Текст книги "Надвигается шторм (СИ)"

Автор книги: Анна Грэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Надвигается шторм
Анна Грэм

Пролог

У меня дрожат руки. Меня крепко держат за локоть, ведут к грузовику Бесстрашия, и мне кажется, что я сейчас потеряю сознание. Позади гремят каталки, и шепчется между собой ночная смена. Медсёстры недовольны, что рабочий день теперь «резиновый», что людей не хватает, что «будь проклята эта чёртова война» и «как всё надоело». Я не сплю вторые сутки, потому что мой сменщик был ранен на передовой, и мне всё надоело тоже.

Закольцованное видеосообщение Джанин Метьюс на боковине джипа оглушает меня. Я слышу её речь урывками, потому что Лихачи всегда кошмарно громкие, а задние двери машины расшатаны и скрипят прямо по нервам. Бесстрашные выгружают своих раненых. Отлипаю от дверцы, бегло осматриваю прибывших. Есть тяжелые.

«… объединенное восстание афракционеров. Единогласным решением совета во всех пяти фракциях введено военное положение. Каждый член фракции, достигший шестнадцати лет, обязан пройти упрощенную военную подготовку в Бесстрашии, по результатам которой он может вернуться в свою фракцию или продолжить обучение, а затем вступить в ряды защитников города».

Меня это уже не касается. Мне давно не шестнадцать и свой выбор в пользу родной Эрудиции я сделала десять лет назад.

«Все медицинские работники становятся военнообязанными».

Это относится ко мне напрямую. Я практикующий врач,  моя квалификация весьма высока, и ночные дежурства мне не положены, но у нас не хватает людей. Мирное время закончилось. Отречение превратилось в резервацию, их Лидера, Маркуса Итона, подозревают в связях с повстанцами и сокрытии дивергентов. Искренность и  Дружелюбие до последнего оставались нейтральными, но вынуждены были согласиться с условиями Метьюс в связи с реальной угрозой нападения объединенного восстания афракционеров во главе с младшим Итоном и Прайор. Совет теперь возглавляют объединенные фракции Эрудиции и Бесстрашия, и Лихачи теперь ходят здесь, как у себя дома. Никому это не нравится. Даже стены теперь кажутся не такими белоснежными, как раньше, словно Бесстрашные приносят с собой дорожную пыль, табачный пепел и порох, оставляя на них несмываемый, мазутный осадок.

– Кэм, здесь нужна кровь для переливания. Четвёртая положительная, – голосит сестра, тыча пальцем в мертвенно-белой перчатке на парня, одетого в грязное тряпьё. Наверняка, кто-то из повстанцев. Зачем его приволокли только?

– Это пленный. Завтра он должен дать показания.

Я вздрагиваю. Чуть не уснула стоя, как лошадь в Дружелюбии. Если я сегодня не лягу, никакой фенамин мой организм уже не заведёт. Оборачиваюсь на командный голос, вижу прямо перед собой чужую шею, белую в свете уличного флюорисцента, с контрастно-чёрными рядами татуировок – отличительным знаком Лидеров Бесстрашия. Он здоровенный, приходится задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Я не уверена, что он вообще очухается.

– Вы ж там умники сидите. Придумаете что-нибудь.

Мне хочется кричать, плакать и биться головой о боковое стекло. У меня низкий порог эмоциональной чувствительности, на тестах мне говорили, что виноваты материнские гены отречённой, но я просто не знаю, как реагировать иначе. Я устала. Я просто устала.

– Вы Бесстрашные или безмозглые?! Мне ему обряд воскрешения провести?! Танец с бубном изобразить?!

Меня колотит, моё змеиное  шипение летит ему в чёрную спину, когда он ступает на подножку грузовика, почти скрываясь в водительской кабине. Мне хочется прикусить себе язык, когда Бесстрашный спрыгивает обратно и медленно, растягивая шаги, движется ко мне. Скуластое, злое лицо, сжатые челюсти и две бусины над правой бровью, с презрением ползущей наверх. Узкий проход между машиной и блочной стеной он полностью закрывает собой, отступать некуда, позади каталки с ранеными, и мне не хочется оказаться на одной из них – судя по его габаритам он шутя может свернуть из моих костей нехитрое оригами.

Бесстрашных у нас не любят. Мне кажется, их не любят нигде. Наглые, развязные, грубые, ведут себя, как чёртовы завоеватели, а об их пьяных оргиях вообще слагают легенды. У нас объявлен негласный комендантский час – Эрудитки боятся выходить вечерами из своих квартир. Не знаю, что лучше –  попасться неадекватной компании патрульных или голодной стае изгоев-повстанцев? Мне кажется, всё одно.

Я ожидаю чего угодно, когда между нами остаётся меньше дюйма, но он лишь едва склоняется ко мне и пристально рассматривает моё лицо, будто ищет знакомые черты или запоминает что-то, мне неведомое. Руки дрожат ещё сильнее, меня штормит и дышу я поверхностно так, что голова начинает кружиться от недостатка кислорода. Я вспоминаю, что в последний раз ела вчера, а когда было это вчера, помню смутно. Молчаливая пытка неопределённостью длится недолго, и заканчивается неожиданно – Лидер расправляет плечи и уходит, оставив меня наедине со своей паникой.

– Завтра в десять. Я приеду за ним, – бросает он мне напоследок и с грохотом захлопывает за собой дверь. Автоколонна Бесстрашных взрывает снопы пыли, оглушает рёвом двигателей, травит выхлопным дымом и скрывается за воротами фракции, оставляя после себя гулкое эхо и запах горючего. В моей голове всё ещё гремит тревожный набат, я прислоняюсь лопатками к прохладному бетону и всеми силами стараюсь не съехать вниз. Нервное напряжение последних недель рушится на меня селевым потоком, подло бьёт под колени, я вижу, как гаснет передо мной звёздная ночь и чьё-то лицо, которое безуспешно пытается докричаться до меня.

1. Неспящая

«Отцы-основатели не просто так разделили нас на фракции. Каждая фракция играет ключевую роль в поддержании порядка, и гармония, которую мы так усердно добивались, находится под угрозой из-за неорганизованной толпы, называющей себя Объединённым восстанием афракционеров. Не способные соответствовать системе, они стремятся её разрушить, создать хаос, развязать войну, тем самым стерев остатки человечества, каждого из вас, с лица земли! Мы – последняя надежда. Сохранение мира теперь не просто идеал, это наша святая обязанность, и мы все должны выступить против нашего врага. Единогласным решением совета во всех пяти фракциях введено военное положение. Каждый член фракции, достигший шестнадцати лет…»

Мне кажется, что жёсткий, колючий голос Джанин звучит у меня в голове. Я выучила эту речь наизусть, и подними меня среди ночи, я воспроизведу её без запинки. Открываю глаза и обнаруживаю себя в палате, с отличием лишь в том, что пациент здесь теперь я; во рту горчит, в голове муть, слева на стойке капельницы висит полупустой прозрачный пакет с сывороткой быстрого восстановления. Скоро буду скакать, как новенькая, однако лет через десять моя печень не скажет мне за это спасибо. Передо мной Юджин, заведующий лабораторией этажом ниже, стоит, скрестив на груди руки, и хмуро изучает меня. Я не знаю, как его для себя обозначить – бывший, нынешний или вялотекущий, мы считаемся парой лет с семнадцати, но я не чувствую к нему ничего, кроме привычки. Старый чемодан без ручки. Бесполезный, но выбросить рука не поднимается, и жаль расстраивать отца. Он свято убеждён, что с ним меня ждёт хорошее будущее.

Юджин был моим первым и единственным. Но ничего из того, о чём девчонки восторженно шепчутся по углам, у меня с ним не случалось; я не была влюблена, не пылала страстью, не испытывала сумасшедших восторгов, позже научилась импровизировать, а со временем вся эта симуляция порядком меня достала. Мне не нужен ни мужчина, ни муж, наверное, со мной что-то не так, но я смирилась с текущим состоянием вещей, тем более в условиях осадного положения, где любое будущее, перспективное оно или нет, находится под угрозой. Я благодарна, что он не лезет ко мне с вопросами и выяснением статуса наших отношений.

– Ты вчера упала в обморок на дежурстве, – он пытается меня отчитывать.

– Выключи, умоляю, – киваю на волноприёмник, где светится и вещает голограмма Джанин, в тайне надеясь, что Юджин «выключится» сам и не будет создавать мне лишних звуковых помех. И без него тошно.

– Я просил тебя относиться к себе снисходительнее. Ты не машина, – он касается сенсорной кнопки,  и голубое, дрожащее изображение сворачивается в крохотную точку. – У каждого есть предел возможностей…

– Пожалуйста, – я выставляю вперёд ладонь, жестом прошу его замолчать. Он в чём-то прав, я иногда не знаю меры, но разве преданность делу не одно из главных достоинств Эрудита? Да и куда мне ещё тратить себя? – Сколько времени?

– Почти десять.

– Чёрт! – я провалялась всю смену, а обещание-угроза Лидера лихачей не рассеется, как мой больной, лекарственный сон. Ходят слухи, что своих проштрафившихся членов они скидывают в пропасть, и те, кто не разбился насмерть, стонут там сутками, пока не замолкают навечно. Я уверена, это фантазии напуганных неофитов, не более, но по спине ползёт мерзкий холодок, заставляя меня обжигать босые ноги о голый каменный пол.

Хватаю планшет; отчёт о состоянии вчерашних раненых не обновлялся пять с половиной часов, и я понятия не имею, что с этим чёртовым изгоем. Устраивать разносы бесполезно, ребята уже забыли, что такое нормальный график. Вооруженные столкновения идут без остановок уже две недели. Пропавшие, раненые, убитые – бесконечный конвейер; мне некогда остановиться и подумать о том, что происходит. Мы боялись, что война, превратившая планету в ядерную пустыню, вернётся. Мы – люди, которые отчаянно хотят прожить свою жизнь в тепле и покое, это нормальное человеческое желание, стыдиться здесь нечего, и я не понимаю это Восстание. Система имеет свои недостатки, но многим из нас гораздо страшнее сталкиваться с неизвестностью.

– И куда ты? – Я скидываю на пол больничную рубашку, ничуть не стесняясь своей наготы, хлопаю дверцами полок, ищу свою одежду.

– В интенсивную терапию, – отвечаю, будто не понимая истинной подоплёки его вопроса. Отлынивать от работы положенные трое суток я не собираюсь. У нас технологии, стратегия, профессиональные бойцы, когда-нибудь мы переломим ситуацию, и всё это, наконец, закончится, но пока нужно работать, и работать много.

Не слышу, что бормочет мне вслед Юджин. Что бы ни происходило, его голос всегда единой интонации, ровный, чуть высокий, чёткий, как из динамика. Идеальный Эрудит, идеальный продукт с высшими тестовыми баллами, робот с задавленными эмоциями, я не понимаю, почему он всё ещё не теряет надежды на нас. Наверное, тоже привык.

Я несусь по коридору, застегивая на ходу медицинский халат, в ногах безуспешно путается пояс, и я не сразу поднимаю глаза. Прямо по курсу – свора лихачей, шесть человек, среди которых я вижу того, вчерашнего Лидера с широким, злым лицом. Он рычит что-то в закрепленное на запястье средство связи, а я выуживаю из кармана маску и быстро цепляю на лицо. Иду мимо, жмусь к стене, прячу глаза в пол, надеясь, он меня не узнает. Справлюсь о состоянии пленного и вышлю к нему с отчётом кого-нибудь из сестёр.

Он меня пугает. Я взрослый человек, но мне хочется втянуть голову в плечи и съёжится в комочек, как нашкодившая пятилетка. Прикладываю карту доступа к электронному замку, бросаю на него быстрый взгляд. Он не выше и не крупнее своих людей, но его необъяснимая внутренняя мощь заставляет окружающих склонять перед ним головы на уровне инстинкта. Альфа стаи, а так же самоуверенный грубиян и солдафон, я не привыкла общаться с такими. Я избегаю лихачей из отрядов, охраняющих периметр фракции; каждый из них считает своим долгом навязать своё бесценное общество, разумеется, в неформальной обстановке. Никто не контролирует их поведение, Джанин занята более глобальными вопросами, а больше повлиять здесь на них некому. Боюсь, что такими темпами порядки Бесстрашия всецело установятся и у нас.

– Мне нужно, чтобы эта тварь заговорила, – слышу у себя за спиной и снова вздрагиваю. Лидер Бесстрашных вошёл следом за мной, видимо, замок не успел сработать, либо Метьюс открыла ему полный доступ ко всем отделениям фракции.

Я смотрю на безжизненно-бледное, с синюшными следами побоев лицо афракционера, оцениваю показатели приборов и сомневаюсь, что при прочих равных он вообще очнётся, тем более, сегодня.

– Не думаю, что это возможно, – о самых негуманных способах я стараюсь не думать. Юджин сделал бы это, не глядя, а я чувствую, как мерзко колет совесть, ведь передо мной лежит живой человек. Матери давно нет, но её Отречение во мне еще живо.

– Жаль бедняжку-изгоя? – этот вкрадчивый, полный яда голос обжигает мне затылок, я чувствую оголённой шеей, на которой ослабленной удавкой болтаются веревочки от маски, жар чужого присутствия в моём личном пространстве. – Не мне объяснять вам, милочка, что лояльность к предателям карается законам Объединённых фракций.

Им ничего не стоит устроить охоту на ведьм. Во всех фракциях регулярно проводится тотальная зачистка и тестирование на дивергентность, а то, что этот Бесстрашный – бывший эрудит, я почти не сомневаюсь. Он достаточно осведомлён, иначе стал бы он настаивать на своём, если бы не знал о наших несанкционированных разработках?

– Я могу ввести ему дозу адреналиновой сыворотки, он включится максимум минут на двадцать, а в совокупности с сывороткой правды он протянет минут десять-двенадцать не больше. Вы его до Искренности не довезёте… – в дальнейшем его ждёт мучительная смерть от асфиксии, и на эти корчи мне смотреть не хочется. Мне кажется, с начала Объединенного восстания я повидала достаточно, вид крови и вывороченных внутренностей меня не пугает, но я до сих пор не могу спокойно смотреть на последнюю агонию, зная, что больше ничего не могу сделать.

– Мне не нужна Искренность. Я допрошу его прямо здесь.

– Но ваши полномочия не позволяют…

– У меня достаточно высокие полномочия.

Я рискую обернуться. Жаль, что крохотная палата не позволяет мне отбежать на безопасное расстояние или выставить перед собой щитом тяжеленную приборную панель, выдранную с кишками из бетонной стены. Безотчётная тревожность, порыв немедленно уйти и тупое желание подчиняться без лишних разговоров –  этот бредовый коктейль туманит мне разум, когда я смотрю ему в глаза. Едкая, холодная ртуть и расплавленная оружейная сталь, и я не знаю, чего в них больше. Мой внутренний барометр сломался, атмосферное давление готово расплющить мне череп, я переключаю внимание на следы крови у его виска.

– Я должна вас осмотреть. Изгой уже никуда не убежит, – боевые действия идут без перерыва уже шестые сутки, и Лидер фракции принимает в них непосредственное участие, это видно невооруженным глазом.

– Я в порядке,  – рявкают мне в ответ, но въевшееся в подкорку чувство долга не даёт мне отступить.

– Десять минут. Вы на территории медицинского корпуса Эрудиции, и я не имею права выпустить отсюда раненого бойца.

Несколько секунд, что он размышлял над моей настойчивой просьбой, стоили мне пары седых волос. Казалось, он раздумывает под каким соусом меня лучше сожрать, а я успеваю за это время тысячу раз проклясть ту чёртову смену, когда я так неудачно попалась ему на глаза. Но Лидер лишь хмыкает, снисходительный взгляд скользит по мне от макушки до коленок, он нарочито послушно усаживается на кушетку, и ножки её жалобно скрипят по кафелю под его весом. Теперь я могу смотреть на него, не задирая головы.

Вижу рассечение кожи и гематому, а чувствую, что под ребрами начинает жечь. Он смотрит на меня неотрывно; кажется, ему доставляет удовольствие моё волнение, которое выдаёт лёгкий тремор в кончиках пальцев. Самоуверенный и тщеславный, готова спорить, что он наслаждается своим положением во фракции, своей властью и отлично отдаёт себе отчёт в том, какое впечатление производит на людей. За свою практику я перевидала сотни голых мужских задниц и не только их, но вынужденная близость к конкретно этому пробитому пирсингом лицу выводит меня из колеи.

– Мы раньше нигде не встречались? – закатываю глаза. Очередная до тошноты банальная попытка заигрывания?

Оттягиваю край маски до подбородка, намеренно резко свечу фонариком в глаз, потом в другой; он щурится – яркий свет вызывает раздражение слизистой.

– Голова не кружится? – спрашиваю я, и едва не нарываюсь спиной на металлический уголок шкафа.  Дурею от его наглости, впадаю в тупое оцепенение – он тянет руку к глубокому вырезу на моём распахнувшемся халате. Отмираю, когда вижу уголок своего бейджа, подцепленный его длинными мозолистыми пальцами; бедный кусок пластика затерялся в складках медицинской униформы.

– Камилла Нортон. Так я и думал. А ты изменилась, – видя моё замешательство, он поясняет, – Эрик Колтер, средняя школа.

– И тебя не узнать, – рассеянно отвечаю я.

Десять лет назад на голове у него было явно больше волос, и руки его ещё не были размером с голову двенадцатилетнего ребенка. Я не обязана знать всех Лидеров Бесстрашия в лицо, их там пятеро, и меняются они часто. Жизнь в этой фракции – лотерея, и Колтер вытянул счастливый билет.

Ох, и доставалось же мне от него! Я была костлявой отличницей с ужасным зрением, и совсем не умела за себя постоять. После инициации меня прооперировали, и я избавилась от ненавистных очков, а волосы цвета шерсти амбарной мыши я перекрасила в платину – узнать во мне ту молчаливую терпилу сейчас почти невозможно.

Мне кажется, вся фракция выдохнула, когда он перешёл в Бесстрашие. Неуравновешенный, неуправляемый, любые самые ничтожные вопросы он решал кулаками, а бедные родители краснели до кончиков ногтей на собраниях дисциплинарного комитета. Пророчили, что он скоро свернёт себе шею в ближайшей изгойской подворотне, не дожив до инициации, но он и тут всех подвёл. Ранняя гибель из-за собственной горячей головы миновала его, а свою неуёмную энергию он направил в самое подходящее русло, и добился высокого положения. Кто бы мог подумать…

– Эрик! Опять рельсы заминировали, – в палату вваливается один из лихачей, я слышу, как Лидер сквозь зубы кроет матом Прайор, Итона и его мамашу, резко поднимается на ноги, едва не столкнув меня плечом прямо в объятия полумёртвого изгоя.

– Заводи эту мразь! – звучит так, что если вдруг я не справлюсь, меня публично казнят на площади перед Искренностью. Иногда мне кажется, что Джанин возглавляет Совет  лишь номинально, а от чистейшего беспредела нас отделяют считанные дни, и вряд ли моё ни к чему не обязывающее знакомство с Лидером Бесстрашных спасёт меня от чужого произвола.

Я очень хочу жить. Этот дурацкий, простейший вывод настигает меня не к месту и не вовремя. Стараюсь делать всё чисто и чётко, а когда изгой приходит в себя, меня почти вежливо выставляют за дверь. Из палаты доносится вой. Изгоя пытают. Сложившись почти вдвое, миную галдящую стаю лихачей, давлю в себе желание немедленно отмыться в душе от их липких взглядов и от всего того дерьма, что обрушилось на меня за прошедшие сутки. Толкаю ближайшую дверь и сажусь на пластиковую коробку с химикатами, теряюсь в частоколе стерильных до блеска швабр и спящих моющих машин.

Горло прихватывают спазмы, скользкие щупальца давят мне шею, я тяну подбородок вверх, чтобы не расклеиться окончательно. Мне страшно. Я хочу мира, я хочу, чтобы всё было, как раньше. Мы знали, что будет завтра, а сейчас Чикаго словно полыхает. Мне просто не повезло родиться и жить в такое время, а когда в коридоре меня за руку ловит регистратор, я понимаю, что моё невезение фатально.

– Кэм, подпиши приказ о переводе, – она суёт мне планшет с открытым окном для ввода отпечатка пальца, и я не вижу его содержания.

– Куда?

– В Бесстрашие. У Джонатана задето лёгкое. Не выкарабкается.

Работа в зоне боевых действий. Мой сменный не протянул месяца. Как бы далеко не продвинулась наука, тело человека так и остаётся несовершенным, а смертельные ранения всё так же смертельны. Моё согласие здесь не требуется, нужна лишь отметка о том, что меня оповестили; я дотрагиваюсь до экрана большим пальцем, и планшет удовлетворённо пищит.

– Удачи, – регистраторша трогает меня за плечо и неуклюже семенит прочь; синяя юбка слишком узка ей в коленях.

2. Выброшенная

На улице сухо и пыльно. Рассвет греет горизонт, прячась за чёрными скелетами мёртвых высоток, я почти не спала ночью, и мне душно вне здания фракции, где система кондиционирования молотит круглыми сутками. Я стараюсь думать только о работе, а не о том,  что даже при переезде от фракции к фракции можно напороться на засаду. Пару часов назад часть рельсовых путей была взорвана афракционерами, движение поездов парализовано, на повреждённом участке и день, и ночь ведутся строительные работы.

Со мной немного вещей. Сложное оборудование Эрудиты доставили в Бесстрашие сразу, как началось это чёртово восстание,  а вот с медиками там туго. Местные «светилы» способны только намазать царапину йодом, да и большая часть из них ушла по призыву, когда Объединённые фракции объявили общую мобилизацию. Я стою у ворот, жду командира автоколонны, который затерялся в недрах Эрудиции с какими-то организационными вопросами. Сегодня мне не страшно, сегодня мне никак вообще; утром приходил отец пожелать доброго пути. После смерти матери он совсем сдал, и я в глубине души чувствую малодушное облегчение, что не буду видеть, как он день за днём чахнет на глазах. Мне больно наблюдать за этим, потому что я ничего не могу сделать, ведь и мне придётся оставить его.

– Ну что, полетели, птичка? – командир дважды стучит по бочине джипа, привлекая моё рассеянное внимание.

– Доктор Нортон, – машинально поправляю я. Не собираюсь пить с ними текилу на брудершафт, субординацию ещё никто не отменял.

Загружаюсь на заднее сиденье; рядом с водителем садится девчонка, вижу её бритый под шесть миллиметров затылок и кольца в носу, когда она оборачивается ко мне. Оценивает, будто я диковина довоенная. Быстро заправляю выбившиеся пряди в пучок. Видимо, я слишком похожа на женщину.

Мотор рычит, машину трясёт на ухабах разбитых дорог; прижимаясь лбом к холодному стеклу, смотрю на острые зубья построек, грызущих алое утреннее небо. Я отправляюсь в неизвестность. Мрачная, военизированная фракция, которая расползлась, как чёрная плесень, везде, и я буду в самом её сердце. Военные действия идут повсюду и, судя по сводкам, главный удар приходится на окрестности Дружелюбия, ведь там пища, и на Бесстрашных, как на основную ударную силу противника, которую необходимо ослабить.

Слышу неразборчивые переговоры по рации сквозь шипение помех, прикрываю глаза, меня чуть укачивает после тревожной смены, отключки и событий с пленным изгоем. Шорох гравия под колёсами усыпляет меня. Секунда, и моё нездоровое умиротворение напополам с тупым безразличием ко всему и вся рассыпается в прах. Слышу визг девчонки, оглушительное «Твою мать»  с водительского сиденья и грохот. Стекло бьется в крошево, меня подбрасывает и трясёт, словно в центрифуге. Повезло, что я пристегнулась. Как назло я не теряю сознания, машина переворачивается,  застывает боком, в моё окно теперь смотрит земля и сухие древесные корни. Я словно в жестяном гробу, уровень кислорода стремительно падает, сменяясь на вонь бензина и гари. Тихо. Я слышу лишь своё шумное дыхание и скрип развороченной колёсной базы.

Я дышу медленно и глубоко, считаю вдохи, стараюсь побороть панику и почувствовать своё тело на предмет повреждений. Я оглушена, в голове звон, тупая боль сковывает всё тело, но руки и ноги мне подчиняются.  Трогаю голову, лицо, замечаю кровь у носа; грудная клетка, брюшной отдел  – всё цело, налицо лишь лёгкая контузия, отстёгиваю ремень безопасности и на ощупь пытаюсь найти выход из покорёженной металлической коробки, в которую превратилась машина лихачей.

Всё в дыму. Автоколонна съехала в кювет, как при угрозе обстрела, вооружённые Бесстрашные медленно выползают из машин, сканируют округу через прицелы. Машине, направляющей колонну, повезло меньше нашей – я вижу груду обугленного металла и чью-то вывороченную с коленом ногу, всё ещё обутую в форменный сапог.

Слева слышу слабый стон. Та самая девчонка с пирсингом в носу лежит в паре метров от меня, зажимая дрожащей ладонью дыру в брюшине. Травяная сушь под ней окрасилась в бордовый, в ране белеют обломки рёберных костей, я понимаю, что даже если применю весь  арсенал сывороток, то лишь продлю её агонию.

– Как тебя зовут? – подползаю к ней, беру её за свободную руку, липкую от крови и грязи.

– Рэй, – выплёвывает она вместе с кровью. Девчонка сжимает мою ладонь так сильно, я чувствую, как хрустят фаланги.

– Держись, Рэй. Всё будет хорошо, – я сознательно вру, даю ложную надежду, пытаюсь облегчить последние мгновения, успокоить свою совесть. Я не всесильна, чёрт возьми. Я не всесильна, но самообладание трещит по швам вместе с моими костями.

– Бесстрашные не сдаются, – она хрипит, а я держу за стиснутыми зубами крик. В пястной кости явно трещина. Девушка резко ослабляет хватку, и взгляд её тяжелеет. Я безотчётно прижимаю к груди сломанную руку, пытаюсь нащупать во внутреннем кармане обезболивающую инъекцию; болевой синдром не даёт мне соображать. Стандартным набором сывороток эрудиты снабжают каждый комплект первой помощи, который солдаты и медики обязаны иметь при себе. Срываю зубами колпачок, обкалываю руку, жду положенных тридцать секунд. От неадекватного медика пользы не много, потому по уставу я обязана в первую очередь позаботиться о себе, а потом спасать остальных, но это почти невыполнимо для меня. Мне жаль терять драгоценное время, ведь каждая секунда промедления может обернуться чьей-то гибелью.

Вижу командира автоколонны, он висит на ремне безопасности внутри машины, без сознания, лицо в крови, возможно, пробит череп. Не дожидаясь, когда стихнет боль, двигаюсь к нему на локтях и коленках, стараясь не поднимать головы. Не обращаю внимания, как в кожу до крови вгрызаются камни и осколки стекла. Пульс есть, парень жив. Ремни заклинило, пытаюсь резать их хлипкими медицинскими ножничками, но он слишком тяжел для меня, не знаю, как буду вытаскивать его из кабины одна.

Как сквозь вату, слышу одиночные выстрелы и рёв движков. Разбитую автоколонну окружают машины Бесстрашных, в меня летит пыль и мелкий гравий из-под колёс бронированного грузовика. На место нападения является подкрепление во главе с одним из Лидеров. Эрик что-то меня спрашивает, я жестом показываю, что ни черта не слышу. На старом, довоенном амслене читаю по его жестам вопрос «Цела?». Я поднимаю большой палец вверх, и он кивает головой на ближайшую ко мне машину, чтобы я немедленно в неё села. Крепкие медбратья аккуратно выгружают командира  и кладут на носилки; порываюсь заняться им, но меня тормозят и почти силой грузят в автомобиль. Я теряю сознание второй раз за прошедшие двое суток.

Яма похожа на бетонный термитник. Изрытые ходы в породе, шум горной реки и хрупкие мостки из ржавеющего металла; чтобы выжить здесь, надо быть бесстрашным на всю голову. Я привыкла к стерильной белизне медицинского корпуса, а серый необработанный камень вызывает ощущение полной антисанитарии, хотя техническое оснащение здесь весьма неплохое. Моя первая смена на новом месте не задалась, я пропустила свою экскурсию по фракции, потому приходится тормошить встречных, более, на мой взгляд, безобидных её представителей на предмет расположения необходимых мне стратегических зон – кухни, квартир и зала для совещаний. Мне нужно отметиться у Лидеров о прибытии.

Пробую шевелить пальцами сломанной руки. Боль почти утихла, движения не изменены и почти не скованы, скоро смогу снять повязку. С восстанавливающей сывороткой переломы затягиваются меньше, чем за неделю, а трещине требуется всего пару дней; я видела над койкой снимки. Я жива, а свои эмоциональные всплески лучше затолкать куда подальше, нытьё и паника мне здесь не помощники.

Моя синяя эрудитская юбка здесь, как бельмо на глазу; кажется, местные аборигены ни разу в жизни не видели голых женских щиколоток. Под свист и цоканье фракционеров двигаюсь в сторону кабинета старшего Лидера, Макса, с намерением вытребовать себе униформу лихачей, чтобы не выделяться из толпы. Мне не нужно лишнее внимание. Я приехала сюда работать, а не строить из себя лакомый кусок. В Эрудиции я насмотрелась на шашни медсестёр; многие из них всерьёз думали, что чья-то эрекция защитит их от посягательств остальных. Ни разу не видела, чтобы это сработало.

Как назло каблук застревает в ячеистой решетке моста, спотыкаюсь, чудом удерживаю равновесие. С ненавистью выдираю туфлю из плена под откровенный гогот лихачей.

– С боевым крещением, док! – вхожу в кабинет Макса, встаю в уголок, слушаю напутствия, озвучиваю просьбы. Макс кивает и что-то записывает в планшет. Заметно, что времени у него не много, потому говорю чётко, кратко и по существу.  Он выдаёт мне ключ от квартиры, где мне предстоит жить на время командировки, – Добро пожаловать в Бесстрашие. Если будут вопросы, обращайся к Эрику.

Обращайся к Эрику. Мне не хочется к нему обращаться, чёрт знает, почему. Вряд ли воспоминания детства могут как-то повлиять на моё нынешнее к нему отношение, здесь явно что-то другое.

Иду по верхнему ярусу, осматриваюсь, Яма с этого ракурса видна, как на ладони. Внизу, кажется, тренировочная площадка, вижу нестройную шеренгу напуганных неофитов с понурыми лицами – зелёные мальчишки и девчонки, выбравшие Бесстрашие сознательно, или, согласно новому закону Объединённых фракций, принудительно. По стенам эхом гремит чей-то голос, муштрует и выговаривает, перемежая цензурную лексику отборным матом.

– Вы родную мать не спасёте, не то, что фракцию! – мне любопытно, как проходит подготовка бойцов, позволяю себе задержаться на пару минут, чуть перегибаюсь через перила, чтобы рассмотреть площадку. Перед толпой неофитов вальяжно расхаживает Эрик, узнаю его бритые виски и забитые узорными лабиринтами предплечья. Из-за всеобщей мобилизации у здешних инструкторов прибавилось работы, а один из Лидеров наверняка курирует новичков или принимает финальные тесты.

– Слушать, когда я говорю! – из шеренги вылетает некрупный парнишка, съёживается в комок на пыльном, цементном полу  площадки, подтянув колени к груди; похоже, удар по печени или под дых. – Встать в строй!

Я не имею к неофитам никакого отношения, и вряд ли буду иметь, если только не стану в ближайшее время штопать их или отпаивать успокоительным. Но мне кажется, что я сейчас стою чётко в хвосте этой несчастной шеренги, и следующий удар вот-вот обрушится на меня. Странная особенность – вокруг него словно высоковольтное поле, и всё что попадает туда, рушится замертво и камнем летит в пропасть. Я знаю, как падают строго вниз птицы, попавшее в силовое электрическое поле у Стены, и едва не падаю тоже, когда Эрик резко поднимает голову и смотрит на меня в упор, будто чует спиной моё присутствие. Я поскорее убираюсь прочь, внимательно смотря под ноги – застрять ещё раз и окончательно сломать каблук под пристальным, тяжёлым взглядом Лидера лихачей в мои планы не входит. Кажется, понимаю, почему мне совсем не хочется следовать совету Макса.