, не нравятся… Которым нечего мне дать – а я ничего не хочу давать им… А себе самой я тем более не нужна. И тогда во всем этом уж точно нет никакого смысла. Стоит ли вообще такая жизнь того, чтобы…

Она проводит рукой по лбу, точно в полусне. Затем встряхивает головой, точно сбрасывая наваждение.

– Нет, нет… Не слушайте меня. Все это блажь. Главное – что Гонконг цел, и все живы…

– Да уж. Такое только в кино бывает. Мы одержали победу над злом и спасли мир. – Рактер шутливо чокается своей чайной пиалой со стеклянной кружкой с пивом Шей.

Она смеется, отхлебывает пиво, затем приподнимает кружку, разглядывая закатные лучи солнца сквозь жидкость и стекло.

– Смотрите, как здорово, – говорит она.

В ее ЭМ-волнах уже нет ни следа недовольства, гнева или разочарования. Только радость.

– Да, красивый свет. Золотой час фотографов.

– В мире столько удивительного. Даже такие вот маленькие вещи. Иногда замечу что-нибудь такое – и думаю, что мне никогда не надоест жить. Все-таки в жизни столько радости. Просто ощущать себя живой. Каждый шаг, каждый вздох… Жизнь никогда не утратит смысл. А чертова Цянь Я чуть не отняла всё это.

Рактер любуется золотым нимбом, которым окружает Шей уходящее солнце. Ему вдруг открывается еще один маленький кусочек ее тайны: он понимает, что его гипнотизирует в Шей нечто нечеловеческое. Не в том смысле, что она эльфийка. Её кровь лишь отчасти объясняет странное ощущение, остающееся от Шей Сильвермун.

На ней сейчас, как всегда, очень много одежды для теплого Гонконга – одна рубашка поверх другой, куртка, накидка с мехом – словно она купила на барахолке целую гору тряпья, не смогла выбрать самое красивое и решила надеть все сразу. Ноги, наоборот, почти голые, в мурашках и каплях воды (снаружи на улице, как почти всегда в Гонконге, льет дождь).

Так могло бы одеваться какое-то иное существо, похожее на человека лишь внешне, которое обычно существует в виде, скажем, гиперкуба в шестнадцати измерениях, но зачем-то подчиняется законам физического тела – людям положено носить одежду – со снисходительностью взрослого, который согласился поиграть с детьми в забавную игру.

И движения у нее такие же – резкие, порой неожиданные, являющие собой странную смесь грации и неуклюжести. Может быть, именно так двигаются драконы, но Рактер ни разу не видел вживую никого из них, даже Лофвира.

Фейри и железо – так она сказала.

Слово «фейри» действительно ей подходит: Шей Сильвермун – совершенно точно не королева эльфов из фэнтези-романов, скорее уж он готов поверить, что она из рода тех диких, озорных, жестоких, непредсказуемых и эгоистичных существ, которых в стародавние времена называли Добрым Народцем, чтобы не накликать несчастье, пытались умилостивить молоком и хлебом, винили в краже младенцев и прочих бедах. И правильно, наверное, винили.

Рактер не удивился бы, если бы она, как эти фейри в сказках, боялась железа, но именно в тот момент, когда ему приходит в голову эта мысль, Шей Сильвермун поглаживает Кощея, причем так естественно, как будто это домашний питомец… нет, хуже того – как будто это что-то, что принадлежит ей.

“Это как ножом по горлу, вжик – и все, и ты себе не хозяйка”.

Отойди, – посылает он импульс своему дрону, но Кощей словно не слышит его, продолжая нежиться под руками Шей.

Кажется, именно в этот момент Рактер впервые чувствует то, что обычные люди назвали бы беспокойством. Непривычный и непонятный разлад колет его, словно иголка в сердце. (Большая часть его тела – из стали, но у него все еще есть сердце).

Шей, словно почувствовав этот укол, вскидывает на него глаза.

– О чем вы думаете? – спрашивает она.

Он думает вот о чем: о своем детстве, и о Пятом Мире, кусочек которого успел застать, и о том, что после Пробуждения в глазах людей стало еще больше скуки, чем прежде. Прежде люди мечтали об эльфах, драконах и единорогах, как о видении Рая, как о чем-то невозможном, прекрасном, увиденном во сне и полузабытом – а теперь драконы руководят корпорациями и ведут ток-шоу. Когда человечеству были дарованы чудеса, оно окончательно потеряло способность замечать чудесное.

Но Шей словно из тех времен, когда магия была магией. В ней есть нечто особенное, что-то необъяснимое, сродни неопалимой купине или расступившимся перед целым народом водам моря. Что-то, чего он так и не нашел тогда, в детстве, среди дымящихся потрохов той курицы – среди мотков тонких сизых кишок, и костей, и жира, и испачканных в слизи и крови перьев.

Нечто сияющее.

– О магии, друг мой, – наконец отвечает Рактер. – О магии.

Цветы и птицы

Правило пятое: не привязываться к тем, кто бесполезен.

Сказав Шей, что его не интересуют факты, которые показались бы ей возмутительно личными, Рактер немного покривил душой.

Например, он с большим интересом слушает и наблюдает разговор Шей с ее приемным отцом Рэймондом, настоящее имя которого – Эдвард Цанг. Что несложно, так как с камерами в каюте Шей все в порядке.

Шей роется в своих вещах. Старый китаец сидит на койке напротив той, на которой спит Шей, и мнет в руках одеяло. Вид у него сконфуженный, как и положено человеку, наломавшему дров такого размера.

– Ты уверена… что я тебе тут не помешаю? – спрашивает он.

– Все нормально, Рэймонд. Все равно мне пока неохота ночевать в этой каюте. Слишком много кошмаров я тут видела. – Ее смех фальшивый, как брендовая одежда на рынках Монг Кока. – Думаю, ближайшую пару ночей я проведу в каком-нибудь баре или клубе. Может, в Ван Чай… Огни стробоскопов, громкая музыка, какие-нибудь не очень страшненькие незнакомцы, море соджу и крэма – и никаких снов про выпадающие зубы.

– “Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя…” – произносит вдруг Рэймонд. Шей удивленно вскидывает голову:

– Что?..

– Из “Песни песней”.

– Если хочешь назвать меня обторчавшейся шлюхой, можно без экивоков. А цитату я узнала, спасибо, – говорит Шей неприятным голосом.

– Ну да, ты же у нас учёная… Я могу подсказать пару таких мест. С громкой музыкой, с крэмом… – говорит Рэймонд с непонятной, какой-то горькой интонацией.

– Да тех клубов, в которых ты зависал по молодости, уже небось давным-давно не существует, – смеется Шей.

– Они просто носят другие имена. Места, где те, кому больно, стараются забыться, а другие тянут из них силу, как вампиры, никуда не делись. Они пребудут и через сотню лет, и через двести, и даже когда Шестому Миру придет конец и наступит новая эпоха.

Шей перестает ходить по комнате, останавливается напротив Рэймонда.

– Твои постулаты слишком непоследовательны для отцовских наставлений…

В ее насмешливом голосе уже нет злости, но у Рэймонда Блэка становится такое лицо, будто она дала ему пощечину.

– Шей, – говорит он глухим голосом, – мы с тобой всегда обтекали все острые углы, как вода, но сейчас давай поговорим начистоту. Зачем я тебе? Эдвард Цанг мёртв. У меня теперь нет ни денег, ни власти, ни имени. Я просто бесполезный старик.

– Эдвард Цанг, может, и мертв, зато Рэймонд Блэк еще жив.

– Даже зная, что я сделал, ты спасла меня от Цянь Я…

– Я не спасала тебя, – прерывает его Шей. – Я просто… спасла всех.

– …Даже зная, что заставило меня заботиться о тебе и твоем брате, – упрямо продолжает Рэймонд, – ты не плюнула мне в лицо, а позвала к себе на этот корабль, на эту свою… “Калошу”… Почему?

Шей скрещивает руки на груди и обхватывает ладонями плечи, будто ей холодно.

– Рэймонд… Я же не Дункан. Это он верит, что любовь и забота просто сваливаются с неба, как подарок. Я всегда догадывалась, что ты заботишься о нас… даже не знаю, можно ли тут сказать «не бескорыстно»?

– Полагаю, лучше всего сказать как есть: заботой о вас я просто пытался заглушить вой своих демонов, – говорит Рэймонд, не отводя глаза.

– Так или иначе, даже не зная о Коулуне, Цянь Я и машине удачи, я догадывалась, что у тебя свои причины. Но, знаешь, это неважно. Что бы тобой ни двигало, ты был хорошим отцом. Если бы не ты, я бы давно уже лежала мертвая в канаве, или спилась и сторчалась, или воровала грошовые часы и торговала пиздой.

– Я просто научил тебя, что мозги можно продать дороже, чем пизду, – говорит Рэймонд с какой-то горечью.

– Думаю, и в том и в другом случае все зависит сугубо от покупателя, – говорит Шей с мрачной усмешкой. Рэймонд Блэк хмыкает и кивает:

– По крайней мере, ты научилась не продешевлять.

– Вот видишь? Мы с тобой всегда говорили на одном языке. Даже странно, что я не твоя родная дочь, – ухмыляется Шей. Ее смех снова напоминает поддельные туфли с ошибкой в названии бренда.

– Нет, Шей, это неправда… Знаешь, – говорит Рэймонд и словно сам удивляется своим словам, – ты непохожа на меня хотя бы потому, что я никогда не отважился бы бросить вызов Царице Тысячи Зубов. И я бы был горд, если бы ты действительно была моей дочерью.

– Да хватит уже. Ни к чему эта лирика. Если ты пытаешься извиниться за то, что ты меня не любил, не нужно. Я никогда и не просила твоей любви. Тем не менее, я тебе задолжала, и теперь возвращаю долг.

Рэймонд Блэк молчит, и вид у него еще более прибитый, чем в начале разговора.

– Я все же… не хотел бы… стеснять тебя, – наконец говорит он, глядя в сторону. – Думаю, мне было бы лучше жить… в каюте Дункана. Может быть, ты поговоришь с ним? Меня он не хочет видеть. Он, кажется, очень зол.

– Нет, Рэймонд, – говорит Шей с каким-то веселым отчаянием. – С Дунканом я говорить не буду. Если ты хочешь с ним помириться, сделай это сам, будь добр. Будет непросто. Он очень любил тебя, и для него узнать, что твоя забота была неискренней, было настоящим предательством. Но если ты постараешься, он простит. Ты же знаешь его.

Рэймонд улыбается с глубокой затаенной нежностью.

– Да. Дункан отходит так же быстро, как вспыхивает. Он добрый.

– И тебе не придется извиняться перед ним за фальшивую любовь, – как-то отстраненно говорит она, – потому что к нему ты действительно привязался, хоть вы и постоянно цапались. Не возражай, не надо. Ты любил Дункана, потому что он был не таким, как мы с тобой: добрым, и храбрым, и честным, и пылким… и не обходил острые углы. Поэтому помирись с ним, пожалуйста, вам обоим это нужно. Тебе необязательно делать это прямо сейчас. Как я уже сказала, я собираюсь в клуб, так что этой ночью каюта в твоем распоряжении…

Шей на прощание машет рукой и выходит, оставляя Рэймонда в одиночестве.

Тот сидит на койке ссутулившись и выглядит очень старым.

Шей оделась так, словно и в самом деле собралась куда-то – на ней платье, хотя не то чтобы какое-то особенно модное или нарядное – простое белое атласное платье на бретельках, мягко светящееся в полумраке коридоров, – но, покинув свою каюту, она не направляется к выходу из «Дырявой калоши». Сначала она идет в комнату с компьютером – конференц-зал, она же столовая. Усаживается перед монитором, клацает по клавишам, проверяя почту, потом подпирает голову ладонями, словно у нее болят глаза или голова, и просто сидит какое-то время неподвижно.

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя; искала я его и не нашла его…

Потом встает, подходит к лестнице, которая ведет в трюм и мастерскую Рактера, и начинает спускаться. На полдороге – на небольшой металлической площадке между палубами – останавливается, словно в нерешительности. Рактер с интересом ждет, что она будет делать, но проходит несколько минут, а Шей стоит все там же, не двигаясь, прислонившись голой смуглой спиной к стене.

Наконец он открывает переборку, ведущую в его мастерскую, и, глядя на Шей снизу вверх, интересуется:

– Вы чего-то хотели, дорогой друг?

– Ага, – говорит Шей с мрачным удовлетворением. – Я так и знала. Вы шпионите за мной. Вы как Большой Брат.

– Мне казалось, мы уже прояснили этот вопрос, – разводит он руками. – Когда в следующий раз запланируете какой-то личный разговор, заранее попросите меня отключить всю электронику в трюме, которая настроена на мою нервную систему.

– Я это учту, – говорит она, постаравшись вложить в голос побольше яда.

– И, предполагаю, вы ошиблись дверью, потому что у меня не завалялось ни стробоскопа с разноцветными огоньками, ни крэма, ни даже, как ни удивительно, водки.

– Вы просто ужасный человек, – в сердцах говорит Шей. – Я… мм… Вообще-то сначала я и правда собиралась куда-нибудь сходить выпить. Но потом передумала. Можно мне просто посидеть в вашей мастерской и посмотреть, как вы работаете? Простите. Это очень глупо. Но я не буду вам мешать.

– Я хоть раз запрещал вам находиться в моей мастерской?..

Рактер подает ей руку в рабочей перчатке, и она спускается в трюм. Садится прямо на пол у стены, обняв руками колени. Кощей выходит из темноты, постукивая конечностями о пол, и, толкнув Шей под локоть, будто пес, устраивается рядом.

– Если вам не хочется спать в одной каюте с вашим приемным отцом, у меня в кладовой, вон там за переборкой, есть футон и достаточно места. Если вас не смущает гудение машин, – предлагает он, сжалившись над ней. Но Шей отрицательно качает головой. Возясь с чертежами и инструментами, Рактер одновременно фиксирует постепенно замедляющийся пульс своей гостьи – когда она спускалась сюда, была взвинчена донельзя, но теперь успокоилась. Похоже, ей в самом деле нравится просто тут сидеть; нежно положив одну руку на «голову» Кощея, она молча и, кажется, с интересом наблюдает за работой Рактера.

– Что вы делаете?

– Дорабатываю генераторы нервного отклика.

– Для человека, лишенного эмоций, вы, кажется, чересчур ими озабочены, – проницательно замечает она.

– Зависит от того, что называть эмоциями, – говорит он, надвинув на глаза защитную маску, чтобы спаять вручную две детали. – Большинство их имеют вполне простую природу. Страх происходит из базовой потребности в безопасности. Любопытство – из желания повысить уровень комфорта своей жизни. Тому же служит и дружба и другие социальные контакты. И все это мне знакомо. Так что нельзя сказать, что у меня нет эмоций, я просто очень тщательно их анализирую.

– А что скажете про более сложные чувства? Скорбь? Стыд?.. Ладно, их тоже можно объяснить с точки зрения эволюции, – обрывает Шей сама себя. – А вот радость? Как насчет радости?

Рактер отвечает правду:

– Не знаю. Я говорил об этом с одним из психиатров. Еще давно, в детстве. Вместе мы пришли к выводу, что нет никакой объективной меры радости: можно измерить уровень серотонина, и все же нельзя залезть в голову к другому человеку и сравнить то, что чувствует он, с тем, что испытываешь ты. Поэтому надо просто довольствоваться тем, что есть.

– Дурак какой-то ваш психиатр, вот честно. Радость всегда узнаешь, – возражает Шей, и у нее такое странное лицо в этот момент – Рактер не сразу осознает, что впервые видит на нем тень жалости. – Стало быть, все же вам чего-то не хватает…

– Вы уже шутили на эту тему. Души.

– Да, точно. Знаете все эти истории про то, как кто-то продал душу? Может быть, ее можно и купить? – подмигивает Шей. – Из этого вышла бы хорошая сказка – купить душу… Хотя нет. Мне кажется, душу можно только отдать добровольно. Подарить.

– Подарить – это уж точно не про Гонконг, – улыбается Рактер. – Тут души режут на ходу, как подметки.

Смеются.

– Я не сильно мешаю? Может, я могла бы как-нибудь… – “Помочь” она не договаривает, сама поняв, насколько глупо это прозвучит. – Как-то порадовать вас? Хотя бы заварить вам чаю? Я знаю, какой вы любите.

Неизвестно, осознает она это или нет, но Шей пришла за поддержкой и участием, и при этом ей, как и всякому гордому человеку, неприятно выглядеть жалкой. Она хочет быть нужной. Но не возьмет в толк, чем могла бы пригодиться ему.

“А вы сами хотели бы что-нибудь взять у меня? Или у вас и так все есть?..”

– Или приготовить какую-нибудь еду, – говорит она беспомощно.

Рактер готов отказаться, но в последний момент передумывает.

– Вообще-то я действительно голоден. Да и вы сами, наверное, хотите есть…

– Да, – признается она. – Очень хочу.

– Знаете что… Я не откажусь от чая. Сделайте. А насчет еды – предлагаю поужинать в Шам Шуй По чуть-чуть попозже. Я скоро освобожусь.

Закончив то, что требовалось закончить как можно скорее, и взглянув на часы – это один из привычных человеческих жестов, которые должны успокаивать собеседника, сам он благодаря электронике и без часов знает, что с момента ее прихода прошло сорок минут – он откладывает инструменты в сторону, поворачивается к Шей и предлагает:

– Мне нужно купить там, в Шам Шуй По, кое-какие детали. И я знаю рядом кафе с неплохими димсамами. Полагаю, там даже есть соджу или другая выпивка. Хотите туда?

– На Аплиу-стрит, да? – оживляется Шей. – Хозяйкой там крошечная горбатая кореянка, которой лет сто. Там не готовят ничего, кроме димсамов. Хочу!

Вечер проходит вполне хорошо: Рактер находит на рынке Шам Шуй По почти всю электронику, которая ему нужна, кроме пары по-настоящему редких деталей, насчет которых изначально было понятно, что их лучше искать в Сети.

Шей долго кружит вокруг кибердеков, наконец с сомнением спрашивает у Рактера:

– Что тут самое лучшее? Вот этот… “Хайлендер”?

– Полагаю, Из0бель сказала бы, что да. Но с вашей манерой декинга я бы посоветовал десятый “Новатек”.

– А что не так с моей манерой? – настороженно спрашивает она. Ох уж этот ее вечный страх насмешек.

– Все с ней так. Вы стали декером не хуже Из0бель, но действуете в совершенно ином стиле.

Это не лесть; с тех дней, когда Шей взяла в руки свой первый дек, простенький “Ренраку”, очень многое успело измениться. Она задумчиво кивает – видимо, вспоминая моменты, когда они с Из0бель работали вместе, и запоздало осознавая, что способна на все то же, на что и гномка. И на гораздо большее – благодаря смелости, нешаблонности мышления, загадочному своему везению, в конце концов…

“Я ведь совершенно обычная. Я никогда не буду стрелять и драться так, как Дункан, я не такой хороший маг, как Гоббет, и мне далеко до Из0бель. Мне просто повезло…” – вспоминается ему.

И другое: “Я тогда как раз стала красивой старшеклассницей, у которой не было ни мозгов, ни талантов, ни смелости…”

Старый китаец упаковывает “Новатек”. Усмехнувшись, говорит на путунхуа:

– Нашел наконец подругу по себе?

– Это не то, чем кажется, – отвечает Рактер.

– Ну-ну. Говори что хочешь, а даже кто-то вроде тебя не может вечно быть один. Вы красивая пара.

После этого они идут есть димсамы. Шей, макая их в соевый соус, каким-то образом ухитряется живо болтать с хозяйкой-кореянкой, которая чередует ломаный кантонский с таким же косноязычным английским. Как ни странно, Шей не пьет ничего, кроме воды и сойкофе.

Когда кореянка намекает, что пора закругляться – время уже далеко за полночь – Рактер берет Шей под руку и вместо того, чтобы спуститься в метро, сворачивает с основных проспектов в узкие темные проулки, двигаясь на юго-восток, – Шей, как он и думал, прежде не бывала в этих местах, и любопытно крутит головой по сторонам.

– Куда вы меня ведете?

– Ну, возможно, я собираюсь найти какой-нибудь особенно темный и безлюдный двор и убить вас, – сообщает Рактер загробным голосом, – а затем разрезать тело на части, заспиртовать вашу милую голову и внимательно изучить мозг, чтобы сделать на его основе искусственный интеллект, который будет развлекать меня беседами в одинокие вечера.

(Не то чтобы он в самом деле об этом никогда не думал…).

– Идет, – довольно равнодушно говорит Шей, следуя за ним.

Уже поздно, и дремлющий район в самом деле на удивление темен и безлюден для города, который почти никогда не спит, – тишину нарушают лишь стрекот цикад, их с Шей шаги и постукивание стальных конечностей Кощея о брусчатку. Пахнет как всегда ночью в Гонконге: дождем – здесь почти всегда пахнет дождем, – мокрой листвой и землей, лавками народной медицины с горькими и пряными травяными настоями, какой-то едой – жареной рыбой, специями и прогорклым маслом.