Текст книги "Уравнение трёх тел (СИ)"
Автор книги: Анна Есина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Глава 11
Вторую часть законного выходного потратила на шопинг в компании сестры. Мы с Лилькой долго бродили по этажам торгового центра, нагрузились пакетами сверху донизу и в изнеможении упали на кресла в милом кафе с европейской кухней.
– Какую душевную рану мы полировали сегодня? – Лилька вернулась от барной стойки, где сделала заказ для нас обеих.
– Хроническую неразбериху в личной жизни, – наполнила обе пузатые чашки пряным таёжным чаем.
– Только не говори, что снова приютила Вадика.
– Не, – махнула рукой, – третий класс вторая четверть позади. Теперь у меня ночует один командированный инженер из Томска, а из башки не вылезает его и мой московский начальник, тоже сосланный к нам в Сибирь для постройки новой АЗС.
– Та-а-ак, – протянула младшая сестра, – давай-ка поподробнее. Мы неделю не виделись, а у тебя новостей, что у дурака махорки. Что за инженер?
Пихнула ей телефон с открытой страницей Димки в соцсетях.
Лилька заинтересовано пролистала несколько фоток, повертела головой, так и эдак присматриваясь к улыбчивому лицу.
– Не картинка, но хорош, – заключила со знанием дела. – В чём проблема? Женат? Скупердяй? Ковыряет в носу мизинцем?
Задумалась для проформы.
– Вроде беспроблемный. В постели мне с ним хорошо, пятиминутный разговор у нас случается. В остальное время он носится между городской и районной администрациями, работает в поте лица.
– Понятно, тебе не достаёт огонька, – проницательно подметила Лиля.
– С ним как-то чересчур просто.
– А с московским начальником посложнее?
– О-о, там сам чёрт ногу сломит, – закатила глаза. – Кстати, ты помнишь Артура Смолина, жирдяя, что жил в доме напротив? У него ещё мама работала в рыгаловке возле сквера.
– Могла и не уточнять. Своих одноклассников я помню до сих пор. Жирпромторга в том числе, – она пододвинула к себе тарелку с рёбрышками и запечённым картофелем. – А при чём тут толстяк?
– Плохо ты своих одноклассников знаешь, – претенциозно воскликнула и открыла на смартфоне галерею. Смахнула недавнее фото с трусами и долистала до селфи и портрета на фоне Москва-Сити, сохранённого из профиля в мессенджере.
– Да ну на, – Лилька аж подавилась и тяжело стукнула себя кулаком по груди. – Это Смолин?
– Видоизменился, скажи?
– Он и есть твой начальник? – она выхватила у меня телефон и увеличила лицо, придирчиво рассмотрела часы на руке и с тем же тщанием исследовала селфи на кожаном диване.
– Свезло, так свезло, – горестно вздохнула.
– И что? С ним ты тоже?.. – спросила Лилька без осуждения.
– Не совсем. Так, поразвлекались в его машине.
Аккуратно оттатуаженные брови сестры взлетели вверх.
– Знаешь, – медленно протянула она, гася экран на моём телефоне, – студента я ещё могла понять...
– Интерна, – поправила.
– Один черенок. В пустоголового мальчишку не влюбишься, он только для матрасных утех годится. Но это...
– Выгуливаю внутреннюю шлюшку, – пожала плечами, и саму покоробило от формулировки.
– А по-моему, ты прячешься от симпатии. Нарочно не зацикливаешься на ком-то одном, чтобы ненароком не подпустить ближе, – быстро проговорила Лилька и спряталась от меня за чашкой чая.
– Снова сулишь мне скорое замужество? – хмыкнула. – Кому нужна ущербная баба?
– Ксю, не начинай! – она схватила меня за руку и до боли стиснула.
– Я констатирую факт. Это не самобичевание и даже не попытка надавить на жалость. Не нужен мне никто. Так, пара-тройка эмоций, чтобы по ночам не просыпалось желание влезть на подоконник и повыть на луну.
Лилька печально вздохнула.
– Тогда валяй. Мути с обоими, пока не узнали друг о друге.
– Артур знает.
И вновь бедняжке пришлось проглотить изумление.
– Кино и немцы, короче, – подвела размытый итог сестра. – Свали-ка ты в недельный отпуск, скатайся куда-нибудь, приведи мысли в порядок.
Я сделала вид, что задумалась над советом.
Только на следующий день поехала вовсе не на Багамы (с зарплатой в шестьдесят тысяч целковых в месяц мне светили острова разве что между двумя речками в соседнем захолустье), а на кладбище. Набрала цветов у центральных ворот и долго шла к единственному месту в мире, где чувствовала себя, как дома.
Пятое декабря. Сегодня моему Саньке исполнилось бы тридцать три года, но он не отпраздновал даже двадцать восьмые именины. Ушёл в двадцать семь, как и его кумир Курт Кобейн.
Уже на подступе к могилам поняла, что следовало идти сюда после обеда. Однако развернуться и драпануть помешала банальная строптивость. Вот ещё, стану от них бегать и прятаться.
Рядом с кованой оградой стояла потрёпанная серебристая Тойота. Мои дорогие свёкор и свекровь.
– Здравствуйте, – приветствовала всех разом, и живот полоснуло острым лезвием при виде Санькиного памятника.
Фотографию мы выбрали самую лучшую. На ней он был в полный рост. Всклоченный брюнет в футболке и рваных джинсах с гитарой, перекинутой через плечо. Правая рука задрана вверх в рокерском жесте. На лице, таком любимом и родном, сияет голливудская улыбка. Он мог бы достичь небывалых высот благодаря своим голосу, таланту, внешности и бешеной харизме.
Свекровь изменилась в лице, когда я встала по другую сторону от могилы и воткнула в снежную шапку несколько веток искусственных роз.
– У тебя наглости хватает сюда являться? – выплюнула она с ненавистью.
Игнорируй. Вынула платочек из кармана, протёрла надгробие. Пальцы подрагивали, кожу покалывало от воспоминаний о настоящих прикосновениях к моему мужу. Он был моим миром, вселенной, которая схлопнулась вместе с его гибелью и поглотила все мечты и стремления.
– Нет, вы посмотрите на неё! Ещё и молчит, когда к ней обращаются! – пыжилась скандальная женщина.
– Тише, Аля, тише, – попытался урезонить её Виктор. – Не время и не место.
– Ты ещё простить её предложи! Её! – ткнула в меня скрюченным пальцем. – Убийцу нашего единственного сына!
Всё же следовало уйти. Пронимало от её желчных визгов.
– Алевтина Михайловна...
– Не смей даже заговаривать со мной, паскуда! – затопала ногами укутанная в серую шаль женщина и отпихнула мужа, когда тот попробовал приобнять. – Ты убила моего Сашеньку! Убила нашего внука в утробе! Чтоб тебе самой сдохнуть, тварь!
Она зачерпнула пригоршню снега и швырнула мне в лицо вместе с проклятием.
– Это был несчастный случай, Аля, – в миллионный раз повторил Виктор.
Кажется, все наши встречи проходили по одному и тому же сценарию, даже реплики почти не менялись.
– Почему тогда она выжила, а Саша в земле гниёт? За что ей второй шанс? А я скажу тебе! Эта Иуда нарочно машину на встречку вывела!
Рассказать ей про гололёд, плохую видимость из-за тумана и оголтелого придурка, который мчался на нас лоб в лоб, потому что не знал, что совершать обгон в конце подъёма убийственно опасно? Оправдывалась тысячу раз. Я тогда инстинктивно крутанула руль влево, а дальше навалилась чернота, что не рассеялась по сей день. Не помню я ни черта!
Свекровь уже выла в голос и кидалась на могилу. А я заторможено наблюдала за стараниями её мужа поднять с колен. В груди ворочался горячий пласт. Хотелось так же заламывать руки и вопить в серое небо.
На негнущихся ногах отошла от памятника и опустилась на корточки рядом с крошечной насыпью. Посмотрела на простой деревянный крест высотой около полуметра, и выбитое на нём имя «Ванечка» заморозило внутренности. Ни дат, ни фотографии. Пустота под землёй. Нам не отдали тельце нерожденного младенца. Я, может, и сумела бы отстоять своё право на погребение по христианским канонам, но... Меня не было на похоронах. Все ритуальные процедуры легли на плечи родителей, моих и Сашки, а я валялась в реанимации.
Алевтина причитала и бросалась злобными выкриками. Её гневные вопли служили фоном к моему мысленному диалогу с мужем и сыном.
Слёз не было. Не могла вспомнить, когда в последний раз плакала. Последние солёные капли облегчающей влаги пересохли ещё три года назад. Потом наступил ступор. Я научилась притворяться живой, но чувствовать так и не начала.
– Ксюша, полно тебе, – похлопал меня по плечу Виктор и подал руку, помогая подняться.
Неохотно взялась за морщинистую ладонь, сухую и тёплую. Посмотрела в подёрнутые пеленой серые глаза. Санька унаследовал их от отца.
– Не серчай на мать. Она сама не понимает, чего мелет. Больно ей, – увещевал он. – Оттого и кусает всех вокруг. Как у тебя жизнь складывается?
– Хорошо, – выдавила бестолковость.
– Вот и молодец, – похвалил мужчина и неловко обнял меня за плечи. – Живи за них обоих. Саня бы этого хотел. Любил он тебя до безумия.
Не разрыдалась. Проглотила этот шипастый комок и посмаковала его после, когда долго ворочалась без сна в пустой квартире.
От Димы уже было три пропущенных вызова и столько же сообщений.
«Через часик освобожусь. Может, поужинаем где-нибудь?»
«Нашёл у вас в городе лыжную базу. Тряхнём стариной? С меня горячий шоколад и маффины»
«Ксеня, ты дрыхнешь что ли?»
Пора заканчивать этот фарс. Спать с одним, дёргать за усищи другого. Всё суррогат. Ни единой жизнеспособной эмоции, слепая похоть пополам с адреналином. Надоело. Хочу налопаться сладостей, завернуться в плед и пострадать под какую-нибудь заунывную музыку.
Только вышло иначе. Полезла на антресоль за Санькиным ноутбуком, с трудом оживила древнюю штуковину, включила запись с последнего концерта и уставилась на экран.
Собственных песен у нас не было, исполняли каверы известных хитов, притом порой замахивались и на англоязычные. На записи мы исполняли лиричный трек группы «Limp Bizkit» под названием «Behind blue eyes». Санька энергично расхаживал по сцене, и вся женская аудитория с замиранием сердца следила за каждым его шагом. Голос пробирал до глубинных выемок в нервных окончаниях и звучал куда круче оригинала.
Камера следила за перемещением вокалиста по сцене, но пару раз зацепила и меня. В ту пору я была субтильной. Чёрная кожаная майка, кудри топорщились в разные стороны, на лице боевой раскрас в стиле панк рока: густо подведённые чёрным глаза и матовые алые губы. Пританцовывала рядом с синтезатором и мурлыкала что-то вроде полустонов – в этой песне моя партия невелика.
Досмотрела до последнего припева и лихорадочно нажала на паузу, чтобы не увидеть того, что случилось после. Как зал взорвался аплодисментами, как Саня подошёл ко мне и на глазах у двух сотен человек поцеловал, а после встал на одно колено и...
Трель мобильного избавила от красочного воспоминания. Приняла вызов, даже не глядя на экран. Взгляд остался прикован к поджарой мужской фигуре в голубых джинсах с цепочками на бедре и кипенно-белой майке.
– Привет, – медленно протянул Артур.
Я-то ожидала услышать Димку, поэтому не слишком вежливо отозвалась:
– Наше вам с кисточкой. Чего изволите?
– Что с голосом?
– Простудилась. Так чего звонишь?
– Колючек твоих послушать. На простуду не похоже.
– Кхе-кхе. Высморкаться гулко?
– Ты плачешь что ли?
– Да, по тебе тоскую, – отбрила холодно и аккуратно закрыла увесистую крышку старенького ноутбука. Казалось диким болтать с мужиком, когда перед глазами застывший кадр с мужем.
– Я бы порадовался, будь это правдой. У тебя случилось что-то?
– Смолин, к чему этот допрос?
– Мельникова, иногда проще ответить честно, чем юлить.
– Пришли это дацзыбао смской, сохраню в памяти и буду ежедневно зубрить.
Хотела отключиться, но он вдруг произнёс:
– А я в такси еду на переговоры с субподрядчиками. Знаешь, под какую песню?
– «Хоронили тёщу, порвали два баяна»? – брякнула первое пришедшее на ум.
– Ну почти, – он рассмеялся, – Селин Дион «My heart will go on».
С английским у него явно лучше, чем у меня. Очень нежно мурлыкнул название.
– Купить тебе футболку с Ди Каприо? – спросила и упала лицом в подушку, намереваясь прекратить этот бестолковый разговор.
– Нет, лучше спой. В прошлый раз не дождался от тебя колыбельной.
– Я не пою больше. В двадцать переболела скарлатиной и всё, как отрезало, голос пропал.
– Хорош заливать. Спой. По старой дружбе. В благодарность за то, что ходил на все твои отчётные концерты в музыкалке.
– А ты ходил?
– Не пропустил ни одного, даже когда болел паротитом, сбежал от матери на твоё выступление в этом, как его, «Золотом микрофоне».
Ну да, был в нашей юности такой конкурс юных талантов.
– Паротит – это научное название «свинки»?
– Угу-угу, – послышались отборная мужская ругань и звук нервных автомобильных клаксонов.
– Какая взаимосвязь между моим пением и Селин Дион?
– Ярче всего мне запомнилась именно эта песня. «Ты здесь, ты в сердце моём», – он весьма халтурно исполнил русскую вариацию популярного шлягера, и мне вдруг вспомнилось это выступление.
Near, far, wherever you are,
I believe that the heart does go on.
Once more, you open the door,
And you're here in my heart,
And my heart will go on and on.
Слова вырывались сами собой. Я даже не задумывалась о ритме или о том, правильно ли помню оригинал. Просто всё наложилось в моменте: раздражение на Артура, мои собственные спутанные эмоции, разнузданные проклятия убитой горем свекрови, Лилькины переживания на тему моей личной жизни и моя невыплаканная тоска по мужу.
Без промедления переключилась на русский текст:
Каждую ночь во сне
Я вижу тебя, я чувствую тебя.
И потому я знаю: ты со мной,
Сквозь расстояния, сквозь пространства – ты рядом всегда.
Снова дверь откроешь ты,
И растают все мечты…
Рядом, вдали – где бы ты ни был,
Я верю: сердце живёт, не остыл
Наш огонь. Ты вошёл в мою дверь,
Ты здесь, в моём сердце,
И сердце будет жить, будет жить вновь и вновь!
Замолчала, лишь когда голос задрожал и сорвался.
– Спасибо, Ксюх, – чересчур вежливо сказал Артур и отключился.
А я швырнула телефон на пол и накрылась с головой одеялом. Когда уже изобретут операции по выжиганию воспоминаний? Химиотерапию для памяти, которая бы избавляла от душевных терзаний – первой запишусь на подобную процедуру.
Глава 12
Артур
Перед самой посадкой в самолёт звонит жена. И это, бля, прекрасный повод подвести жирную красную черту под неудачным днём. Я почти опоздал на рейс, прокосячил с контрактом на закупку запчастей для строительной техники, на эмоциях чуть не поувольнял весь отдел снабжения во Владивостоке и в довершение ко всему вынужден терпеть стенания благоверной.
– Да, – отвечаю резко и с ненавистью заталкиваю сумку с ручной кладью в отделение над креслами в салоне самолёта.
У окна сидит женщина лет тридцати, с интересом оглядывает меня.
– Арчи, родной, согласуй список приглашённых гостей, – разливается соловьём Юлька. – Третий раз прошу.
– Мне без разницы, где и с кем ты будешь праздновать новый год. Я не прилечу, – падаю в кресло и вытягиваю ноги.
– Даже на пару денёчков? – капризно уточняет жена.
– Даже на пару часиков, – в тон ей отвечаю и мысленно добавляю, что видеть никого из их семейки не желаю.
Друзья, коллеги, сотоварищи – всё такое же фальшивое, как наш брак. Пять лет назад мне было выгодно связать себя семейными узами с этими людьми. Теперь в этом нет никакой необходимости. Я давно перерос в карьерном плане Юлькиного отца, владельца строительного холдинга «Суворов».
– А если я пообещаю самый желанный для тебя подарок?
– Заявление на развод можно прислать по почте.
– Нет, глупенький, – она хохочет неестественно. – Не хочу сообщать такую новость по телефону.
– Какую? – тру виски в надежде купировать приступ мигрени.
Последние пару лет меня раздражает в этой женщине всё, начиная от дурацкого смеха и заканчивая манерой краситься. Пустоголовая кукла.
– Я нашла чудесную клинику в Германии, которая занимается вопросами зачатия. У них стопроцентный результат, беременеют абсолютно все...
И полчаса восторженных отзывов, хвалебных речей и веры в светлое будущее. Юлька наивно полагала, что у нас разладилось из-за отсутствия потомства. Втемяшила себе в голову, что я до безумия хочу стать отцом, и никак не могла взять в толк, что правильнее будет обратиться к юристу по бракоразводным делам, а не втискиваться в плотный график записи к врачам.
Я женат на работе. Люблю деньги и своё положение. Мне не наследники нужны, а вероятность шагнуть на ступеньку выше по карьерной лестнице. Хочу возглавить дальневосточный филиал компании – вот моё истинное стремление.
– Давай я к тебе прилечу? – вдруг меняет тон монолога жена. – Где ты будешь в конце декабря?
– Понятия не имею, Юль, – устало отвечаю. – Сейчас лечу из Владивостока в Иркутск. Послезавтра могу проснуться на Чукотке. Специфика у меня такая, понимаешь?
– Арчи, но я соскучилась, – канючит прилипала. – Мы почти три месяца не виделись. Неужели ты не хочешь погладить свою кошечку, почесать её за ушком?
Конкретно сейчас мне хочется заорать. Ненавижу эти сюсюкающие интонации. Прощаюсь, едва на главном мониторе на борту возникает объявление отключить телефоны. Проверяю мессенджеры. Отправляю несколько сообщений в рабочие чаты. Открываю переписку с Ксюхой. Пролистываю со странным удовлетворением.
Артур: Есть планы на завтрашний выходной?
Ксения: Вязать носочки буду и вышивать крестиком
Нет, это совершенно не интересно перечитывать. А вот здесь можно остановиться подробнее.
Артур: Я заеду к тебе в 7:30, спровадь Димана
Ксения: Не утруждайся. Я у родителей. Взяла отпуск до 20 декабря
Ксения: С Диманом рассталась, кстати
Артур: Пооткровенничаем?
Ксения: Что ты можешь предложить в обмен на мои душевные терзания?
Артур: Слезливые байки о холодной постели из уст закоренелого холостяка
Ксения: Подарю тебе на НГ набор грелок
Артур: Чем отдариться?
Ксения: Пообещай купить себе сердце
Артур: У тебя виды на моё сердце?
Ксения: Путаешь меня со своим кардиологом
Артур: Ты симпатичнее Савелия Николаевича
Ответа не было. Двое суток пролетели, как один миг.
Подключаюсь к сети Wi-Fi и набираю сообщение.
Артур: Поиграйсомной
Ксения: Ты бухой что ли?
Артур: Дыа
Ксения: Час от часу не легче. Ложись спать
Артур: Намурчи на ушко
Ксюха записывает голосовое, короткое и совсем не интересное: «Проспись, алконавт».
Артур: Может, у меня горе
Ксения: Если не забыл поставить запятую после вводного слова, то всё ок
Артур: Тебе бы психологом писулек работать, диагнозы по трём словам и одному предлогу ставишь
Ксения: Гляжу, протрезвел
Артур: От твоей агрессии проясняется сознание
Ксения: Так ты ласку и утешение ищешь?
Мы обменивались колкими фразами почти до самой посадки, потом Ксюха предпочла моему обществу сон, и я остаюсь наедине с размышлениями.
И выливаются они в утренний визит в город моего детства. По пути заскакиваю в едальню, где до сих пор продают сочные мясные бургеры из далёкого прошлого, потом несусь в родной двор.
Ностальгией шибает по самые не балуйся. Вроде и бываю здесь дважды в год, а этот дом вместе с заветными окнами на первом этаже раньше будто не существовал.
Мышечная память не подводит. С успехом нахожу окно Ксюхиной спальни и тихо стучу. Через мгновение из-за занавески показывается она. Плечи спрятаны под синей атласной рубашкой с жёлтыми пятнами сырных кругов, волосы собраны в сдвинутый набок пучок. Без косметики она кажется моложе. Мягкая, тёплая, домашняя – так бы и сожрал.
Потрясаю в воздухе бумажным пакетом. Она хмурится, потом крутит пальцем у виска, качает головой и тычет в сторону подъезда. Не иду, скачу вприпрыжку. Внутри просыпается какое-то мальчишеское озорство.
Ксюха уже ждёт на пороге. Пижама ей явно маловата. Брюки заканчиваются на середине икр, рубашка топорщится на груди и плотно облегает животик.
– Справка от психиатра при себе? – встречает уже привычным холодком.
– Я безобидный псих, – утешаю и прохожу в прихожую.
Тянет прижаться губами хотя бы к щеке, поймать её запах, но это может вылиться в очередной раунд обмена колкостями.
– Что-то я очень сильно сомневаюсь, – закрывает за мной дверь, протискивается мимо (умудряюсь всё же повести носом близ макушки – яблоки со сливками, так бы описал её аромат) и приглашает на кухню.
– Мам, тут ко мне пришли. Напои чаем, пожалуйста, пока переодеваюсь.
Имя матушки начисто вылетело из головы, поэтому вежливо здороваюсь с пухлой низенькой женщиной в ярком розовом спортивном костюме.
– Чайку или, может, кофе? У меня настоящий, в турке варю.
Отказаться неудобно, так что делаю первый осторожный глоток и восхищённо восклицаю:
– Кофе выше всяких похвал!
– Это мой собственный рецепт, – хвастает хозяйка. – Вас как зовут, молодой человек?
– Артур, – обойдёмся без фамилий. – А вас?
– Татьяна, – тоже не добавляет отчества и с интересом разглядывает. – Простите за любопытство, но вы Сеньке кем приходитесь?
– Коллега он, мам, – с нажимом отвечает дочь и свежим облаком врывается в кухню.
Плюхается на стул в углу, подтаскивает к себе тарелку с пышными оладьями и креманку с джемом. Мама устраивается по центру.
– Ага, работаем вместе не первый год, – водружаю на стол бумажный кулёк и ворую жареный кругляш, на который нацелилась Ксюха. – Это, кстати, тебе.
Она с сомнением поглядывает на привет из прошлого, будто ждёт подлянки, и разворачивает.
– Да ну нафиг! – восклицает и с упоением принюхивается к бургеру в хрустком конверте. – Обалдеть! Они даже пахнут так же!
Мне отчего-то приятно наблюдать, как она с аппетитом вгрызается в булку, пачкает губы соусом, отирает их ребром ладони. Завораживает даже то, как жуёт и запивает горячим чаем. И совсем дико становится, когда она тихонечко постанывает от удовольствия, смакуя позабытый вкус.
– А кем вы работаете, Артур? – не выдерживает мама.
– Координатор управления строительством, – с набитым ртом отвечает Ксюха. – Прораб, короче.
– О, это хорошая должность, – родительница видит во мне потенциального жениха и старается произвести хорошее впечатление. А потому встаёт и уходит, сославшись на сериал, который должен начаться вот-вот.
Мы остаёмся наедине, вернее я почти в одиночестве. Ксюха всецело поглощена своим лакомством, даже глаза закатывает от удовольствия и облизывает пальцы.
– Чего тебя в отпуск потянуло? – решаюсь задать вопрос.
– Выдохлась к концу года, – отвечает беспечно и достаёт второй чизбургер, жадно распаковывает и вдруг кладёт обратно. – Не, не осилю.
Допивает чай, откидывается на спинку стула и пристально вглядывается.
– А тебя каким ветром занесло?
– Решил исполнить обещание.
Только сейчас замечаю, что она причесалась и переоделась. Простенький голубой свитер с закатанными рукавами, синие джинсы, толстая коса переброшена через плечо. Вся такая уютная, что руки чешутся сгрести в охапку.
– Прогуляемся? Погода шепчет, всего минус три.
– Тебе разве не нужно на работу?
– Не, сегодня выходной.
– И как часто они у тебя бывают?
– Раза три-четыре в году.
– Тогда пойдём, – соглашается с лёгкостью. – Кто я такая, чтобы препятствовать празднеству безделья!
Бредём по сонным улицам, и постепенно Ксюха расслабляется. Колючки отпадают, улыбка становится нежнее, а рот почти не закрывается.
– Помнишь Лёху с нашего двора? Такой пузан стал! Женился на стрёмной тётке, троих детей настрогал и облысел почти. А Лизка Игнатьева, моя лучшая подруга детства – её точно должен помнить, до самого одиннадцатого класса таскалась с двумя косичками...
– Да-да, и красные ленты вплетены – ну чисто пионерия, – поддакиваю, а сам невзначай беру её за руку и переплетаю пальцы.
Дурно на меня влияет малая родина. Оробел весь, обратно в свои пятнадцать провалился.
Ксюха не сопротивляется, чешет языком глупейшие сплетни.
– А Палыча помнишь? Охранником у нас в школе работал. Алконавт в завязке, почти до пенсии с мамой жил. Так вот, он женился, представляешь? На шестом десятке.
Мы уже прогуливаемся по парку. Мягкие прорезиненные дорожки, скамейки с урнами, детские развлекательные комплексы – всё изменилось. В нашу юность здесь были непролазные джунгли.
– А пошли в кино! – вдруг предлагает Ксюха и тащит меня вперёд как на буксире к величественному зданию городского дворца культуры.
Внутри ожидает полнейшее разочарование. Кресла хоть и обновили, но для комфортного времяпровождения они не годятся. Вип-залов нет, так что следующие полтора часа жизни следует просто вычеркнуть.
Ксюха, как заправский киноман, затаривается попкорном, газировкой и, о ужас, двумя петушками на палочках. То ли позлить меня хочет, то ли совсем не соображает, что лизать конфету у меня на глазах – идея убийственная.
Нам достаётся лихой голливудский блокбастер «Самый пьяный округ в мире» – это по афише сужу – и козырные места по центру последнего ряда. Где-то слева усаживаются школьники, на четвёртом ряду ещё парочка киноманов и всё. Дообеденные сеансы явно не пользуются популярностью.
– В общем, этот фильм снят по реальным событиям, – пускается в объяснения Ксюха, склоняясь к моему лицу. – Есть ещё одноимённый роман Мэтта Бондуранта, то есть непосредственного участника событий, о которых будет рассказываться.
– Погоди, ты его смотрела раньше? – тоже подаюсь вбок и пялюсь на её губы, которые вначале раскрываются в улыбке, а после выводят звуки. Зверски её хочу.
– Ты сам пересмотришь его сотню раз! – заверяет Ксюха и сбегает в свой маленький голливудский мирок с Томом Харди.
Первые полчаса заставляю себя не зевать. Потом накатывает волна такой усталости, что глаза слипаются сами собой. Укладываю ухо поверх Ксюхиного плеча и отдаюсь дремоте.
Нежные пальчики едва касаются щеки, проходятся по виску и тонут в волосах. Оголтелая фанатка криминальных драм пожёвывает попкорн, лениво почёсывает мой затылок и неотрывно следит за действиями героев.
– Ты не спал в самолёте? – тихо спрашивает, когда бумажное ведёрко пустеет почти наполовину.
– Не умею спать сидя.
– Оно и видно, всё плечо мне обслюнявил. А накануне?
– Часа три.
– Этого мало, – выдаёт с осуждением. – Ты должен больше...
Не выдерживаю пытки нравоучением и затыкаю говорунью поцелуем. Она сладкая и отдаёт кукурузой. Встречает мой язык своим. Обхватывает шею двумя руками и тянет на себя.
Поцелуй всё длится. Её руки ниже шеи не опускаются, моим тоже не дают воли. Пробую накрыть ладонью грудь, тут же стискивает мне пальцы и перетаскивает на щёку.
Будь на её месте кто-то другой, давно потерял бы интерес. А тут вдруг хочется телячьих нежностей. Дыхание её рваное чувствую и оторваться не могу. Фрустрация какая-то. Хочется большего, но довольствуюсь малым.
– Тебе нужны отношения или просто потрахушки? – неожиданно огорошивает вопросом. Прижимается лбом к переносице и напрягается в ожидании ответа.
А я лихорадочно соображаю, что выбрать.
– На отношения у меня нет времени, – признаюсь.
– А мне они не нужны, – счастливо вздыхает Ксюха и чмокает мои губы. – К себе не позову, к тебе не поеду. Какие у нас остаются варианты?
– Вокзал, ночлежка для бездомных, скамейка в парке, – задумчиво перечисляю.
– В подъезде будет романтично, – хихикает баламутка.
– На крайняк всегда можем раздобыть коробку от холодильника.
– Про теплотрассу не забудь, там особенно круто в морозы.
– А как тебе мысль забуриться в общественный туалет?
– Попахивает, – отвечает коротко и хватает меня за руку. – Пойдём. Всё равно половину фильма проспал.
На выходе из зала не сдерживаюсь. Прижимаю к стене, запрокидываю ей руки над головой и глубоко целую.
