Текст книги "И.Н.РО.: Кодекс некроманта (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Альтманн кивнул, но его лицо ничего не выражало. Один из приглашенных профессоров сердито воззрился на студентку.

– Хорошо. Значит, вы утверждаете, что эмпатический резонанс может служить основанием для принятия решения о воскрешении. Но как вы можете быть уверены, что ваше восприятие не ошибочно? Что вы не проецируете свои собственные чувства на состояние души?

Милица задумалась. Это был трудный вопрос. Она чувствовала, как все взгляды направлены на неё, как тишина в зале становится совсем нереальной и неестественной.

– Мы не можем быть уверены, вы совершенно правы, – сказала девушка наконец. – Но мы можем проверять. Я могу сравнивать своё восприятие с другими индикаторами – эфирными потоками, температурными изменениями, образами, которые проецирует душа. Я могу просить подтверждения у других некромантов. Я могу ждать. Эмпатический резонанс – это не интуиция. Это навык, который можно развивать и проверять.

Профессор Свон подняла голову. Её глаза были холодными, как зимнее небо.

– Фройляйн Милица, – сказала она. – В своей работе вы цитируете Канта. Но вы также пишете, что категорический императив не всегда применим к посмертным состояниям. Почему?

– Потому что Кант писал о живых, – сказала Милица. – О существах, которые обладают волей и могут принимать решения. Душа после смерти часто теряет способность к линейной речи, к рациональному выбору. Она говорит на языке образов, боли, воспоминаний. Категорический императив требует от нас уважать автономию субъекта. Но как мы можем уважать автономию того, кто не может выразить свою волю? В таких случаях я предлагаю этику заботы – не делать за душу, но создавать условия для того, чтобы она могла проявить себя.

Свон прищурилась.

– И вы считаете, что это этично?

– Я считаю, что это более этично, чем игнорировать её состояние или принуждать её к действию, на которое она не давала согласия.

Тишина в зале длилась несколько секунд. Потом Альтманн откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

– У вас есть ещё вопросы, коллеги? – спросил он, обводя взглядом остальных членов комиссии. Никто не поднял руки.

– Тогда вы можете занять свое место, – сказал Альтманн.

И защита шла своим чередом. Студенты один за другим вставали за кафедру. Отвечали на вопросы. Демонстрировали свои изыскания.

Милица не прислушивалась. Если говорить честно, она и не осталась бы. Куда больше ее интересовал вопрос вернулся ли Каспар. Была бы ее вообще бы здесь сейчас не было. Но приходилось считаться с правилами и сидеть как на иголках.

Защита закончилась, но уйти все еще было нельзя: комиссия удалилась для того, чтобы вынести свое решение.

Милица беспокойно поглядывала на дверь. Ида обещала придти сразу же, как вернется Каспар. Но никто так и не появился в аудитории.

По истечении совершенно, невозможно-длительного времени комиссия вновь вернулась в аудиторию. По их непроницаемо-серьезным лицам было совершенно непонятно, все ли хорошо.

– Мы готовы объявить решение. Для начала, коллеги, позвольте поздравить вас с защитой.

Альтманн говорил и говорил, и Милица почти потеряла терпение, когда внезапно услышала:

– Фройляйн Милица, ваша диссертация признаётся соответствующей требованиям Королевской Академии Смерти. Более того, комиссия практически единогласно присуждает вам бордовую мантию как лучшему выпускнику факультета Ритуальной некромантии за последние десять лет.

Милица почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

– Кроме того, – продолжил Альтманн, – мы предлагаем вам должность младшего научного сотрудника на кафедре энергетической геологии душ. Работа начнётся с нового семестра. Если вы, конечно, согласны.

– Я… – Милица запнулась: – … так неожиданно… Спасибо.

Альтманн кивнул.

– Тогда мы поздравляем вас. Благодарю вас за прекрасную защиту,

Милица встала, чувствуя, как её ноги дрожат. Наконец-то! И она почти выбежала из зала, оставив за спиной и комиссию, и студентов, и их удивлённые взгляды.

Глава 28

Предчувствие гнало ее обратно. И оно не обмануло.

Милица вбежала в лаборантскую почти в тот же момент, когда из стены выплыл мерцающий и взъерошенный Каспар Лихт.

– Каспар! Каспар!

Была бы возможность, она бы расцеловала сейчас его! И Пикселя! И его мышку!

Зомби-мышка бродила по столу между колбами и попискивала.

– Милица, – сказал Каспар. Голос его был тихим и дрожащим, но призрак изо всех сил держал себя в руках. – Вы защитились?

– Ерунда, разумеется. Каспар! Все… все удачно?

Она не могла заставить себя произнести, назвать все так, как положено – слова вдруг стали страшными, тяжелыми. И очень опасными.

– Все успешно. Вот договор.

Каспар протянул обрывок.

– Вы уверены, что хотите сделать это сейчас? – спросил он. – Вы… Вы едва держитесь на ногах.

– Ндоло дал три дня. Я не могу ждать.

Леон лежал на диване, неподвижный, серый, как камень. Его лицо было спокойным, но спокойствие было неестественным – как у статуи, которая никогда не проснётся. Милица подошла к нему, села на стул и взяла его руку. Рука была холодной, почти ледяной.

– Я здесь, – сказала она. – Я принесла то, что нужно. Я верну тебя.

Она положила обрывок пергамента на его грудь, рядом с сердцем. Знаки на нём начали светиться – сначала слабо, потом ярче, как будто они узнавали своего хозяина.

Пиксель сидел на столе и смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он мурлыкнул – тихо, уверенно – и запрыгнул ей на колени. Мышка-зомби устроилась на его спине, как маленький седок.

– Я буду здесь, – сказал Каспар. – И Пиксель будет здесь. Мы не дадим вам исчезнуть.

Милица закрыла глаза.

Мир подернулся рябью, и Милица провалилась в туман.

На этот раз туман был другим. Он был живым. Он дышал, двигался, шептал, и Милица чувствовала, как тысячи голосов касаются её сознания, как пальцы, которые пробуют на прочность каждую ее клеточку.

«Ты пришла».

Голос Ндоло раздавался отовсюду – из тумана, из песка, из самого воздуха. Он был глубже, чем в прошлый раз, и в нём была сила, которая заставляла Милицу чувствовать себя маленькой, как песчинка на ветру.

– Я пришла, – сказала она. – Я принесла то, что принадлежит тебе, могучий бог.

Обрывок пергамента светился тёмным серебром, пульсировал в такт её сердцу, как будто хотел вернуться туда, откуда пришёл.

Туман расступился.

Перед ней стоял Ндоло. Тень – огромная, пустая. Тень, которая имела форму, и форма, которая была тенью. Его лицо – а у него действительно было лицо – казалось размытым, как старая фотография, и еще Милица чувствовала его взгляд – тяжёлый, древний, как само время.

«Ты пришла без страха. Это редкость. Многие приходят сюда, но почти все боятся. Ты не боишься. Почему?»

– Я боюсь, – сказала Милица. – Но я боюсь не тебя. Я боюсь потерять его. Я боюсь, что он останется здесь навсегда. И я готова сделать всё, чтобы этого не случилось.

Ндоло засмеялся. Его смех был похож на шум ветра в сухой траве – тихий, далёкий, но в нём было что-то древнее, что-то, что не знало времени.

«Любовь, – сказал он. – Любовь всегда приходит сюда. Она приходит и просит. Она приходит и умоляет. Но любовь не может изменить то, что было решено. Договор был нарушен. Проклятие было наложено. И оно будет действовать, пока не будет возвращено то, что было взято».

– Я принесла то, что принадлежит тебе. Теперь отпусти его. Прошу.

Она протянула руку, и обрывок пергамента взлетел в воздух, как живое существо. Он кружился над ней, светился, пульсировал, и Милица чувствовала, как он тянется к Ндоло, как ребёнок к матери.

Ндоло протянул свою тень. Его пальцы – длинные, тонкие – коснулись пергамента, и в тот же момент свет стал ослепительным. Милица зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки она видела, как пространство вокруг неё меняется, как туман начинает рассеиваться, как голоса стихают.

Когда она открыла глаза, Ндоло стоял перед ней, и в его руках был обрывок пергамента. Теперь пергамент был целым – не обгоревшим, не разорванным, как будто время повернуло вспять. А сам Ндоло обрел плоть. Он был только огромного роста. Гигантского.

«Ты вернула то, что было потеряно, – сказал он. – Ты пришла сюда, не боясь, и ты вернула мне мою силу. Я снимаю проклятие. И больше не буду убивать их сны».

Милица почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она хотела упасть на колени, но удержалась.

– А он? – спросила она. – Он проснётся?

Ндоло посмотрел на неё. В его глазах застыла улыбка – не добрая, не злая, древняя, как мир.

«Он проснётся, – сказал он. – Но всё остальное зависит только от тебя, девушка. Я снял проклятие. Но я не могу изменить его прошлое. Я не могу изменить его страхи, его сомнения, его одиночество. Это можешь сделать только ты. Если сможешь».

Он начал исчезать. Его тень таяла, как дым, и голос становился тише, дальше, как эхо в горах.

«Ты смелая, девушка. Ты достойна того, чтобы помнить. Ты достойна того, чтобы любить. Иди к нему. Он ждёт тебя».

Туман исчез. Серый свет погас. И Милица почувствовала, как реальность вытягивает её из сна, как нить, которая не даёт ей упасть.

Она открыла глаза.

Лаборантская ЛОГОСа была тихой. Эфирные лампы горели, привычно чадя и треща, и в их свете она увидела Каспара, который стоял над ней с выражением тревоги на лице.

– Вы вернулись, – сказал он. – Вы пробыли там почти час. Я уже начал волноваться.

– Я вернула пергамент. Ндоло снял проклятие.

Она повернулась к Леону. Его лицо всё ещё было серым, но теперь оно было другим – не холодным, не каменным, а просто бледным, как у человека, который долго болел и наконец начинает выздоравливать.

– Он проснётся? – спросила Милица с надеждой. Она смотрела на Каспара, и весь ее вид требовал ответа. Конкретного ответа, на который она надеялась.

Каспар посмотрел на Леона.

– Должен, – сказал он. – Если Ндоло сдержал слово.

Они ждали. Минута. Две. Пять. Ничего не происходило.

Милица вглядывалась в его застывшее, неподвижное лицо.

А потом склонилась и прижалась губами к его губам.

Слезы текли из глаз против ее воли, прокладывали себе дорожку по щекам девушки, пока не касались холодной кожи спящего некроманта.

И вдруг Леон вздохнул.

Это был не просто вдох – это был глубокий, долгий, шумный вдох человека, который долго не мог дышать и наконец получил такую возможность. Его грудь поднялась, опустилась, и он открыл глаза.

Сначала он смотрел в потолок, как будто не понимал, где он. Потом перевёл взгляд на Милицу.

– Милица? – спросил он. Голос его был хриплым, слабым.

– Да, – сказала девушка.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой и дрожащей.

– Ты мне снилась. Когда меня затягивало все глубже – ты мне снилась.

Милица сжала его руку, и он сжал её в ответ – как будто хотел убедиться, что она настоящая.

– Ты спасла меня, – сказал он. – Как ты это сделала?

– Я вернула Ндоло то, что принадлежало ему, – сказала она. – И я попросила его отпустить тебя. Он отпустил.

Леон смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Свет.

– Я думал, что умру, – сказал он. – Я думал, что останусь там навсегда.

– Леон, – сказала она, улыбаясь, хотя слезы все еще текли из ее глаз. – А вы знаете, кое-что случилось… Я защитила диссертацию. И еще я была удостоена красной мантии. И со следующего семестра я начну преподавать… Скажите, Леон… теперь нет препятствий, чтобы вы… чтобы мы…

Каспар, стоявший в углу и все время буквально пялившийся на этих молодых и глупых некромантов, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

– Я ничего не вижу, – сказал он. – Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель лизал собственную лапку на столе и смотрел на них с выражением кошачьего превосходства. Мышка-зомби чихнула.

– Я вижу только одно, но крайне важное. И только одно условие, – твердо сказал Леон.

– Какое? – растерянно спросила Милица. – Какое ещё условие?

– Обязательное, – серьезно сказал Леон.

Он отпустил её руку и полез в карман своего кожаного жилета – того самого, который он носил каждый день, в котором были вшиты амулеты, защищающие от кошмаров. А Милица смотрела на него с недоумением.

– Что там? – спросила она наконец.

Леон не ответил. Вытащил что-то и зажал в кулаке. Потом посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Решимость.

– Милица, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Но это возможно только при одном условии: ты станешь моей женой. Я знаю, что ты достойна большего, чем я могу тебе дать. Но…

Он разжал кулак.

На его ладони лежало кольцо. Массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался всеми оттенками серого – от пепельного до почти чёрного. Оно было старым, потёртым, но в нём была сила, которую Милица чувствовала даже на расстоянии.

– Это кольцо моего отца, – сказал Леон. – Он отдал его мне в Завесе. Он сказал, что оно было сделано для того, чтобы напоминать о том, что мы всегда возвращаемся к тем, кого любим.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была уязвимость, которой он никогда не показывал.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, это мое условие. Я хочу, чтобы мы просыпались вместе утром, чтобы мы пили этот ужасный отвар из корня мелиссы, чтобы мы спорили о Канте и о том, что такое этика. И чтобы ты была рядом. Всегда.

Милица смотрела на него, чувствуя, как её сердце бьётся так сильно, что она слышит его удары вокруг. Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их сдерживать.

– Я знаю, что я не идеален. Я знаю, что у меня есть проблемы, которые я не могу решить. Я знаю, что я часто бываю замкнутым, холодным, что я не умею говорить о своих чувствах. Но я люблю тебя. И я хочу провести с тобой всю свою жизнь.

Он протянул ей кольцо.

Милица смотрела на кольцо, на его руки, на его лицо, на его глаза, в которых был свет, которого она никогда не видела. Она смотрела на него и чувствовала, как её мир переворачивается, как всё, что было раньше, становится прошлым, и начинается что-то новое.

– Да, – выдохнула она. – Да.

– Ура! – крикнули сразу два восторженных голоска. Берта и Ида давно уже стояли рядом, только ни Милица, на Леон их не заметили.

– У нас будет свадьба! – добавила Берта.

– Конечно будет, – уверенно заявила Ида, подхватывая Пикселя и прижимая его к себе. – Я должна сказать всем!

Она выбежала из лаборантской, оставив дверь открытой, и её голос эхом разносился по коридору.

И тогда Леон поцеловал Милицу, и в этом поцелуе было такое долгожданное обещание – долгое, тёплое, как рассвет, который всегда наступает после даже самой тёмной ночи.

Каспар, стоявший в углу, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

– Я ничего не вижу, – сказал он. – Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель спрыгнул со стола, подошёл к ним и сел у ног Милицы, глядя на кольцо на её пальце. Его зелёные глаза были серьёзными.

– Мяу, – сказал он наконец. И было совершенно непонятно, что он имел ввиду.

Эпилог

Большой зал ЛОГОСа никогда прежде еще не выглядела таким ярким и никогда прежде не украшался так сверкающе.

Каспар лично проследил, чтобы лампы настроили на тёплый, золотистый свет, который делал каменные стены мягче, а старые книги, стоящие на полках, развешанных по стенам – почти уютными. Между стенами протянули гирлянды из сухих цветов и серебряных нитей, которые Ида и Берта плели несколько ночей. Пахло воском, старым пергаментом и еще очень сильно мятой – Пиксель опрокинул банку с эфирным маслом пока никто не видел.

В центре зала, там, где обычно стоял стол для диспутов, теперь возвышался алтарь – простой каменный блок, покрытый белой тканью, на котором стояли две свечи и старая книга кодекса. За алтарём, который подозрительно напоминал кафедру, стоял Альтманн, и на его лице блуждала растерянная улыбка, а само выражение лица вполне можно было принять за одобрение, если бы он не был Альтманном.

– Я не думал, что доживу до этого дня, – сказал он, поправляя треснувшую линзу. – И не думал, что буду проводить церемонию в Академии. Но раз уж вы настояли…

– Мы настояли, – сказала Милица.

Она стояла у входа в зал, и в руках у неё был букет – маленький, собранный из карманных цветов, которые она нашла в том самом мире, где когда-то исчез Пиксель. Цветы были странными – они переливались серебром и синим, как будто в них текла жидкая ночь. Она сжимала их так сильно, что пальцы побелели.

Милица была в белой мантии. Не в обычной студенческой, а свадебной. Она сшила ее сама. Ткань была мягкой, уютной и едва-уловимо пахла лавандой.

А на пальце девушки сияло кольцо – массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался серым.

– Ты готова? – спросила Берта и всхлипнула, стоявшая рядом с ней в качестве свидетельницы. На её лице была улыбка, но глаза были влажными.

– Я никогда не была готова ни к чему так сильно, – ответила Милица.

Ида, сидевшая на стуле у входа в зал с камерой в руках, делала фотографии, запечатлевая для своих социальных сетей столь важное и значимое событие, а потом помахала невесте и прошептала:

– Ты прекрасно выглядишь. Леон будет в шоке.

– Он постоянно в шоке, – усмехнулась Милица. – Последние дни это его обычное состояние.

Пиксель сидел у ног невесты, а на его спине, как маленький седок, сидела мышка-зомби. Кот смотрел на Милицу с выражением кошачьего превосходства, как будто он был главным распорядителем этой церемонии и всё шло по его плану. А мышка никак не смотрела. Она изредка поднимала переднюю лапку.

– Начинаем? – спросил Каспар.

Он появился из стены, и его призрачное тело было более плотным, чем обычно. Он был одет в старый фрак, который он носил при жизни – чёрный, с серебряными пуговицами, слегка потёртый на локтях. На лице его была серьёзность, которой Милица не видела раньше.

– Я буду играть, – сказал он. – Но предупреждаю: я не играл триста лет. Если я возьму не ту ноту – просто делайте вид, что так и надо.

– Вы справитесь, – ободряюще сказала Милица.

Она повернулась к двери.

Вход в зал был украшен гирляндой из сухих цветов, и когда она шагнула в проём, музыка зазвучала.

Каспар сидел за старым призрачным органом, который стоял в углу. Его призрачные пальцы касались клавиш, и из инструмента лилась мелодия – старая, нежная, как воспоминание о чём-то, что было когда-то давно. Она была невесомой и одновременно глубокой, как дыхание старого леса.

Милица вошла в зал и медленно по ковровой дорожке направилась к кафедре, которая временно стала алтарем.

Она не смотрела по сторонам, не видела лиц, которые были вокруг – Ида, Берта, Альтманн, несколько преподавателей, которые пришли из любопытства, и даже профессор Свон, стоявшая в углу с весьма кислым выражением лица.

Леон уже стоял у алтаря.

Он был в своей единственной рубашке – той самой, которую Милица однажды стирала ночью в ледяной воде. Он пока не мог позволить себе новую. Но выглядел так, как будто на нём был королевский наряд.

Его лицо было бледным, но в глазах горел свет – тот самый, который она увидела впервые, когда он очнулся от комы. И еще Леон смотрел на свою невесту так, будто она была единственным человеком в мире, будто всё, что было до этого, не имело значения, и всё, что будет после – тоже не имело значения, потому что здесь и сейчас она шла к нему.

Милица подошла к алтарю и остановилась напротив Леона.

– Ты пришла, – сказал Леон.

– Я всегда прихожу, – ответила Милица.

Альтманн кашлянул, привлекая их внимание.

– Итак! Позвольте начать. Мы собрались здесь, чтобы соединить двух людей, которые решили прожить друг с другом всю жизнь, – начал он. Голос его был сухим, официальным, но в нём было что-то тёплое, что он не мог скрыть. – Леон Веласкес и Милица Лужич. Вы пришли сюда не потому, что так принято. Ответьте перед свидетелями: вы пришли потому, что вы сами этого захотели? Было ли это вашим добровольным желанием?

– Да, герр профессор, – ответила Милица и покраснела.

– А вы, Леон. Ответьте перед свидетелями: вы пришли потому, что вы сами этого захотели? Было ли это вашим добровольным желанием?

Он посмотрел на Леона.

– Да, – сказал он. – Да!

Альтманн кивнул.

– Тогда обменяйтесь кольцами.

Леон взял её руку. Его пальцы дрожали, но он надел кольцо на её палец – простое, серебряное, которое он купил у торговца артефактами. Милица взяла его руку и надела кольцо на его палец – такое же простое и такое же тёплое.

– Теперь вы муж и жена, – сказал Альтманн. – Можете поцеловаться.

Леон наклонился и поцеловал её.

И в этот момент музыка зазвучала громче. Каспар играл так, как будто хотел, чтобы эта мелодия звучали вечно, как будто он хотел остановить время.

Милица чувствовала, как слёзы текут по её щекам, но она и не пыталась их сдержать. Она обнимала мужа, и Леон обнимал её, и всё, что было до этого, – боль, страх, одиночество, проклятие – всё это исчезло, как дым на ветру.

А потом Пиксель прыгнул.

Он выскочил из-за ног невесты, взлетел в воздух, как рыжая молния, и выхватил букет из её рук. Он был быстрым, как всегда, и прежде чем кто-то успел что-то сказать, он исчез в портале, который открылся прямо перед ним.

Букет, разумеется, исчез вместе с ним.

Все замерли. Тишина длилась всего секунду. Первой отмерла Ида.

– Он… он украл букет, – сказала она изумленно.

– Он всегда ворует то, что ему нравится, – сказала Берта, и вдруг засмеялась.

Портал открылся снова, и Пиксель выскочил из него, сел и начал умываться, как будто ничего не случилось.

– Ты невыносим, – сказала Милица, смеясь сквозь слёзы.

– Мяу, – ответил Пиксель и посмотрел на нее своими зелеными глазами.

А потом Ида бегала между стеллажами с камерой, фотографируя всё подряд. Берта стояла рядом с Каспаром и смотрела на него так, будто он был самым важным человеком в мире. Пиксель сидел у ног Милицы с мышкой-зомби на спине.

А за окном тихо светило солнце.

Mortui non mordent, sed obligant.

Мёртвые не кусаются, они обязывают.

И обязываю любить тех, кто здесь, рядом.

p.s. А букет пророс, кстати. И теперь около синего гриба в сфере Пикселя растет розовый куст. Разноцветный.