Текст книги "Надвигается шторм (СИ)"

Автор книги: Анна Грэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

4. Честная

– Эй, док, не хочешь устроить мне внеплановый осмотр?

– Отвали. – Моё прикрытие в недавнем столкновении в Дружелюбии, Сторм, перекрывает мне путь. Позади него гогочет смена патрульных – его сегодняшние собутыльники. Чёртовы свиньи. Толкаю его и иду дальше; свист этих дикарей колет мне спину. Что сегодня за праздник такой? Не вижу ни одного трезвого лица по пути. Выигранный бой отмечают, не иначе.

– По-о-олный осмотр! – кричат вслед, но мне уже плевать.

Жарко. Хочу чтобы долбаное наводнение смыло раскалённый Чикаго в преисподнюю, если она вообще существует. Чёрная майка липнет к спине, а штаны в обтяжку, изодранные на коленках, давно просятся на помойку; я только что закончила с ранеными, и не успела зайти ни в прачечную, ни на склад. Программа максимум на сегодня – принять душ, закутаться в халат, как в кокон с ног до головы, и проспать до следующей смены, но сначала добраться бы до квартиры. Больше книг на сайте кnigochei.net Проклятая дорога через Яму, как путь позора – прошмыгнуть незамеченной  не выйдет.

– Новости есть?

Я не успеваю перебежать хлипкий мостик над пропастью – Эрик преграждает мне путь; стоит, широко расставив ноги от края до края, занимает собой всё узкое пространство прохода. Ненавижу этот чёртов мост. Ржавые перила, ячеистый настил, а внизу поросшие илом скалистые выступы, грохот падающей воды и не видно дна. Он тряский, я замираю, боюсь сделать лишнее движение – не уверена, что мост выдержит нас двоих.

– Ребёнок от Итона, – быстро отвечаю я, и вижу, как сумрачное выражение его лица сменяется довольной ухмылкой.

– Разлад в святом семействе?

– Когда она рассказала ему, он прогнал её. Не хотел, чтобы Трис узнала.

Я невольно стала парламентёром. Девчонка была напугана сильнее, чем ранена, а Бесстрашные и их жесткие допросы напугали бы её ещё больше. Она не закалённый в боях лихач, не мой привычный пациент, для которого война – фракция и мать родная, а просто юная девочка, молившая о помощи. Мне было жаль её. Я рискнула влезть не в своё дело и вкрадчиво задать ей несколько вопросов, ведь мне ясно дали понять – без толку её тут держать не станут. Я выдохнула окончательно, удостоверившись, что с малышом всё в порядке.

– Ссыкло. Всегда таким был, – Эрик сплевывает вниз, разворачивается, кладёт локти на перила. Мост чуть кренится вправо, сердце моё уже клокочет где-то в глотке, а ему хоть бы что. На всю голову Бесстрашный, чёрт его дери.

– Это он стрелял в неё. Она хотела всё рассказать Трис, – выдыхаю, насколько это возможно, беру себя в руки, продолжаю вещать. – Её зовут Мара. Она согласилась сотрудничать.

– А это стоит отметить. Ты молодец, док, – Лидер разворачивается ко мне, достает из-за пазухи плоскую, как камбала, бутылку с янтарной жидкостью – брэнди, виски, чёрт его знает, но пойло не из дешевых. Алкоголь в стекле сейчас показатель элитности напитка. – Думал, напьюсь сегодня один. Но за тобой должок, помнишь?!

Мою словесную благодарность за помощь на стрельбище он ловко вывернул в свою пользу. Снова. Уйти бы уже с этого моста…

Меня пробирает холодный пот, бездумно шарю взглядом по скалистым рытвинам, рассматриваю вязкую черноту пропасти, и кажется, моё воображение рисует то, что ему хочется видеть. Я наслышана о дурацких историях, которыми обросло легендарное Бесстрашие. Могу поклясться, что слышу тихий, скулящий плач, который поднимается вверх, резонирует от каменных стен Ямы, превращаясь в ледяной, протяжный вой. Всё можно объяснить логически, но я борюсь с желанием сесть прямо на настил и закрыть руками глаза  и уши.

– Души неофитов, которых я сбросил в пропасть? – Эрик кивает вниз, смеётся, замечая всё гамму ужаса, которая наверняка расцвела на моём лице. – Так про меня говорят?

– Разное говорят. Я не прислушиваюсь, – голос сел, я кашляю, прочищаю горло, скованное липкими щупальцами страха. Про души убиенных неофитов я слышала, слышала восторженное щебетание молодых лихачек на плановых осмотрах. Темы обсуждения  – сам Эрик, его внеземное обаяние, физические возможности и умения, далёкие от профессиональных. На время их предельно откровенных душевных излияний я стараюсь отключать мозги. Меня это не касается.

– Пошли, – он освобождает проход, кивает мне, зовёт следовать за ним.  Я почти счастлива сойти, наконец, с этой хлипкой железки. – Покажу кое-что.

Едва заметная ниша в стене оказывается полузаваленным проходом, Эрик подаёт мне руку, чтобы я не упала в темноте на камни. Иду, как в тумане, даже не думая противоречить – как-то слишком легко ему удалось разрушить мои планы на спокойный отдых в своей командировочной квартире, закрывшись от мимопроходящей пьяни на семь замков. Досадно сознавать, что самый молодой Лидер Бесстрашия действует на меня почти так же, как и на остальных; хорошо, что способность к анализу происходящего ещё не покинула меня.

Ступени крутой лестницы, ведущей строго вниз, больше напоминают сколотые наспех выступы в породе – никто не позаботился об удобстве и безопасности тех, кто будет пользоваться ей. Лестница узкая; справа – скользкие скалистые стены, покрытые моросью, слева – ничего, пропасть с мерной капелью горной реки, разбивающей густую, вязкую тишину между нами. Лидер идёт на ступень впереди, изредка оглядывается через плечо, проверяет, не затерялась ли я по дороге. За очередным поворотом меня накрывает шум – вода льёт сплошным потоком, а свет едва пробивается откуда-то сверху, рисуя радугу в мутной россыпи брызг. Пройти сухой через этот перевал почти невозможно.

– Осторожно, скользко, – Эрик предупреждает меня в ту же секунду, как я делаю очередной шаг и теряю равновесие. Моя реакция спасает меня от падения спиной на острые сколы камней – я хватаюсь за его плечо, как за спасательный круг.

– Скользко, говорю, – повторяет он, как неразумному дитя.

– Очень вовремя, – я лишь закатываю глаза, но продолжаю держаться. За каким чёртом я сюда полезла? Ноги себе переломать?

– Строго за мной иди. – У кромки водопада он снимает с плеча мою ладонь и крепко сжимает в своей; мои тонкие пальцы в ней почти тонут. Гром бурлящего потока такой оглушительный, что Эрик повышает голос до крика. – Чуток намокнуть придётся!

Ещё раз проклинаю своё смиренное согласие потащиться за ним в неизвестность.  Хотя был ли у меня выбор? Каждая фраза, брошенная им невзначай, воспринимается приказом.

Следую за ним шаг в шаг, прижимаюсь лопатками к сырому камню, чтобы бурный поток не смыл меня вниз. Влажность сто процентов, дышать тяжело, кажется, что уши забиты ватой, а удары плотных водяных струй отдаются у меня в грудине. Чувствую прикосновения ледяной воды к выставленной вперёд свободной руке, к саднящим после боя в Дружелюбии коленям, мокрая майка облепляет вздыбившиеся от холода соски, а волосы теперь беспорядочно вьются от влажности. Обратно самой мне точно не выбраться.

Перевал заканчивается ровной площадкой, заваленной плоскими камнями в порядке хаоса. Мы на дне пропасти. Тёмная река ползёт ленивой живой лентой в глубокую расселину в скале – бурлящие, шумные  потоки остались позади.  Здесь холодно и темно, я вижу ржавую кишку моста далеко над своей головой; снующие по нему лихачи кажутся отсюда мелкими, чёрными насекомыми. Какое здесь расстояние? Тридцать метров? Сорок? Сколько времени мы вообще шли? Мышцы голеней ноют от непривычного напряжения, убираю вбок сосульки мокрых волос, обнимаю себя руками, чтобы согреться и спрятать слишком очевидные под мокрой тканью очертания груди.

– Ветер меняется. Надвигается шторм, – он тычет пальцем наверх, указывая на  узкие трещины в скале. – Скорость ветра сейчас достаточно высока, давление воздуха на препятствия возрастает, потоки ветра рассекаются об них, создаются вихри, ну и соответственно, звуковые волны.

– Спасибо за урок физики для младшей школы, – я начинаю злиться; Эрик не спеша проходит к центру площадки, вальяжно разваливается на одном из камней и откупоривает бутылку. Тусклый луч заходящего солнца подсвечивает тёплой рыжиной его внушительную фигуру, словно гранитный мемориал Отцам-основателям на главной площади у Искренности.

Буря движется с севера, ветер с заражённых земель приносит с собой частички радиоактивного мусора, и изгои на прикорме у фракций несколько дней подряд отмывают город от этой дряни. Такое происходит не чаще, чем раз в пять лет.

– Должна сама знать, – Лидер с большим удовольствием строит из себя эрудита; я знаю, но мои взвинченные полевой работой нервы иногда не оставляют мне шанса. – Лекарство от твоего ПТСР*. Давай, – он тянет мне бутылку.

– Оно даёт временный эффект, – не отказываюсь. Пересекаю площадку, становлюсь в кружок света, будто от него мне станет теплее. Замечаю, что его ладони опутаны сетью коротких, белых шрамов и вен, чётко выступающих под ровной, чуть шершавой кожей. Пальцы длинные, завершённые светлыми пластинами крупных ногтей, а чёткие, острые выступы фаланг придают им необъяснимой мужественной красоты; едва касаюсь их своими, принимая бутыль.

Принюхиваюсь к содержимому. Крепость напитка может свалить меня за два глотка, но выпить мне хочется с самого своего переезда сюда. Пробую. Кажется, сожгла себе нёбо, хочется запить эту горечь водой прямо из реки, сколько бы рентген в ней не было.

– К психологу ходила?

– Нет. Я медик, я прекрасно знаю, что со мной происходит. Не люблю, когда мне без толку ездят по ушам.

Сажусь рядом, бутылку из рук не выпускаю, чувствую, как жидкое тепло течёт по пищеводу и как тепло человеческого тела греет мне обнажённое, покрытое гусиной кожей предплечье. Ещё глоток, и в голове становится мутно; Эрик вжикает молнией форменного жилета и набрасывает его мне на спину. Я могу завернуться в него дважды.

– Что показал твой тест? – он первым нарушает тишину, забирает у меня виски.

– Отречение, – не вижу смысла лгать, результаты тестов всех неофитов хранятся на серверах в Эрудиции, и пусть сейчас считаться Отреченным равно, что изгоем – смотрят косо, будто все члены фракции тайно или явно относят себя к повстанцам.

Мне нечего скрывать. Я знала, что получив в родной фракции высшее медицинское, смогу гораздо эффективнее помогать людям, нежели если буду лазить, как мышь, по трущобам и разливать афракционерам похлёбку. До Восстания Отречение было правящей фракцией, и никто не сомневался в правильности этого выбора, пока его Лидеры не скомпрометировали себя сами. Чего только стоил тот скандал с Маркусом Итоном, его сыном и его сбежавшей от рукоприкладства женой.

– Всё ясно с тобой, – бросает он мне почти презрительно, пьёт крепкое крупными глотками, запрокидывая голову и почти не морщась. Я бездумно считаю чернильные фигуры, выбитые на его шее. Четыре квадрата, восемь прямоугольников. Или нет? – Ты неплохо держишься. Лучше, чем многие урожденные неофиты. Но ещё раз полезешь под пули или нарушишь приказ, отдам под трибунал.

Он бросает мне это беззлобно, а я не ощущаю ни страха, ни взыгравших мук совести, которые слишком часто преследуют меня. Алкоголь начинает действовать, развязывает мне язык. Мне тепло, хорошо и спокойно; странно, я больше не ощущаю себя довоенным экспериментом Павлова, где «Эрик» равно «смятение и страх».

– А твой тест? Бесстрашие?

– В правду или действие хочешь сыграть? Со мной не интересно, я всегда выбираю правду, – он лукаво усмехается, передаёт мне бутылку. Она пуста уже наполовину, и я здесь почти не помогла; на один мой глоток приходится его пять. – Эрудиция. Бесстрашие – мой осознанный выбор. Скучала по мне?

Я давлюсь, захожусь кашлем, а чёртов Лидер смеётся в голос своей же потрясающе смешной шутке – сомнительно, что хотя бы одна живая душа в нашей фракции скучала по нему, скорее наоборот, его наскоро забыли, как ночной кошмар.

Впервые за то недолгое время в Бесстрашии я вижу его таким – открытым, без налёта спеси и яда, без претензий на превосходство, без явной или скрытой угрозы. Это непривычно, странно, и мне интересно наблюдать такие перемены. Пора прекращать пьянство, пока Лидер не стал казаться мне вполне симпатичным.

– Нет! – ни секунды не сомневаюсь в ответе. Я тоже всегда выбираю правду. – Помню, как ты и твои дружки посадили меня на шкаф в мужской раздевалке. Я пропустила все уроки! И сторож меня только вечером нашёл! – негодую по-настоящему, тру ладонями горячий лоб, вспоминая свой позор и тонны пролитых по этому поводу детских слёз.

Мне тогда было тринадцать, и не было никакого Восстания, и перспектива ползать под пулями не висела надо мной Дамокловым мечом. Сейчас я вижу кровь и боль почти каждый день, а ежеминутно держать баланс на грани жизни и смерти меня не готовили. Осознание этого пришло само, наползло, как штормовая туча на ночной горизонт почти незаметно, я надломилась, уверенность в завтрашнем дне исчезла, растворилась, как утренняя дымка тумана; мне не нужен психолог, чтобы понять в каком я дерьме. Не только я, мы все.

– А ты как была мелкая, так и осталась! – ну вот, опять, словно десятка лет как не бывало. Он откровенно издевается надо мной, смотрит прямо в глаза и скалится, а я по-прежнему закипаю, наливаюсь злобой, забываю, что я уже давно не мелкая, тощая девчонка, а вполне взрослый, состоявшийся Эрудит, который наточил зубы и теперь умеет за себя постоять.

– А ты как был засранцем, так и… – не успеваю закончить фразу; Эрик хватает мою шею и рывком тянет на себя. Инстинктивно выставляю вперёд руки, упираюсь ему в грудь, пытаюсь выдержать стремительно убывающее между нами расстояние. Кажется, забываю, как нужно дышать – влажный поцелуй с привкусом табака напрочь выметает из моей головы даже элементарные рефлексы.

Я не настолько пьяна, чтобы потерять над собой контроль, но осмелела достаточно, чтобы на поцелуй ответить. Мою стройную систему анализа данных снесло, остался лишь мерцающий синий экран и набор цифрового кода «Ошибка ввода данных»; я комкаю на его груди податливый хлопок, стискиваю ткань в кулаке, тяну на себя. Алкоголь задвигает в тёмный, пыльный ящик все навязанные цивилизацией стереотипы и социальные нормы. Чёртов инстинкт самки, всегда хочется того, кто сильнее – духом, телом, всем вместе в совокупности, не важно. Хочется того, с кем можно без оглядки забыть обо всём, прекратить строить из себя сильную, когда беспомощно сжаться в комок у стенки кажется единственным выходом.

Как долго у меня не было секса, и можно ли назвать сексом пребывание в организме члена в среднем в течение семи минут, да было так давно, что я уже и не помню это ощущение. Может, предупредить, что в этом деле я не очень.

– А я проверю. – Кажется, я произнесла это вслух, бестолочь. Эрик прижимается лбом к моему, крепко удерживая меня чуть ниже затылка, а мне становится до жути весело; кусаю губы, чтобы не рассмеяться. – Идём.

Я плотнее кутаюсь в сползший до пояса жилет; Эрик снова крепко берёт меня за руку и стремительно тащит к той чёртовой лестнице наверх, но теперь мне кажется, что я взлетаю по ней.

5. Неверная

В Яме давно прогремел отбой, фракция спит, лишь ветер рвёт стылую тишину, мечется в пропасти, рыдает, будто в след мне. Предупреждает, что мой опрометчивый поступок не растворится, как сон на рассвете, встанет костью в горле, мешая мне жить и думать, но сейчас мне на удивление всё равно. Я не успеваю за ним, почти срываюсь на бег, мокрая хоть выжми – на обратном пути водопад я прошла неудачно. Мозг соображает вполне здраво, но вот координация не к чёрту, поскальзываюсь, чуть ли не в пропасть падаю – остаток пути Лидер с матами тащит меня почти под мышкой.

В темноте Эрик дважды промахивается мимо слота электронного замка, я дважды умерла, пока красная лампочка не сменила свой цвет на зелень – кажется, я так не возбуждалась в жизни.

Слышу монотонный гул снаружи; багровая взвесь затмевает город и липнет к стеклам. Луна занавешена ржавой отравленной пылью, её свет лижет монолитное окно от пола до потолка, в котором мрачный, мёртвый Чикаго, охваченный штормом, виден, как на ладони. Обширная лидерская студия тонет в глухих тонах бордо, вместо яркой желтизны чистой луны и звёзд – явление редкое, красивое и столь же опасное. Остаться на улице в бурю или высунуться в окно по пояс означает скостить себе десяток лет жизни – радиация за пределами Стены всё ещё высока.

Ткань под моими пальцами трещит, а локти не вмещаются в дверь, я больно ударяюсь о стальной проём – мы вваливаемся в квартиру спаянным клубком разгорячённых тел. Эрик избавляется от майки раньше, чем я успеваю разодрать её в клочья; зрение давно привыкло к темноте, и у меня перехватывает дыхание. Большое, сильное тело в росчерках давних шрамов, с парой бледных, круглых следов от пуль чуть выше грудины. Спросить бы о каждом, обрисовать собственными поцелуями карту его жизни после ухода из родного дома, но не сейчас, а может, и никогда – плевать.

Безуспешно борюсь с пряжкой ремня; это происходит обоюдно – его руки мешают мне справиться с застрявшим на полпути бегунком молнии.

– Чёрт! – ломаю ноготь, непроизвольно тяну колючий, отломанный кончик в рот.

Меня слегка штормит, Эрик разворачивает меня к себе спиной, а мой затуманенный разум описывает перед глазами ещё один круг. Чувствую его нетерпеливое дыхание на моей шее, плотное кольцо горячих рук, скользящих от груди и ниже в поисках застёжки. Бессознательно прижимаюсь к нему ближе, прогибаюсь в пояснице – его очевидное желание твёрдо упирается мне в крестец. Он ловко справляется с пуговицами на моих плачевно рваных форменных штанах, резко тащит вниз мокрую джинсу вместе с бельём – ткань скатывается в жгут, больно царапая чувствительную кожу на бёдрах. Эрик почти бросает меня грудью на комод в прихожей.

Не вижу, что происходит у меня за спиной. Предвкушение отзывается дрожью вдоль позвоночника; я слышу звон расстёгнутой пряжки и несвязные ругательства сквозь зубы – не у меня одной терпение на исходе. Я плотно стреножена узостью спущенных до колен штанов – в ответных действиях я ограничена, лишь обнимаю его за шею, трогаю едва отросший ёжик на затылке и предплечья, слишком широкие для одного обхвата моей ладони. Инстинктивно подаюсь навстречу, его влажное возбуждение вслепую тычется в абсолютно мокрую меня.

Я кричу, захлёбываюсь воздухом и замираю, цепляюсь пальцами за кромку комода до белых костяшек. Мне больно – он несоразмерно больше, чем я привыкла.

– Что ж ты такая маленькая? – Эрик сдерживает себя на полпути, привыкает к моей узости, а я пытаюсь расслабиться, дышу, хочу впустить его так глубоко, насколько это возможно.

Обе его ладони плотно лежат на моей груди под чёрным, вымокшим до нитки хлопком – снять с себя майку у меня так не дошли руки. Эрик осторожно движется вперёд, входит на всю длину, я ощущаю тугую, саднящую наполненность, естественную, опьяняющую – мне не хочется, чтобы он выходил из меня ни на секунду. Хочу, чтобы меня оттрахали сзади, хочу узнать его член на вкус – кажется, впервые моё желание близости настолько велико, что я боюсь себя. Сбросить бы всю вину на алкоголь, но я почти уверена, что это не так.

Нетерпеливо ёрзаю, подаюсь вперёд, наши движения никак не совпадают; спиной чувствую, как напряжены его мышцы, как он глухо стонет, вспоминает чёрта и выходит из меня на каждый третий счёт. Я для него тесная, как девочка.

– Нет, так дело не пойдёт! – Эрик освобождает мои щиколотки от узких джинс, они остаются в коридоре неряшливым комом – теперь я могу ходить. Он подталкивает меня в сторону спальни, отстёгивает и со звоном бросает на стул набедренную кобуру, ремень, штаны; я, оставшись на секунду без его направляющих рук, почти не чувствую под ногами пола.

Скидываю на ходу майку, бросаю, куда придётся, в темноте торможу коленками о край широкой постели, и оказываюсь на спине за доли секунды. Покрывало холодит мне взмокшую, разгорячённую кожу, Эрик нависает надо мной на вытянутых руках, на дне его глаз плещется сорванное с тормозов безумие, очередное моё открытие – я не могла даже представить, сколько страсти скрывается за его уставной строгостью.

Он улыбается одними уголками губ, а я хочу целоваться, как сумасшедшая. Тянусь к нему, щетина царапает мне подбородок, а сердце вот-вот выскочит горлом наружу – его пальцы внутри, его язык внутри, но мне чертовски мало.

– Пожалуйста, – умоляю его в раскрытые губы, чувствую, как два пальца меняются на три, Эрик встаёт на колени перед моими раскинутыми бёдрами, двигает меня ближе к себе. Я смотрю на его внушительный член с благоговейным ужасом, но не могу оторвать глаз. Внутренности невыносимо сворачиваются в узел, я начинаю скулить от нетерпения, когда он сгибает мою ногу в колене и медленно входит в меня.

Я дохожу до точки невозврата, до боли закусываю ладонь, чтобы не кричать в голос, когда он бережно приподнимает меня за поясницу, проникая глубже. Я не знаю, сколько прошло времени, мой организм едва освоился с его размерами, когда мышечный спазм сводит всё тело – я не могу ни кричать, ни дышать, инстинктивно пытаюсь отползти дальше, высвободиться, несвязными предложениями прошу остановиться, но Эрик не позволяет мне двинуться с места.

Мне говорили, что это ощущение не спутать ни с чем. Что между «никак», «просто хорошо» и «головокружительно» пропасть глубиной в Марианскую впадину – до сегодняшней секунды я металась между первыми двумя определениями. Я ни разу не испытывала такого в своих вялых, несуразных отношениях.

Слышу, как щелкает зажигалка, чувствую терпкий дым, окутывающий мои лёгкие тягучим забвением. Тяжесть лидерского тела теперь на другом краю здоровенной кровати, на которой спокойно уместились бы четверо. Тишина не давит, я мысленно благодарю Эрика за неболтливость.

– Вот значит, с чего столько разговоров… – почти философски изрекаю я в пустоту перед собой. Тело звенит, голова наотрез отказывается работать, словно измученный компьютер со снесённой начисто системой; даже если прямо сейчас четвертая мировая обрушится нам на головы, я просто закрою глаза и спокойно умру.

Чувствую, как Эрик выпускает в потолок дым, приподнимается на локтях, рассматривает моё безмятежное лицо.

– У тебя что, ни разу не было? – отрицательно качаю головой. Не совру, это мой первый оргазм. – А твой парень фееричный мудак! Бросай его к ебеням.

Даже спорить не хочется.

Кожа на животе и груди стянута и саднит, в пылу новых ощущений не заметила, как Эрик кончил на меня. Чувствую, как остывает моё тело, становится прохладно, и безумно хочется заснуть. Силюсь заставить себя подняться, соблюсти приличия и покинуть чужую территорию – хочу в душ, спать и ни о чём не думать. Завтра у меня рабочая смена.

– Пункт о психологической подготовке неофитов гласит – положительный результат надо закреплять, – слышу его насмешливый голос где-то на периферии сознания. Эрик тушит сигарету и хлопает ящиком прикроватной тумбочки. Поворачиваю голову, вижу длинную, серебристую ленту презервативов, небрежно брошенных на кровать, и довольное донельзя лицо Лидера в опасной близости от моего. – И поощрять.

Возразить, что такое количество сверхпрочных резиновых изделий за раз я с ним не освою, не успеваю – Эрик затыкает мне рот поцелуем, а все попытки к сопротивлению гасятся в зачатке его немалым весом, вжимающим меня в жесткий матрас.

Я так и не добралась до дома.

Я просыпаюсь с первыми лучами рассвета, они едва пробиваются сквозь ровный слой рыжей пыли на обратной стороне оконного стекла. Ветер ещё не стих, но сменил направление – вижу, как гнётся к земле частокол густого перелеска у Стены, но плотный, красный туман больше не висит в воздухе. На часах 4:45, у меня затекла спина и шея, и выбраться из-под тяжёлых, по-хозяйски наброшенных на меня рук Лидера чуть ли не становится проблемой.

Шлёпаю босыми ногами в кухню, отделённую от спальни тонкой перегородкой матового стекла, жму кнопку настенного бра, впускаю в пространство глухой, прохладный свет. В кухне много металлического блеска; начищенный хром подсветки, дверных ручек, смесителя остро бликует в линялых отсветах лампы. Минимализм и строгость, обжитого бардака не наблюдается, будто Эрик здесь почти не бывает либо тщательно следит за чистотой.

Подхожу к окну, прижимаюсь к холодному стеклу лбом; у меня дрожат ноги, мышцы болят, как после марафона, а в голове пустыня – ровный слой красного песка забил до отказа все механизмы. Моё состояние удивительно напоминает пейзаж за окном. Мне не показалось, за прошлую ночь оргазм настиг меня еще дважды, от силы ощущений я даже потеряла сознание.

Натыкаться на углы в поисках одежды не хочется, а чужие вещи я на себя не надену из принципа – жест слишком интимный, а терзать себя иллюзиями я не собираюсь. Мы взрослые люди, уверена – долго и мучительно думать, как жить дальше, никто из нас не станет. Я люблю спать и ходить голышом, Юджин этим фактом крайне недоволен – у его матери есть ключ, и приходить ей позволено в любое время. Голая женщина в квартире единственного, горячо любимого сына определённо могла вызвать у неё сердечный приступ, потому в последний год до самого перевода в Бесстрашие я всё чаще ночевала у себя.

Бьюсь о стекло головой, раз, второй, до ощутимой, отрезвляющей боли – только сейчас осознаю, ведь я всё-таки помолвлена. Чувствую себя омерзительно. Перебежчица в чужую койку. Надо было расставить точки над i до командировки – не хочу снова возвращаться в болото, в которое превратились эти убогие отношения, и так уже застряла там по самое горло.

Сухость во рту и тупая ноющая боль в висках – отголоски похмелья дают о себе знать, хочется выпить кислой дряни так, чтобы зубы свело оскоминой, других идей мой больной разум мне не подкидывает. Найти бы здесь лимон, а если ещё и сахар попадётся, то это удача. Возле бара нахожу половинку с бледной плесенью у края. Лучше, чем ничего. Рядом бутылка текилы и два стакана с намертво прилипшей солью и следами помады – наверное, с неделю назад у Лидера было свидание. Я настолько опустошена, что меня это ни капли не трогает, да и должно ли? Пусть ставит ещё одну жирную галку напротив фамилии Нортон, плевать, у меня нет к нему претензий. Улыбаюсь. Не забыть бы поблагодарить за прекрасный вечер перед уходом.

До подъема час. Выжимаю лимон, слышу шаги и громкий зевок по дороге. Лидер скрывается в ванной. Пытаюсь собрать себя в кучу перед сменой – я слишком расслаблена и к тому же совсем не выспалась; почти не ощущаю, как Эрик оказывается у меня за спиной, забирает из моих рук стакан. Отпивает и морщится.

– Кислятина.

– Так задумано, – отбиваю я, а стакан конфискую обратно.

Прячу взгляд за гранёным стеклом, сердце больно и громко бьётся о рёбра – он слишком хорош, просто восхитительно сложен, не могу заставить себя не любоваться. Два неодетых человека на единицу пространства – прямо идиллия какая-то.

– Да-а, звездец, – Эрик оценивает обстановку за окном, смотрит в коммуникатор, бросает взгляд на меня и осекается на полуслове. Кажется, впервые испытываю неловкость от того что на мне ничего. Одним поворотом головы он заставляет трястись от страха или вспыхивать до кончиков ушей, как меня в эту самую секунду; даже сейчас абсолютно обнаженный, безоружный, на расстоянии вытянутой руки, он не менее опасен. Даже больше – такой вид способен деморализовать кого угодно.

Проходит мимо, не сводя с меня глаз – кажется, ни один участок кожи не остаётся без его внимания. Возвращается, тянет мне свою чистую футболку.

– Надевай. – Отрицательно качаю головой, складываю руки в замок у груди. – Надевай, говорю, или я тебя отсюда до вечера не выпущу.

Приходится подстраиваться под ситуацию и изменять принципам. Нервно комкаю ткань, быстро надеваю на себя – перспектива ползти из лидерской студии, держась за стены, меня не прельщает. Думаю, ему вполне под силу вытрахать из меня душу. Чувствую химическую отдушку местной прачечной. Футболка мне до середины бедра – пропорционально я раза в два меньше его. Даже удивительно, что у нас всё получилось; из-за физиологических различий всё могло бы закончиться оглушительным фиаско.

– Вчера я послал психолога к этой твоей изгойке, – кажется, он не расстаётся с коммуникатором ни на секунду, сидит на барном стуле, согнувшись над экраном, листает последние сводки. – Говорит, сопротивление хочет захватить все фракции по очереди. Из Марса они пытались выбить расположение и количество наших отрядов на территориях Искренности и Эрудиции, – складывает руки в замок, смотрит в пустоту перед собой. – Нужно укреплять позиции. После шторма у нас есть дней пять передышки.

– Если у них нет спецснаряжения.

– Это вряд ли.

Помимо обхода раненых, сегодня мне предстоит противорадиационная вакцинация тех, кто будет выходить из здания фракции во время обработки города от зараженных частиц. Вакцины мало, она сложна в производстве и хранении, и действует недолго, снабдить ею всех Эрудиция не может. Каждый раз после шторма десятки изгоев соглашаются на опасную работу ради своих семей или собственной наживы – средств защиты на всех не хватает, многие работают даже без них. Поля Дружелюбия потеряют в этом году до семидесяти процентов урожая. Хорошо, что есть запасы.

– Что ещё она тебе сказала?

Мы так и не успели договорить тогда на мосту. Мой нервный срыв, работа с ранеными до позднего вечера, выпивка и спонтанный секс помешали мне выстроить в голове чёткий, информативный рапорт.

– Прайор хочет убить Джанин.

– Это не новость.

– Итон приходил к Маре после ссор с ней, – опираюсь плечом в дверцу шкафа. Стоять нет сил; день ещё не начался, а я уже чертовски устала. – Она хочет выйти за Стену. Она уверена, что Чикаго – не единственный город, где ещё остались живые люди. Итон не согласен так рисковать.

– Убогая хочет мести, мамаша Итон – власти, а Фор думает о других. Очаровательная предсказуемость, – Эрик откладывает коммуникатор в сторону. – Нужно закрепляться на границах и лезть с разведкой под землю. Карты от девки не дождёшься – слишком тупая.

– Почему ты мне всё это рассказываешь? – не думаю, что с полевым медиком стоит обсуждать вопросы стратегического планирования, как бы крепко я не впуталась туда по собственной добросердечности. Вряд ли ему не с кем поговорить.

– Потому что у тебя есть мозги. Здесь это, знаешь ли, редкость. А мозги это сексуально, – он выбирается из-за стойки. Эта плотоядная улыбка пробирает до костей, стальной, хитрый прищур снова раздевает меня, лезёт под кожу, перекрывает кислород. Могу рассмотреть его лицо при дневном свете – глаза у него светло-серые, почти как у меня.

– Поэтому ты перешел? Чтобы умничать в своё удовольствие? – не сдаюсь из последних сил, задираю подбородок выше, стараюсь смотреть ему в лицо. Я сыта по горло, но один взгляд на его член даже в состоянии покоя, вызывает у меня нетерпеливый зуд чуть ниже живота.