Текст книги "Надвигается шторм (СИ)"

Автор книги: Анна Грэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Страх за свою жизнь заставляет меня действовать. Покопавшись в Уставе фракции, с удивлением обнаруживаю, что медперсоналу положено иметь при себе оружие, и спешу своим правом воспользоваться. Я никогда не держала в руках пистолет, но кажется, с ним буду чувствовать себя увереннее. Взрыв на дороге вряд ли будет единственным происшествием в моей практике, а оказаться лицом к лицу с изгоем, вооруженной одним лишь шприцем и пластиковыми ножничками, мне совсем не хочется. Регламент в Бесстрашии соблюдается чётко, я выбираю время, когда на стрельбище никого, открываю на планшете папку с технической документацией на этот конкретный вид огнестрельного.

Он тяжелый. Я пытаюсь пристроить его в вытянутой руке, но она почти сразу начинает дрожать с непривычки, у меня ко всему прочему слабые руки. Передёрнуть затвор. Задача невыполнимая. Пробую ещё. Может, он заедает?

– Руку себе хочешь отстрелить? Сексом ты тоже по инструкции занимаешься? – Я вздрагиваю от неожиданности, кончики ушей вспыхивают от грубости чужака; он упёрто, как танк, разрывает стылое, пыльное пространство полигона и движется ровно на меня.

Его много. Он занимает собой всё помещение от каменного пола до скальных сводов потолка, оживший монумент цинизма и нездорового самолюбия. Чувствую, как воздух густеет, искрит от напряжения, а в горле липкой горечью оседает запах пороха и трансола. У Эрика есть потрясающая способность заставлять человека чувствовать себя последним дерьмом; мне хочется свалить прочь и сдать этот кусок железа туда, где взяла. Не получается выдавить из себя ни единого звука, будто я снова та мелкая девчонка в очках и могу только кусать до крови губы, чтобы не разреветься.

– Не направляй оружие на человека, если не собираешься стрелять. Это первое правило, – он берёт моё запястье и заставляет опустить руку с пистолетом вниз. Я не заметила, как рефлекторно выставила его дулом вперёд. – Тут надо чётко понимать, что ты делаешь. И чувствовать.

Эрик забирает оружие из моих рук, придирчиво осматривает, я же в этот момент не менее придирчиво осматриваю его. Гладко выбрит, опрятно стрижен, а лидерские татуировки на мощной, как колонна, шее, добавляют ему лоска и статуса. Он знает себе цену, это видно по небрежной свободе его движений, по гордо расправленным плечам, по едко поднятому уголку губ.

– Могла бы обратиться.

– Я никого здесь не знаю, – звучит, как оправдание, хотя я пытаюсь добавить голосу больше строгости.

– Ну, меня-то ты знаешь, – он улыбается, переводит взгляд на меня; две чёрные бусины у него над бровью гладко бликуют в приглушенном свете, смотрю на них, цепляюсь, как за спасательный круг.

– Не думаю… – звучит двусмысленно, потому завершаю фразу, – что у тебя есть время со мной возиться.

– Я отвечаю за внешние связи. С Эрудицией в том числе, – Эрик разворачивается ко мне боком, становится за стойку на одну линию со мной, не глядя, тянет мне оружие рукоятью вперёд. – Значит, так. Проверяешь патроны. Вот здесь кнопка, – мне на ладонь выскакивает обойма, – передёрни затвор, убедись, что в патроннике не осталось патрона. Вынь их из магазина, – стараюсь не тупить, выходит неважно, кручу в руках чёрный прямоугольник, как обезьяна, пока патроны не посыпались на стойку из моих неловких пальцев. – Вставляй обойму назад до щелчка. Сними предохранитель, флажок опускаешь вниз. Запомнила? – Он резко поворачивается ко мне, я рассеянно киваю. У него острый профиль и чуть вздёрнутый нос, покатый лоб и выдающиеся надбровные дуги, как у неандертальца. Совершенно не в моём вкусе, да и не понимаю, с какой стати я его оцениваю? Последствия контузии, не иначе. – Да ты не на меня смотри, а на пистолет! Постреляем холостыми пока, а то вторую руку покалечишь.

Мне кажется, каждый мой мускул наливается свинцом, стою, как деревянная, когда Лидер поправляет мне стойку, легко бьёт коленом под колено, чтобы я их чуть согнула, сгибает мне руки в локтях, даже палец поправляет на рукоятке.

– Да расслабься ты! – звучит где-то в районе макушке, но мне от такого вторжения в личное пространство не по себе; организм, как по команде, реагирует совершенно наоборот. Я –  мошка, попавшая в липкие паучьи сети, ни пошевелиться, ни сдвинуться на шаг не могу. – Стой ровно. Сведи мушку с целиком так, чтобы мушка встала посередине.

От обилия новых для меня терминов трещит голова. Эрик в своём деле профи, и это не может не вызывать уважения; заточка под Эрудицию дала ему явное преимущество для такого карьерного взлёта. Я слышала, что его считают самым молодым Лидером фракции за всю их историю.

– Чтобы попасть, не ожидай выстрела, целься и плавно нажимай на спусковой крючок. Не смотри, куда летят гильзы, и не смотри, куда попала пуля, смотри только на мушку.

Слышу щелчок, оружие отдаёт вдоль руки до локтя лёгкой вибрацией. С непривычки мне трудно, спусковой крючок тугой, начинаю сомневаться в том, что вообще осилю эту науку. Я привыкла людей спасать, а не стрелять в них, конченый пацифист из Отречения плачет во мне кровавыми слезами. Я могла бы поддаться своей панике, бросить всё и позорно уползти в свою нору, но не сейчас. Нас учили контролировать эмоции, воспринимать мир через призму логики и фактов, и пусть мне это давалось сложнее, чем другим, я справлюсь. Мы не выбирали время, время выбрало нас, и распускать сопли я не имею права.

– Вставляй патроны, – наверное, я слишком глубоко задумалась и не заметила, что Лидер, сложив на груди руки, с едким скепсисом смотрит на мои жалкие потуги совладать с огнестрельным. Вспоминаю, где кнопка, сама, без напоминаний вытаскиваю пустой магазин, собираю в кучку латунные эллипсы, пытаюсь затолкать их в обойму. – Да не так, круглый край вперёд!

Глубоко выдыхаю, приказываю себе собраться, вставляю двенадцать штук один за другим, пытаюсь передёрнуть затвор. Не выходит, слишком туго.

– Сильнее! – Эрик теряет терпение, ходит позади меня, как дрессировщик с кнутом. Меня словно в угол загнали, я не просила помощи, а теперь чувствую себя обязанной оправдать столь высокое доверие. Бросаю на него быстрый взгляд из-за плеча; стоит широко, устойчиво, нетерпеливо перекатываясь с носок на пятки. Неплохой из него вышел манипулятор.

С третьей попытки слышу заветный щелчок, целюсь. Выстрел, я на мгновение глохну. Отдача сносит меня назад, от падения и лишних, неоправданных травм меня спасает его грудь, в которую я упираюсь спиной. Он жесткий, словно я влетела в стену, и моим костлявым лопаткам почти больно. Куда попала пуля, не имею понятия – мишень осталась девственно нетронутой.

– Забыла про стойку, – подскакиваю на месте, когда он касается моей талии, пересчитывает пальцами ребра, трогает выступающие косточки таза. Это уже запредельно, я извиваюсь как змея, выскальзываю из капкана его крепких рук, отодвигаюсь на пару шагов от него, инстинктивно крепче обхватываю рукоять пистолета.  – Ты есть пробовала вообще? Ветром не сносит? – переводит взгляд на опущенное дулом вниз оружие. – Палец со спуска убери и предохранитель не забывай.

Он забирает у меня пистолет.

– Не обязательно давать спусковому крючку полностью вернуться в исходное положение, у тебя полуавтомат. Когда почувствуешь щелчок, можешь жать на него опять, если с первого раза не попала.

Я не успеваю уследить за ним, лишь закрываю ладонями уши. Он встаёт напротив мишени и почти мгновенно всаживает всю обойму в центр. По стрельбищу гремит эхо, Эрик возвращает мне пустой пистолет с видом вселенского превосходства. Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза; бестолковая трата боеприпасов на показуху.

– Тренируйся. Норматив по стрельбе сдашь мне лично, – уходя, добавляет. – Начни с пробежки. Больше белка. Мне нужны выносливые бойцы. Медики в том числе.

Прошло не больше получаса, но я чувствую себя вымотанной и вывернутой наизнанку. У меня трясутся руки и колени, спина липкая от пота, а кожа под плотным хлопком чёрной униформы чётко помнит его прикосновения.

3. Живая

Лечу через ступеньку по срочному вызову, запахиваю на ходу больничный халат, надетый прямо поверх чёрной униформы. Смена сегодня не моя, но мой заместитель, врач из урожденных лихачей, не вышел. Вчера его вынесли из бара в полном неадеквате. Сдали нервы.

На днях в плен повстанцам попался один из Лидеров, Марс, командир внешней разведки. На поиск были брошены три отряда, а нашли его спустя двое суток возле канализационного люка к северу от границ Отречения. Если бы изгои не выбросили его сами, сомневаюсь, что Марса когда-нибудь бы нашли. Это послание или показное великодушие Тобиаса Итона к своим идейным врагам? Я слышала, что Беатрис Прайор куда кровожадней.

 Не мне рассуждать об этом, будь то вслух или мысленно, потому без лишних прелюдий толкаю дверь палаты. Вижу его, на счёт три закрываю глаза и глубоко выдыхаю.

Мало назвать его состояние плачевным, оно ужасающе. Санитары ножницами срезают с него одежду, жесткую от засохшей крови. Его пытали – все до единого пальца переломаны и вывернуты под разными углами, а ноги в районе голени прострелены или пробиты чем-то острым. Издалека мне не видно, нужно отмыть и обработать раны, надеюсь, что коленные чашечки целы. Марс под лошадиной дозой обезболивающего, но в сознании, а я краем глаза замечаю Эрика, неподвижно стоящего возле окна. Он с ног до головы в дорожной пыли, а на берцах ошмётки грязи; лазарет лихачей и без того не блещет стерильностью, и ему здесь совершенно не место.

– Лучше тебе уйти, – бросаю я, надевая перчатки. Медсестра заходится кашлем, будто намеренно пытается перебить звук моего голоса. Кажется, кроме меня ему никто не посмел противоречить.

Эрик сказал, Эрик сделал, Эрик это, Эрик то. Для неофитов это простое имя – целая вселенная, недружелюбная планета, солнце, палящее сквозь дырявую стратосферу, которое сожжёт к чертям всё вокруг, еще до того, как выйдет в зенит. Молодые лихачки боятся и облизываются одновременно; есть у него такая особенность повергать окружающих в восхищение и трепет одновременно. Испытано на себе.

В ответ на мою реплику Лидер режет меня поперёк острым, тяжелым взглядом и ответа не удостаивает.

– Что ты рассказал им? – кажется, я появилась в разгар допроса. Времени прийти в себя командиру разведчиков никто даст, оно сейчас слишком дорого стоит.

– Не помню. Они меня всякой дрянью накачали, – Марс хрипит и кривится от боли, когда я осматриваю пулевые отверстия в голени. Одно колено всё же цело. – Там в основном бывшие Бесстрашные. Мы сами рыли себе яму, Эрик.

Я знаю, что в Бесстрашии самые строгие условия отбора, и слова Марса ничуть меня не удивляют, жаль только, что они поняли это слишком поздно. Изгои – не куча тупых имбецилов, им хватило ума объединиться и начать борьбу со своим скотским существованием. Только что в итоге ждёт нас – правящее, даже местами элитное сословие? Грабежи и казни, как во времена довоенных революций?

Командира погружают в медикаментозный сон. Я выбрасываю грязные перчатки в шредер, обрабатываю руки, снимаю халат, злостно комкаю и отправляю его в корзину для прачечной. Чувствую, как вымотали меня эти процедуры; мелкая моторика его рук вряд ли восстановится в полном объёме, а правую коленную чашечку придётся протезировать. Завтра Марса доставят в Эрудицию. Лидерам необходимо знать, какие сведения он выдал повстанцам под сывороткой правды. Ещё бы выяснить, где они её добывают. Может, научились делать сами?

– Что будет с ним дальше?

Я подхожу к Эрику со спины, вдыхаю едкий никотиновый дым – он курит в приоткрытое окно. Я никогда не пробовала сигареты, но сейчас вряд ли бы отказалась; клубящийся под потолком яд притупляет сознание, заставляет шестерёнки в мозгах работать чуть медленнее, а сейчас это то, что мне необходимо.

Эрик расстроен, подавлен, зол; эту мешанину эмоций выдают чуть прищуренные глаза и клубы дыма из ноздрей – челюсти сжаты до скрипа эмали.

– Это пусть Макс решает.

– Мне жаль, – смотрю на его по-солдатски расправленную спину, ровно в перекрестье шеи и плеч,  в стойку чёрного воротника форменного жилета, бритый затылок и тоннели в пробитых ушах. Взгляду не за что зацепиться, он затуманен, я разобрана по кусочкам, как паззл, наверное, с самого своего перехода к лихачам. Считаю дни до конца своей командировки, хочу домой, хочу увидеть отца. Осталось только делать засечки на стенах  своей временной квартиры, как заключённый в одиночку.

– Я передавлю каждую изгойскую суку лично. А эту мразь Прайор заставлю сожрать его яйца, – под словом «его», он наверняка имел в виду Итона-младшего.

– Тот изгой в Эрудиции, он что-то рассказал? – Эрик поворачивается ко мне всем корпусом, смотрит на меня сквозь свинцовый, отравленный прищур. Я не знаю, зачем лезу к нему с разговорами, мои попытки поддержать эту неловкую беседу выглядят неуклюже и глупо.  Я вообще не уверена, что Лидеру нужно моё участие, собственной ярости ему вполне хватает, чтобы держаться на плаву. Мне всё так же трудно находиться с ним в одном помещении, будто он отнимает у меня кислород.

– Он начал рисовать карту подземелий, но не успел. – Я киваю. Всё ясно. Закончился заряд. – Выкурить бы их оттуда горчичным газом, но без точного плана коммуникаций мы можем отравить какую-нибудь Искренность, например. Тогда точно пиздец всем.

Эрик тушит окурок о подоконник, разворачивается и уходит прочь из палаты.

– Я не сказала спасибо, – говорю ему в след, он тормозит у порога, его проколотая бровь движется вверх немым знаком вопроса. – За то, что помог тогда, на стрельбище, – снова теряюсь, надеюсь, внешне это не так заметно, – В общем, спасибо.

В тот вечер, я как немая, не смогла вымолвить ни слова. Несмотря на весьма специфичную программу тренировки, без помощи Эрика я вряд ли бы справилась. Да и сейчас слова слетают с языка без связи и смысла, будто у меня отходняк от глубокого наркоза, но я вроде как должна это сказать.

– Не булькает, – ухмыляется он, нажимая кнопку замка.

– Чего? – я ни черта не понимаю, что это значит.

– Выпить, говорю, надо как-нибудь, – объясняет он мне откровенно менторским тоном, кажется, потешается над  моей растерянностью. – Заодно расскажешь, куда очки дела.

Он дважды стучит себе пальцем по переносице, напоминая мне о времени моего близорукого отрочества. Дверь за ним закрывается, а я, пожалуй, накидалась бы до свинского состояния прямо сейчас, если бы знала, какая тяжёлая смена ждёт меня завтра.

Самая безмятежная фракция в дыму. Из окна бронированного внедорожника я вижу полыхающее Дружелюбие. Это уже не война, а акт мщения и тупого террора, я потеряла нить логики поступков семейки Итон. Ясно, что бывшая жена главы Совета, просидевшая десяток лет в изгойских подземельях, до одури жаждет власти, но её методы больше напоминают истеричные выходки бабы в период менопаузы. Я не знаю, как иначе это назвать.

В обшивку со звоном влетает несколько пуль, я невольно вжимаюсь в спинку пассажирского сиденья. Сердце грохочет в ушах и лезет наружу, до боли растягивая стенки гортани, боец напротив тянет мне флягу, а я не могу даже слюну проглотить.

– Для храбрости, док, – он улыбается; вижу, что ему не терпится вступить в бой, адреналин пульсирует в расширенных зрачках. Я судорожно мотаю головой, не хочу ничего, только чтобы всё закончилось поскорее.

Меня вытащили из квартиры на рассвете. Отряд Бесстрашных, охраняющий границы Дружелюбия, послал сигнал о помощи и сообщил, что изгои прорвали периметр, а под куполом главного здания фракции полно раненых. Нам нужно прорваться туда и закрепиться на территории, пока я и другие медики вывозят раненых и оказывают первую помощь.

Я благодарна способности своей психики отключаться в нужный момент. Не слышу ничего, кроме команд «Стоять!» и «Пошла!», которые отдаёт мне прикрывающий меня лихач, пока мы под градом перекрестного огня почти ползком прорываемся к куполу. Кругом стекло, осколки и полые бреши между несущих балок, нас видно, как на ладони, а раненые за баррикадами из крепких дубовых столов. Из-за криков и грохота мне трудно соображать, руки работают отдельно от головы на чистейшем автоматизме, слышу переговоры по рации – изгоев теснят к северным границам, сегодня перевес на стороне Объединённых фракций. Один из медбратьев руководит погрузкой тяжелых, а я валюсь к стене, чтобы отдышаться.

Канонада выстрелов стихает, разносится эхом по кукурузным полям и перелеску, женщины тащат животных из дымящегося коровника на веревках, обмотанных вокруг рогов; они упираются, и выходить из полыхающего здания не хотят. У меня руки в крови, а глаза щиплет от пота, не могу больше выносить этот сладковатый, железный запах и вонь гниющих отходов с кухни. Меня тошнит, в черепной коробке звенит и ломит, достаю из аптечки и разжевываю спазмолитик, не запивая. Хочу перебить кислый привкус желчи  горечью таблетки.

– Где она, блять?! – слышу знакомый голос, искаженный помехами рации, поворачиваю голову. Мой сопровождающий всё ещё рядом, слышу одиночные выстрелы с его стороны. Он занял позицию, пока я занималась ранеными.

– Здесь. Она в порядке. – Понимаю, что речь обо мне.

– Уводи её! – Эрик приказывает уходить. Я сделала, что могла. Лёгкие остаются здесь, тяжело раненные едут с нами; хорошо, что их не много, я и так понятия не имею, куда их всех размещать. Выстрелы звучат всё тише и дальше, я под прикрытием выбираюсь к автоколонне. Пронзительное «Помогите!» с поля заставляет меня рефлекторно дёрнуться в сторону звука, но меня с силой тащат назад к машине.  Мою руку больно сжимает чья-то здоровенная ладонь. Пытаюсь освободиться. Не выходит. Оборачиваюсь, бросаюсь на стальной взгляд Лидера, словно грудью на амбразуры.

Поперёк перелеска бежит девчонка, кричит, прямо на моих глазах выпущенная вслед пуля косит её, и она исчезает в высокой траве. С чьей стороны стреляли, мне не понятно, я слышу лишь протяжный вой, доносящийся с земли. В очередной раз пытаюсь выдрать руку из крепкого захвата.

– Отставить. Это изгой, – Эрик невозмутим и собран, ледяная глыба айсберга на пути тонущего корабля, а мне стоит лишь сомкнуть веки, и я отчётливо вижу юную Бесстрашную Рэй с вывороченными наружу кишками. Девочку, которую не смогла спасти.

– Знаешь, до войны медики давали клятву…

– Сейчас клятвы никому не нужны. Законы фракции, приказы старших по званию и твоя совесть. Именно в этой последовательности, – режет мне по ушам так, что хочется выть.

Не знаю, как сумела вырваться. Бегу под перекрестным огнём, прикрывая ладоням голову, будто руки из костей и плоти способны защитить меня от шальных очередей. Кажется, моя совесть чхала на приказы старших по званию.

– Стоять! – слышу в спину, жду, что свои же начнут стрелять мне по ногам, но этого не происходит. Медики в Бесстрашии на вес золота. – Прикрой эту ебанутую!

Слышу, как свистят пули в жалких метрах от моей головы, падаю на коленки, проезжаю на них почти метр по сырой от росы траве и мелким камням; штанины порваны в клочья, кожа саднит и кровоточит, я ползу к трепыхающейся девчонке, не замечая боли.

– Тише-тише! Я помогу! – у неё шок, она теряет сознание  у меня на руках. Повезло, пуля едва поцарапала бедро. Колю обезболивающее, осматриваю её на предмет других повреждений, ощупываю живот, под пальцами он твердый и круглый, если это не инфекция, то черт возьми, изгойка беременна. Нужны дополнительные  обследования и не в этих условиях.

– Ебтвою мать! А если б у неё граната в руке была?!

Я рыдаю так, что не слышу себя. Ничего не вижу перед собой, не помню, сама ли я приволокла её к автоколонне или кто-то помог мне. Меня трясут за плечи, щеки ноют от ударов, поцарапанное лицо щиплет от слёз, у меня истерика, паническая атака накрывает меня волной цунами. Я вот-вот захлебнусь.

– Да кончай ты орать, дурная! – цедят сквозь зубы где-то над моей макушкой.

Чьи-то руки сжимают меня поперёк туловища, слишком сильно – рёбра готовы свернуться в кольцо вокруг хребта. Вижу колонны татуировок, размытые единым чернильным пятном вокруг кадыка, следом темноту; чья-то ладонь давит мне на затылок, и кричать я больше не могу – мне нечем дышать, рот плотно зажат, а звуки глушит грубая ткань униформы. Хватаюсь за неё пальцами, пытаюсь рвать, бью кулаками по чьим-то плечам, в эту самую форму упакованным. Горлом уже идут хрипы, кажется, меня сейчас переломят пополам ровно вдоль или раздавят в фарш – в том, кто держит меня немерено дури, мне ни за что не вырваться. Не сразу понимаю, что мою оголтелую истерику Эрик мужественно принял на себя.

– Успокоилась?! – Да уж. Асфиксия успокаивает. Эрик отпускает меня, трясёт за плечи, наклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза. – На какой хер она мне тут сдалась, не расскажешь, а?!

– Пожалуйста, не надо. Она беременна. Пожалуйста, – я сорвала голос, а его злобу можно черпать руками, как болотную жижу. После случая с Марсом его ненависть к повстанцам возросла до небес.

– Да мне похуй! Какой мне толк от тупой изгойской девки?!

Эрик расчехляет набедренную кобуру,  но она приходит в себя, тем самым спасая жизнь себе, а мне психику.

– Тобиас… – отзывается девчонка в полубреду, и наш с Лидером перекрестный огонь взглядов на поражение приобретает осмысленность. Нужно привести её в себя как можно более щадящим способом. Если она как-то связана с Итоном, всё было не напрасно.

– Если от неё не будет пользы, пристрелишь её лично. По машинам!

Он уходит,  а я смотрю на пламенный диск восходящего солнца, не жалея сетчатки. Мне как никогда хочется сдохнуть.