Текст книги "Надвигается шторм (СИ)"

Автор книги: Анна Грэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

7. Несломленная

За мельтешением чёрных спин бойцов я ищу одну-единственную. Форма с лидерскими нашивками и бритый затылок мерещатся мне возле водительской кабины начальника автоколонны – я бросаюсь прокладывать себе дорогу тараном.  Орудие из меня упорное, но маленькое – бьюсь о чужие руки, плечи и спины, отталкиваюсь, как молекула в броуновском движении, уворачиваюсь от ящиков с боеприпасами и пропускаю плетущиеся к воротам серые джипы. Я спешу,  боюсь не успеть за ним.

– Почему я не еду? –  дёргаю Эрика за локоть; он удостаивает меня лишь взглядом через плечо и рубленой фразой сквозь зубы.

– Там полно своих медиков. Ты здесь нужнее.

– Неправда, – я не вижу поблизости никого из медперсонала, а сопровождать автоколонну должен хотя бы один полевой врач. Налицо грубое нарушение Устава, и я хочу разобраться, почему оно допущено.

– Дорога до Эрудиции очищена не полностью. Это может быть опасно. – Чушь собачья! Медикам, как и всем бойцам, положен элементарный защитный комплект против радиации плюс вакцина – этого у нас вполне достаточно. Опаснее было лазить по земле тогда в Дружелюбии под свист пуль в паре сантиметров от головы. Что, чёрт возьми, изменилось?!

– Но там мой отец! – почти кричу я, и сама пугаюсь того, что сказала. Мне становится душно, жар в груди нестерпим, и в уголках глаз щиплют колючие слёзы страха и злости. Он может быть ранен, напуган, захвачен повстанцами. Его может не оказаться в живых. Я просто не могу оставаться здесь.

Эрик бросает на зазевавшихся этой сценой Бесстрашных гневный взгляд – бойцы тут же суетливо разбегаются по своим делам; он больно и грубо  хватает меня за руку и отводит в сторону. Носки ботинок загребают сухую землю и мелкий гравий дороги, я едва не падаю, когда Лидер отбрасывает меня, как озверевшую мелкую шавку, спиной к боковине джипа, чтобы снова схватить за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Так, слушай сюда. Это приказ. Тебе ясно, блять, что это значит?! – я до боли кусаю губы, ответить мне нечего. Выйдя за двери моей квартиры, Эрик обратился в совершенно другого человека, и я не знаю, как вести себя с ним. Мегатонны гнева за свинцовой радужкой, надёжно прикрытые стальным холодом командирской собранности – ничего, из того что запомнила с прошлой ночи, за ней не осталось. Он держит дисциплину и каждого солдата, как на ниточке – от его цепкого взгляда не ускользает ни одно движение. У стоячего воротника я замечаю синюшный след собственных зубов, оставленный случайно – намерения пометить лидерскую шею у меня не было. Я не собираюсь пользоваться личными отношениями для достижения своих целей, и такой возможности нет – Эрик ясно дал понять, что это дохлый номер, да и есть ли для него в этих отношениях какая-то ценность? Сейчас я для него – рядовой боец, но его приказ оставить меня в тылу путает мне мысли.

– Садись в машину, – мимоходом бросает мне Макс и кивает на рядом стоящий джип, за руль которого Старший Лидер садится лично. Их с Эриком красноречивая и тяжелая перестрелка взглядами заканчивается поражением последнего – приказы старших по званию не обсуждаются. Кажется, Макс – единственный, у кого здесь ещё осталась совесть и капля сострадания.

Нервно тереблю в руках респиратор – двери в машине герметичны, датчик показывает, что радиационный фон снаружи почти в норме. Кругом оцепление, слышу, как Максу докладывают по рации о заложниках в главном корпусе лаборатории. Прайор требует выдать ей Джанин, иначе умрут люди.

– Не дождется, сучка мелкая, – зло плюётся Старший Лидер, едва  ступив на землю. – Сколько там заложников?

Засевшие наверху снайперы докладывают ему всё, что могут увидеть через узкие окна здания, я теряю нить доклада сразу же, как спрыгиваю с подножки джипа следом. В горле оседает едкая копоть, я вижу вереницу обугленных и разрушенных домов вдоль дороги, где остановилась автоколонна Бесстрашных. Я едва узнаю эту улицу. Ухоженные лужайки истоптаны, забросаны камнями и комьями грязи, вывороченные рамы и выбитые стёкла хрустят под ногами, я едва не кричу, когда узнаю свой собственный дом, с почерневшей, ссохшейся от высоких температур голубой краской на крыльце. Через забор – руины соседского коттеджа, напротив – глубокая взрывная воронка и груды бетона. Надеюсь, жильцы были в главном корпусе фракции, работали, как и положено в это время дня.

– Стоять! – слышу позади, но ноги сами несут меня через земляные канавы, изрытые колёсами грузовиков. Я ничего не вижу перед собой, кроме косой металлической двери в подпалинах, искажённой колотым, кривым стеклом слёз в уголках моих глаз. Я хочу распахнуть её и увидеть отца, который спускается ко мне с верхнего этажа, там, где у нас библиотека, оттуда, где он проводил каждый свой одинокий вечер после смерти матери. Я не знаю, кому молиться, чтобы он оказался жив.

– Стой, ёб твою мать! – я почти касаюсь дверной ручки, когда нестерпимая боль в бедре заставляет меня рухнуть лицом вперёд, словно меня косит очередь из автомата. Рот кривится в беззвучном крике, боль нестерпимая, мышцу распирает и жжёт накалённый, стальной прут арматуры. Неужели меня действительно подстрелили свои?

Я надышалась ядовитой дорожной пыли, я в ней с ног до головы, кашляю и стенаю, перекатываясь на бок. Боль резко отпускает, когда чьи-то руки поднимают меня, устанавливают на негнущиеся колени и вертят перед носом пустым дротиком с нейростимулятором, вынутым из моего бедра.

– А если там всё заминировано нахуй?! – Эрик кивает в сторону моего дома. – Мне тебя потом с пола соскребать?! Сказал же, блять, сиди в Яме.

Я опускаю глаза в пол, мне стыдно, и оправдываться нечем – я действительно могла наворотить дел. Каким-то непостижимым образом Эрик предугадал мой эмоциональный всплеск при виде разрухи, случившейся в месте, где я выросла, и потому приказал не брать меня в Эрудицию. Базовая военная подготовка, которую я прошла ещё в родной фракции, расставила чёткие приоритеты действий, из которых безоговорочное подчинение старшим является краеугольным камнем. Я это правило нарушила.

– Сначала сапёры, потом группа зачистки, потом я, а потом уже ты! – огрызается он напоследок.– В машину! Живо!

Эрик заталкивает меня в свою, молчаливо угрожает не спускать с меня глаз, а по приезде обещает раздать пиздюлей в одном ряду с малахольными неофитами, не сумевшими пройти пейзаж страха. Дальнейшие его витиеватые изобличения моей далеко не эрудитской тупости я предпочитаю не расслышать. Чёрт подери, я ведь действительно только мешаю здесь.

Колонна движется со скоростью улитки, лихачи проверяют перед собой каждый сантиметр почвы во избежание подрыва, непрерывно сканируют воздух и округу, ищут засаду. Домой мне удастся попасть в лучшем случае на обратном пути – отчёт сапёров об отсутствии в нём трупов и взрывчатки обнадёживает. Однако живых людей в нём не обнаружено тоже, и моё шаткое спокойствие перемножается на ноль.

– В какой лаборатории заложники? – спрашиваю я, перевесившись с пассажирского сиденья к водительскому.

– Н-46, – отвечает мне Лидер, отрываясь от переговоров по коммуникатору, щедро сдобренных нецензурщиной.

– Нет, – выдыхаю я, обнимаю себя за плечи, откинувшись на сиденье. Напряжение стальным канатом парализует моё тело, руки немеют, а страх неизвестности застревает в сухом горле, до боли давит глотку. Я не могу заставить лихачей отчитываться мне о каждой секунде своих перемещений, и дёргать Эрика за рукав, как маленькая, отрывая его от дел, не могу – в таком состоянии он способен приковать меня цепью к сиденью, чтобы не мельтешила перед глазами.  Я давлюсь горькой слюной, дышу и считаю про себя. Это та самая лаборатория, которой заведует Юджин, а мой отец – управляющий всего этого корпуса. Остаётся лишь ждать, только ждать завершения операции.

Эрик снова оказался прав – здесь есть, кому заняться ранеными. Меня не подпускают к центру боевых действий, вокруг корпуса лаборатории плотное кольцо оцепления, за которое выводят жертв беспредела повстанцев; к ним немедленно подбегают медики в синей униформе. Много пострадавших от ожогов, еще больше эрудитов находится в шоковом состоянии. Оживление в рядах лихачей и глухие хлопки выстрелов из здания, и медики синхронно припадают к земле. Эрик, скрываясь за ближайшей машиной, надевает бронежилет,  ловит автомат из рук взводного.

– Они стреляют в заложников, – прошелестела девчонка-Бесстрашная, припавшая с винтовкой к земле возле нас. Еще несколько лихачей рассредоточились возле наспех собранного лазарета, прикрывая нас и раненых.

Прислушиваюсь к каждому слову, каждому обрывку фразы, домысливая самые вероятные и фантастические пути развития ситуации, пугаюсь своих мыслей и больно щипаю себя за кожу на запястье. Мне нельзя расклеиваться, мне нельзя впадать в панику. Здесь Бесстрашные, здесь их целый батальон, но и среди повстанцев достаточно обученных бойцов, не прошедших в своё время инициацию, и дезертиров, поддержавших Прайор. Мне страшно все те сорок минут, что за бетонными стенами корпуса лаборатории идёт перестрелка.

Отступая, повстанцы методично уничтожили лучшие умы фракции, не успевшие вовремя спрятаться –  просто расплескали им мозги по белоснежным стенам коридоров, по кристально-чистым оконным стёклам, по светлому мрамору пола. Убогая сука Прайор знатно психанула.

Я ступаю по битому стеклу и гильзам, они с дребезгом рассыпаются подо мной, катятся в стороны, избегаю бордовых кровянистых масс и старательно не смотрю на пробитые черепа своих бывших коллег. Медики подбегают к каждому трупу, по инструкции проверяя наличие пульса у сонной артерии, горько качают головами – надежды в этом корпусе нет. В зале заседаний кричит и размахивает руками Метьюс в окружении своих заместителей и Лидеров Бесстрашия. Раньше зал был обнесён матовым стеклом, а сейчас гол и открыт для любопытствующих взглядов – белесые осколки, разбросанные вокруг, напоминают сугробы снега. Вижу среди них Эрика и чувствую облегчение; он злобно и сосредоточенно сверлит взглядом Джанин, которая буквально приседает от ярости и наверняка отчитывает их. Он жив. Странно, буквально час назад у меня не возникло мысли, что и он может пострадать в этой мясорубке, как любой живой человек, но сейчас у меня больно сжимается в грудине от одной лишь мысли об этом. Как бы я не сопротивлялась, Эрик перестал быть чужим для меня.

В освобождённой Н-46 я натыкаюсь на знакомую спину в строгом, идеально скроенном синем пиджаке. Юджин вертит в руках разбитую колбу с результатами его многолетних трудов. Он их так и не завершил.

– Лечь под Лидера Бесстрашных – весьма дальновидно. Я впечатлён, – бросает он мне из-за спины, и я застываю на пороге. – Не думал, что у тебя хватит ума, ты ведь еле вытянула тест.

Бьет по больному – в тесте на эмоциональную устойчивость мне едва хватило баллов, чтобы добраться до нижней отметки. Я ощущала себя посредственностью среди гениев. Мне всегда требовалось больше времени для изучения и усвоения материала, лишь упорный труд и работа над собой позволили мне достичь результатов. Но Юджин никогда в жизни не ставил мне это в вину, и тем более не выказывал своего превосходства. Или может, я просто не хотела замечать? Откуда только он всё узнал? Мне не было нужды афишировать свою мимолётную слабость, которая довела меня до измены.

– Ты что несёшь? Где мой отец?

–  Только из-за уважения к твоему отцу тебя не распределили в санитарки, – хмыкает он, разворачивает ко мне злое лицо. Отступаю на шаг назад. Никогда не думала, что человек в одночасье может стать мне настолько отвратительным. – У нас был неравный союз, Камилла. Почти десять лет я рисковал своей репутацией ради тебя, а ты так мне отплатила.

– И зачем ты извёл на меня столько драгоценного времени? – кусаю губы, чтобы не выдать слёз. Мне больно, я в ярости, всю моё чёртову логику смывает эмоциональная буря, да, та самая буря, что не дала мне закончить инициацию на высших строчках таблицы. Моё волнение перед тестом вымело из головы половину необходимых  знаний.

– На этот вопрос у меня нет логического объяснения, Камилла, – не могу сдержать злой усмешки, этот робот в свойственной ему презрительной манере намекает, что у него тоже есть чувства. – Кстати твой отец больше не управляющий, я написал докладную на Метьюс. Он слишком поддался горю после смерти жены и не способен больше заниматься управленческой деятельностью.

– Хочешь сказать, на его месте теперь ты? – меня осеняет догадка. К этой должности он прокладывал долгий и трудный путь через голову отца, а я была лишь неплохим дополнением к его монотонным будням. Я так завидовала его выдержке и самоконтролю, однако, недооценивала. За высокомерной маской эрудита оказался неплохой стратег с мелкой, гнилой душонкой.

Он утвердительно кивает головой, сложив на груди тощие, узловатые руки.

– А ты, видимо,  предпочитаешь разрисованных обезьян с автоматами наперевес.

– Да, – хочу сделать ему больно, хочу унизить так же, как и он меня, – Лучше, чем заумные мудаки, у которых самомнение до небес, а член с мизинец.

Где-то на краю сознания понимаю, что могу получить за это по лицу.

Получаю.

Меня в жизни никто не бил. В ужасе держусь за горящую щёку, волосы сетью липнут к мокрому от слёз лицу, я не могу разглядеть за ними перекошенного яростью лица Юджина. Я почти не вижу, как он оказывается на полу, стонет, держась за ушибленный об металлический ящик затылок. Его закрывает от меня широкая спина, упакованная в лидерскую форму лихачей.

– Не подходи к ней. Даже не дыши возле неё!

Главный корпус фракции без стеклянных стен и перегородок похож теперь на огромное футбольное поле – эту унизительную сцену видел не только Эрик, но вмешаться предпочёл именно он. Лидер тащит его за шиворот и бросает, как щенка, на груду бетонного мусора, поднимает за воротник и прописывает крепкий удар в челюсть. Оцепенение, наконец, сходит с меня, когда я вижу тонкую струйку крови, стекающую по лицу моего бывшего теперь жениха.

– Пожалуйста, перестань. Он всё понял! – я висну на лидерском локте, занесенном для нового удара. Ещё секунду назад я могла бы злорадствовать, но мысль о  том, что я, как ближайший к пострадавшему медик, обязана буду оказать Юджину первую помощь, приводит меня в уныние. Хочу уйти и больше никогда не видеть это мерзкое лицо.

Эрик разжимает кулак, Юджин бездушной кучей валиться на пол, пытается отползти подальше от суровых, военных берцев. Он молчит, лишь громко дышит и чертыхается сквозь зубы – после объединения наших фракций Лидер Бесстрашия теперь и его Лидер тоже. Эрик берёт меня за подбородок двумя пальцами, придирчиво осматривает моё лицо.

– Всё нормально, только гордость задета, – я шмыгаю носом, храбрюсь и прячу глаза в пол, в стороны, наверх. Не хочу, чтобы он и вся собравшаяся в здании толпа знали, как мне больно. Они и так видели достаточно.

– За мной, – он отпускает меня, разворачивается и уходит вглубь коридора, пока я мешкаю и пытаюсь взять себя в руки. –  Я нашёл твоего отца.

Он стоит с подвязанной рукой среди напуганных эрудитов, растерянный и одинокий. Кажется, за те недели, что я провела в Бесстрашии, он постарел ещё на десяток лет. Спина ссутулилась, и на голове прибавилось седых волос; у меня не вышло отослать ему больше, чем пару сухих весточек о том, что я добралась и устроилась – я сразу же попала в гущу военных действий. Отец видит меня издалека, и глаза его светлеют, а я больше не могу сдерживать слёз.

– Эрик, пожалуйста, можно мне остаться на пару дней? – я знаю, что фракция в ближайшее время будет полна лихачей, нужно разгребать завалы и искать горячие следы, да и молния не ударяет дважды в одно место; здесь должно быть относительно безопасно. Я не могу сейчас оставить отца. – Всего лишь на пару дней, умоляю.

Слёзы кусают мне щёки, а на скуле завтра непременно будет синяк, я перемазана в пыли и грязи, и вид мой наверняка настолько жалок, что сердце Лидера, каким бы суровым оно не было, обязано дрогнуть.

– Завтра, – нехотя отвечает он. – Завтра уедешь с сапёрной бригадой.

Один день. Всего лишь один день.

Наверное, я ударилась головой или снова подверглась панической атаке – перед тем, как развернуться и уйти прочь, Эрик долго смотрит мне в глаза, а за серо-стальной радужкой мне чудится странная нежность.

8. Неспокойная

–Ты знаешь, Кэм, я не виню Юджина. В его словах есть логика.

Отец поднимает книги, рухнувшие с полок от взрывной волны, звенит осколками забытых на журнальном столике чашек. На них намертво засохли остатки чернейшего кофе – дом отец запустил, также как и свою жизнь под откос.

– Действительно, я не вполне соответствую той должности, которую занимал. Повторное тестирование показало…

– Перестань, пап! Он первостатейный говнюк, и тебе не хуже меня это известно!

Нас допустили за периметр только к ночи, когда сапёры обыскали в доме каждую щель в поисках взрывчатых веществ – пару таких «подарков» они обнаружили в крайнем доме по соседней улице. Я стою на террасе, обнесённой стеклом от пола до потолка – не понимаю, каким чудом оно уцелело. Наверняка закалённое, но это не то, что мне сейчас хочется обсуждать.

 Двери распахнуты, в доме пахнет гарью, тусклый, бледно-розовый рассвет наползает на горизонт, едва продираясь сквозь нависший над фракцией смог; погода не балует – на улице душно и полный штиль. По пыльным улицам проезжают грузовики Бесстрашных. Бойцы сидят в кузовах, свесив ноги. Изредка машины притормаживают, лихачи перекидываются какими-то фразами – мне отсюда не слышно, и разъезжаются по своим, мне не ведомым делам. Мы почти не спали, в голове у меня мутно, а взгляд не способен концентрироваться –  перед глазами рябь, будто я снова близорука и забыла надеть очки.

Я, словно не здесь. Разум блуждает отдельно от тела, плывёт над дымящимся Чикаго, туда, где поутру прохладно и воздух пахнет свежестью. Я дома, но сейчас дом – лишь отголоски памяти и доброго, безопасного детства, которое закончилось внезапно и пинком под зад выбросило меня во взрослую жизнь. Мама умерла накануне инициации, отец отдалился, и тогда же я подружилась с Юджином, единственным, кто, казалось, подставил мне тогда плечо. С мёртвыми у нас прощаются быстро и просто – крематорий, пометка в базе и крошечная табличка для семьи покойного.

– Ты похожа на мать,  – отец смеётся в глубине комнаты. Его смех полон горечи. –  В такие моменты ей тоже не хватало здравого смысла. И сквернословила она так же. Смешная она была. Я любил её такой, какая она есть,  – он снова уходит в воспоминания; иду назад, хочу вернуть его в настоящее.

– Давай кофе выпьем? – вряд ли у него есть что-то кроме кофейных зёрен и воды, завтракает и обедает он  в столовой лаборатории, если только не забывает о том, что нужно есть каждый день.

В комнатах царит аскетизм Отречения и рационализм Эрудитов – никаких картин и фотографий, белый, стальной и тёмно-коричневый – цвет камня и песка; интерьер максимально эргономичен, только необходимое, без лишнего декора, но в доме всегда было много зеркал. Мама, ещё будучи в Отречении, с детства ненавидела правило о том, что нельзя много смотреть на себя.

– Ты знаешь, Кэм, у тебя теперь другие глаза. Будто светятся, понимаешь?

Бросаю взгляд в одно из них. Не вижу ничего, кроме серой, как старая бумага, кожи и ввалившихся щёк.

– Новая работа тебя встряхнула? Или, может, ты влюбилась?

Нет, папа, просто твоя дочь последнее время очень и очень плохо себя вела.  Мы никогда не разговаривали о таких вещах, не стоит и начинать; видимо, моё обновлённое состояние стало слишком заметно – Эрик здорово встряхнул меня, либо отец с возрастом стал внимательнее.

Я не находила времени задуматься о том, что происходит между ним и мной, и не думаю, что в таких условиях в этом есть смысл. Меня искренне тянет к нему; он, словно магнит – несмотря на суровость характера, он располагает к себе людей, умеет повести их за собой, устроить головомойку и поощрить в нужный момент, как и положено настоящему Лидеру. Я слышала, что некоторые вспоминают времена Фора и его более щадящие методы работы с новобранцами, но я не уверена, что в военное время они пришлись бы кстати. Лихачи – народ без головы, им нужна твёрдая руки, а не жилетка.

– В глубине души я рад, что вы разошлись, –  неожиданно подводит отец. Я отставляю чашку и внимательно смотрю на него. – Юджин никогда бы не понял тебя.

Мой закономерный вопрос, отчего отец не сказал мне это раньше, прерывает настойчивый, глухой бас автомобильного клаксона. Через пыльное оконное стекло вижу серый внедорожник лихачей, припаркованный передними колёсами на лужайке и без того изуродованной. До моего отъезда ещё пара часов, сапёры работают в главном здании Эрудиции, проверяют каждый болтик, на который может случайно ступить нога Джанин Метьюс. Я весьма удивляюсь, когда с водительского сиденья сходит Лидер собственной персоной, красноречиво стучит пальцем по запястью, намекая, что пора выдвигаться. Слишком большая честь рядовому медику.

– Ну, что ж, очевидно, не плохой выбор, – отец понимает эту двусмысленную ситуацию именно так, заставляя меня обернуться к нему и подобрать челюсть.

– Вряд ли это то, о чём ты думаешь, папа, – я сурово одёргиваю его, он лишь пожимает плечами, будто не слышит меня.

– Хотя, по старым правилам союз с представителем другой фракции невозможен, но чисто технически мы ведь теперь едины? – Одно из двух, либо отец действительно не в порядке, либо видит больше и дальше, чем я. Ни тот, ни другой вариант не сулит мне спокойствия в ближайшем будущем.

Выхожу на улицу, Эрик коротко кивает моему отцу; слышу, как за мной закрывается дверь. Папин силуэт слабо виден в мутном прямоугольнике окна, и сердце у меня снова гулко бьётся о клетку рёбер – я снова оставляю его одного.

– Что-то на бригаду сапёров не похоже, – я прикладываю руку ко лбу.

Мне больно смотреть на Эрика. За его спиной разгорается огненное солнце, царапает мне глаза, и он сам, словно в дурном мареве оранжевой дымки, а  за его плечами полыхает пожар, который вот-вот поглотит и меня.

– А я тебе что, рожей не вышел? – слышу в его тоне беззлобную подколку. – Бойцы задержатся до вечера, а у меня здесь дела. Садись, давай.

До первого блокпоста мы едем молча. Тишина меня не напрягает, но в воздухе наэлектризованным полем висит недосказанность. За последние сутки в моей жизни произошло слишком много, и катализатором этих перемен по иронии судьбы стал Эрик. Он, как отравленный штормом воздух, окружает меня со всех сторон, не давая шанса найти укрытие и переждать бурю в безопасности. И сейчас он рядом, плотно сжимает кожаную оплётку руля, внимательно смотрит на дорогу, и наверняка не представляет, что перевернул мою налаженную жизнь с ног на голову просто одним своим существованием. В его присутствии моя способность рационально мыслить обращается в ничто,  а я становлюсь маленькой, несмелой девочкой, которой так хочется спрятаться от этой проклятой войны за широкой, сильной спиной.

Эрик оставляет машину возле крайнего блокпоста и молча выходит на улицу, не глуша мотора. Изуродованная взрывчаткой местность смутно мне знакома, я выхожу следом, зачем-то плетусь за ним, попутно уточняю у дежурных, нет ли здесь раненых. Пока Эрик принимает очередной доклад, осматриваюсь. Кажется, я начинаю привыкать к разрухе – сердце уже болезненно не ёкает при виде изрытой земли и асфальта, поднятого над ней вскрывшимся нарывом. Недалеко отсюда белеет здание школы; оно осталось нетронутым – повстанцы ещё не потеряли человеческий облик, чтобы подвергать риску жизни ни в чём неповинных  детей.

Я помню тот высокий клён с обугленным стволом в три обхвата моих рук. На обломанном сучке, до которого я тогда не могла дотянуться, однажды висели мои очки, будто на чьём-то щербатом носу. Весело тогда было всем, кроме меня. Особенно будущему Лидеру.

Подхожу к нему со спины, хочу припомнить ему этот эпизод, открываю рот, но не могу произнести ни звука. Эрик рассеянно толкает носком сапога расколотую напополам табличку с фамилией «Колтер», неосознанно складывая из неё целую. Здесь был дом его родителей, но сейчас на этом месте лишь чёрный, змеистый чад и обломки.

– Я здесь лет десять не был…

– Ты видел их? Они в порядке? – я ныряю ему под руку, пытаюсь заглянуть в глаза. В них призрачно и пусто, я могу лишь представить, что он чувствует, глядя на обуглившиеся останки его воспоминаний.

– Нет. Я не видел их ни в дни посещений, ни после. Почему это должно меня волновать?!

 Эрик бросает на меня колючий взгляд и отворачивается, демонстрируя  идеально прямую осанку и широкий разворот плеч – понимаю, что откровенничать на эту тему он не намерен. Я наслышана о том, что единственный сын поставлял Колтерам неприятности целыми вагонами, и отношения в их семье были так себе, но я не догадывалась, насколько всё сложно.

– Иди в машину.

Лезть в душу не в моих правилах, я прикусываю кончик языка, подчиняюсь. Несмотря на его резкое заявление, я разведаю местонахождение его семьи по своим каналам, и пусть не ему, но мне так будет спокойнее. Я давно ничего не слышала о них.

Едва касаюсь ручки пассажирской двери, как меня ощутимо толкают плечом, будто случайно, оттесняя подальше. Девчонка-лихачка перекрывает мне путь, ставит ногу на подножку лидерского джипа, поправляет шнуровку берцев.

– Ты только не обольщайся, – швыряет она через плечо. Вижу узорную сеть татуировок от виска через скулу до подбородка, узнаю в ней Лори – диспетчера и по совместительству инструктора неофитов.

– Что?

– Ты всего лишь очередная лидерская соска. Это ненадолго.

– Не понимаю, о чём речь, –  отлично понимаю, о чём речь. Я плотнее сжимаю на груди руки, а зубы стискиваю до крошева эмали; внутри поднимается горячая волна протеста и возмущения. Кто она вообще такая, какое право имеет вешать на меня подобные ярлыки?!

– Да брось! – Лори выпрямляется и подходит ко мне непозволительно близко, придирчиво осматривает с ног до головы. Она гораздо выше меня ростом и мышечной массы в её вышколенном тренировками теле намного больше, чем в моём; она явно выставляет напоказ своё превосходство в силе. – Позавчера твои вопли не слышал только глухой. В следующий раз притворись, что тебя нет дома, иначе одним проёбом перед женишком ты не отделаешься.

Меня бросает в жар, я едва успеваю открыть рот, как её сдувает из моего личного пространства, будто сквозняком. Странно, имея такие серьёзные претензии на Лидера, Лори избегает попадаться ему на глаза.

– Залезай, – Эрик появляется из-за спины, открывает дверь и подаёт мне руку, хотя я прекрасно могу сделать это сама.

Мне не хочется разговаривать – липкое послевкусие после беседы с Бесстрашной оседает на языке горечью. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что такой мужчина, как Эрик, просто не может жить отшельником. До моего перехода в Бесстрашие у него однозначно были женщины, и скорее всего, много женщин, но я ни разу не видела его вместе с Лори.

Мне тяжело разбираться в этих кипящих страстях. Эрудиты – народ весьма прямолинейный, скупой на эмоции, и подобных прецедентов на моей памяти не было. Если кто-то из наших выбирал себе пару, то на других просто не хватало ни временных, ни эмоциональных ресурсов. Здесь же всё иначе. Бесстрашные живут одним днём, стремясь испробовать и пережить максимум ощущений – пьют в три глотки, трахаются до потери сознания, вдвоём, втроём, впятером, испытывают себя на прочность, нелепо рискуя жизнями ради адреналина. Всего и много, до пресыщения, до блевоты – ведь никто из них не знает, когда закончится его жизнь. Я понимаю это умом, но меж лопатками мерзко грызёт – совесть то или ревность, мне не ясно. В конце концов, за разрыв с Юджином я могу её даже поблагодарить.

Если бы я знала, что Эрик занят, я бы ни за что не позволила ему того, что позволила. Или я снова лгу сама себе?

– Ты на Стене была когда-нибудь? – мы выезжаем за условную границу фракции, когда Лидер вытряхивает меня из состояния транса совершенно неожиданным вопросом.

– Нет, конечно! – никогда не возникало такого желания, да и кто бы меня допустил? Охрана периметра и подступов к этому стратегическому объекту целиком в компетенции Лихачей, нашим там делать уверенно нечего, а жажда приключений как-то не вяжется с идеально выглаженными синими костюмами.

Эрик довольно хмыкает и разворачивает машину в совершенно противоположную от Бесстрашия сторону.

Я дважды спрашиваю, куда и зачем мы едем, и дважды Лидер лишь хищно скалится мне в ответ. Немного нервничаю – никак не могу привыкнуть к резким переменам в планах, которыми Эрик так часто грешит.

Он сворачивает на широкую, укатанную грунтовку, и я вижу прямо перед собой исполинское, пугающее великолепие двухсотлетнего сооружения наших предков. Стена неумолимо приближается с каждой милей, я нагибаюсь над приборкой – мне не хватает взгляда, чтобы её охватить. Как часто Джанин говорила о ней в своих вдохновенных речах, но я ни разу не видела её так близко. Стена казалась мне чем-то призрачным, вечным, мерцающим издали символом защиты и стабильности, а сейчас я могу дотянуться рукой до её измытого дождём бетонного основания.

Эрик бросает машину у поста и кивком головы зовёт меня за собой. Я иду через укрытый брезентом навес к ржавому, жестяному трапу высотой метров в десять, ведущему наверх, к ячейкам перекрытий и бетонных колонн, устремленных в самое небо. Конструкция напоминает мне огромный, железобетонный улей, с хитрым переплетением лестниц, у которых  в некоторых местах отсутствуют ступени и даже целые пролёты – дожди и радиация сожрали металл подчистую. Гигантские, рыжие ворота коррозия припаяла друг к другу намертво – вряд ли в последние лет сто кто-то горел желанием выйти за пределы Чикаго.

– Я однажды на спор залез на самый верх, – хвастается Лидер у меня за спиной. – Ещё неофитом был.

Я оборачиваюсь, чтобы покрутить у виска, но Эрик жестом руки, нарочито по-джентельменски, приглашает меня взойти на на ржавые подмостки первой. Не скрою, мне любопытно, что там, за Стеной, но этот механизм, по которому лихо скачут патрульные, вспугнутые внезапным появлением Лидера, не внушает мне доверия. Кажется, в этой дурной фракции я испытала всё, что только можно и нельзя, осталось только героически свернуть себе шею.

– Ладно, – я крепко хватаюсь за перила, осторожно перешагиваю три ступеньки, понимаю, что на мне надета проклятая синяя юбка. Бессознательно хватаюсь за подол, удерживаю его на месте – резкий порыв ветра холодит мне бёдра и открывает вид не совсем приличный.

– И чего я там не видел?

 Эрик стоит на два шага ниже меня, полностью отсекая мне путь назад, нахально гнёт бровь, едко ухмыляется одним уголком губ. Прячу усмешку в вороте пиджака – в нашем случае ремарка вполне логичная, зато буду падать – поймает. Я надеюсь.