Текст книги "И.Н.РО.: Кодекс некроманта (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Внутри было тихо. Эфирные лампы горели вполсилы, отбрасывая зелёные круги на стеллажи. Каспар парил у кафедры, перебирая стопку книг с таким видом, будто каждая из них лично и не раз успела его оскорбить. Его плечи были напряжены, а призрачные пальцы сжимали корешок фолианта чуть не до треска.

– Добрый вечер, господин Лихт, – сказала Милица, прикрывая за собой дверь.

Каспар не ответил. Он продолжал перебирать книги, бормоча что-то себе под нос.

– Я хотела бы попросить вас о помощи, – продолжила она. – Мне нужна литература по культам смерти и сна. В Южной Америке, Африке и Азии. Но есть условие. И сон, и смерть должны…

– Конечно, – перебил Каспар, не оборачиваясь. – Почему бы и нет. У меня есть вечность, а у вас – только пять лет, но кто же считает.

– Господин Каспар, что с вами?

– Со мной?

Он резко повернулся. Его лицо было напряжённым, а очки сидели криво, наверное, он надевал их в спешке. – Со мной ничего не случилось. Я в полном порядке. Я призрак. У призраков не бывает плохого настроения. Это человеческое состояние.

– Вы сердиты.

– Я не сердит. Я… озадачен.

Он вздохнул, и его плечи чуть опустились.

– Вчера вечером здесь сидела ваша подруга. Со второго курса. И сегодня утром. И вместо обеда.

– Берта?

– Она самая. Вчера сидела до глубокой ночи и задавала… – он запнулся, как будто не мог подобрать слово: – задавала глупые вопросы!

– О чём?

– О моей жизни. О том, как я умер. О том, чувствую ли я что-то. О том, что я думаю о современном мире.

Он провёл рукой по лицу. Подумал и возмущенно добавил:

– Как будто я её личный призрак!

– Она, наверное, просто хотела поговорить.

– Зачем? Мы и так все разговариваем! Круглые сутки! Это же И. Н. РО.! – он взмахнул руками, и стопка книг на столе подскочила. – Скажите мне, Милица, зачем этой девушке знать, что я думаю о печатных станках? Зачем ей знать о моих снах? У меня не было снов триста лет! Я призрак!

Милица смотрела на него. Каспар метался по библиотеке, изредка останавливаясь, чтобы поправить книгу или призрачным жестом разгладить невидимые морщины на мантии.

– Вы чувствуете себя неуютно, – сказала Милица.

Каспар замер посреди зала.

– Неуютно? Я? – заорал он. – Я чувствую себя неуютно от того, что какая-то второкурсница задаёт мне глупые вопросы? Нет, фройляйн Милица, я чувствую себя неуютно, когда она сидит и смотрит на меня. Когда она смотрит на меня так, будто я – нечто большее, чем просто призрак. Она смотрит на меня так, будто она… – он запнулся, вытаращил глаза и прошептал: – … будто она надеется на что-то… ммм… большее… Вы понимаете, фройляйн?

– И вы не знаете, как ответить.

– Я знаю, что она должна прекратить это. Потому что это неэтично. И непрактично. И нерационально! – Он понизил голос: – Я призрак, Милица. У меня нет тела. У меня нет сердца. У меня есть только философия и вечность. Я не могу дать ей ничего, кроме ответов на вопросы, которые она задаёт.

– Может быть, ей и не нужно ничего, кроме ответов.

– Тогда зачем она смотрит на меня так? – спросил он почти шёпотом.

Милица не ответила. Она смотрела на него, на его призрачные руки, которые дрожали, и на его лицо, на котором расплывалась растерянность. За все пять лет в Академии Смерти она никогда не видела его таким. Каспар, обычно спокойный и ироничный, стоял сейчас перед ней и выглядел, как пойманный в ловушку зверь.

– Наверное, она видит в вас нечто большее, чем просто призрака, – осторожно сказала она.

– Это… – он запнулся. Подумал. И продолжил: – Это невозможно.

– Почему?

– Потому что я мёртв.

– Люди мёртвыми не интересуются, господин Лихт. Они интересуются теми, кто всё ещё здесь.

Каспар замолчал. Он повернулся к окну и застыл, глядя на серое небо. Милица тоже видела за окном небо, сквозь призрака. И отражающуюся в стекле аудиторию. А отражения Каспара Лихта не видела.

– Ладно, – сказал он. – Книги. Вы просили книги.

Он исчез и появился через минуту с огромным фолиантом в руках. Книга была такой большой, что он нёс её обеими руками, и, когда он положил её на стол, раздался глухой удар.

– Атлас некромантии, – сказал он. – Третье издание. Здесь есть всё – культы, ритуалы, география, символы. Смотрите, ищите. Когда выясните, что именно вам нужно, оставьте заявку, я принесу остальное.

Милица открыла книгу.

Страницы были старыми, пергаментными, с выцветшими чернилами. Запах стоял такой, что можно было утонуть в нём – пыль, воск, время. Она начала листать, уделяя прежде всего внимание Африке. И еще Азии. Мало ли, что герру Веласкесу говорили о его матери. Мало ли по какой реальной причине она попала в Африку…

Итак, сначала проверить все маршруты легендарного ученого. Нашлись данные о Европе – немного, и об Африке – масса. Рисунки божеств были больше похожи на тени. Схемы ритуалов выглядели как карты лабиринтов.

На одной из страниц она увидела фотографию. Чёрно-белую, с рваными краями. На ней стоял красивый мужчина с пышными усами и пронзительным взглядом. Как у Леона. В такие глаза хотелось смотреть и смотреть. Он держал в руках какой-то свиток и улыбался в камеру. Подпись гласила: «Ботред Веласкес, 1867 год, экспедиция в Центральную Африку».

– Это он… – сказала Милица.

Каспар подлетел, посмотрел на фотографию и кивнул.

– Да. Ваш… профессор очень похож на него. Только тот был крупнее. И улыбался чаще.

Милица продолжала листать. Она нашла ещё несколько фотографий – у храмов, в джунглях, с местными жителями. В одной из заметок говорилось о «трёх божествах сна», которым были посвящены ритуалы в тех местах, где побывал Ботред. Имён не было – только символы. Зато о божках смерти упоминалось регулярно. Вместе – никогда.

– Остались ли его статьи? Монографии? – спросила Милица. – Кто занимался его наследием?

Каспар задумался.

– Что-то должно было остаться, – сказал он. – Но, насколько я знаю, большая часть его работ была засекречена после его смерти. Да и его родственники не хотели, чтобы его имя упоминалось. Скандал, знаете ли. Супруга из Консу, куча детей разной степени чернокожести… Это не вписывалось в аристократические каноны.

– Но что-то осталось?

– Безусловно. В нашей библиотеке имеется две монографии прижизненного издания и четыре экспедиционных отчета… Так… Вот эти маршруты.

Каспар ткнул пальцем в третий столбец текста.

Мишица посмотрела. Два символа из трех… неплохо…

– Несколько статей в журналах по оккультизму. И, возможно, одна монография, которую он не успел опубликовать. Я не уверен, где она находится. Но я могу поискать, – продолжил перечислять Каспар

– Пожалуйста.

Милица выписала три символа, которые встретила в атласе, – возможных божеств, которые по данным Бортреда Веласкеса были связаны со снами, а может быть и со смертью.

Она закрыла книгу и подняла голову. Каспар опять стоял у окна, глядя в серое небо.

– Господин Лихт, – сказала она. – Я закажу вот эти тексты. Когда я могу их получить?.. Вы какой-то рассеянный. Что случилось?

Он не ответил. Он продолжал смотреть в окно, и его профиль был острым, почти отстранённым. Милица подошла ближе.

– Господин Лихт, – повторила она. – Что с вами?

– Ничего, – ответил он. – Ничего, фройляйн Милица. Я просто думаю.

– О чём?

– О том, что она смотрит на меня так, будто я ещё жив. Будто я ещё могу что-то чувствовать. Будто… – он запнулся. – Будто я могу быть тем, кем я не являюсь.

– И вы боитесь, что она ошиблась.

– Я боюсь, что она ошибается. И что она узнает об этом слишком поздно.

Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах – сплошная растерянность, как будто он только что понял что-то, что хотел бы не понимать.

– Принесите мне список, – сказал он. – Я поищу ваши книги. Завтра к обеду все подготовлю. А Берта… я не знаю. Я не знаю, что с ней делать.

Милица кивнула. Она вышла из библиотеки, оставив Каспара одного с его растерянностью.

За дверью она остановилась и прижала ладони к холодному камню. Она думала о Леоне. О том, кто мог быть ключом к проклятию. И о том, что Каспар прав: иногда смотреть на кого-то с надеждой – это самое страшное, что можно сделать.

Милица собрала всю волю, которая еще осталась. К завтрашнему дню стоило подготовиться. Завтра она сможет снова поговорить с Леоном и, скорее всего, сообщить ему нечто стоящее… она надеялась, по крайней мере.

Только назавтра Леона не оказалось в Академии. И никто, даже призраки, не мог сказать, где он.

* * *

В вас когда-нибудь запускали летающей мужской тушкой?

Хотите узнать, каково это?

Тогда приглашаю вас в книгу Елены Харитончик «Нектомант знает правду» https:// /books/view/69232

Часть 2

Проклятия

Глава 12.

Он проснулся от того, что комната пропиталась холодом. Тягучим, липким, как вода в затопленном подвале.

Леон лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, и чувствовал, как воздух сжимается вокруг его ладони. Странное ощущение…

Левая рука.

Он поднял её к глазам. На ладони, прямо по центру, кровоточила тонкая, ровная линия – не глубокая, но свежая, как будто кто-то провёл по коже лезвием ножа.

Только на этот раз ни сна, ни кричащей женщины в нем.

Порез не болел и не был воспаленным. Кожа вокруг ранки была холодной. Как прикосновение чужой руки, хоть и давно коснувшейся, но оставившей след.

Сон был другой. Вспоминать его было сложнее, чем обычно. Не было серой земли и странной лачуги с обсидиановым алтарем. Не было чужих лиц и чужих, гортанных криков.

На этот раз Леон стоял в сером пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни времени. И там, в этом пространстве, кто-то был. Везде. Вокруг.

Потом из дымки выплыла странная фигура. Мужчина. С широкими плечами. Слишком знакомый силуэт. Он не оборачивался, но Леон знал, кто это. И знал, что этой душе не дали покоя. Он просто застрял. Как в стене.

«Я не могу выйти. Я не могу не могу не могу».

Леон сел на кровати. Рунная сеть над ним пульсировала зелёным, но слабо – как будто даже она не знала, что делать с этим холодом. Он провёл пальцами по ладони. Шрам был гладким, безболезненным, но внутри, глубоко под кожей, что-то пульсировало. Странное. Чужое. Отец? Отец…

Леон знал, что это значит. К сожалению. Слишком хорошо знал.

Проблема – одна из многих, но самая главная – заключалась в том, что Леон сам не был специалистом по Завесе. Он ходил туда – пару раз даже самостоятельно – но не был должным образом подготовлен. Теоретически разве что.

Одно он мог сказать точно: он не мог понять, морок ли это был или Ботред Веласкес и правда подал весть. А вот фрау Свон – она бы разобралась. Но она так категорично выступала против приглашения молодого преподавателя. Так настойчиво пыталась поймать Леона на несоблюдении устава Королевской Академии. Леон не мог понять, почему.

С Мартой их научные интересы не пересекались никоим образом, и к научной школе они принадлежали одной и той же. Нестандартная внешность, так выделяющая Леона среди этих людей? Но ведь они давно уже не были студентами, чтобы выстраивать собственную неприязнь на слишком черных волосах или из-за слишком узкого разреза глаз. Но Марта терпеть его не могла. Леон не только чувствовал это, он это видел. Фрау Свон особо и не скрывала.

Что ж. Он уже ходил в Завесу. Он знал правила, знал, как не потеряться, как не застрять самому. И принял за истину, что его отец застрял между жизнью и смертью, не призрак и не живой. Леон читал о подобных случаях. Причины такого феномена назывались различные, гипотезы выдвигались разнообразные, но никто не знал, как душа оказывалась там.

Но… если это так… ведь только его отец может ответить на все вопросы. И значит…

Леон встал. Ноги были холодными – он забыл надеть носки. Каменный пол обжигал ступни, но он не обращал внимания. Подошёл к столу, где лежал его старый блокнот с записями о Завесе. Пролистал страницы. Схемы, заметки о существах, список артефактов. Всё было на месте. Он знал, что нужно взять: амулеты, латунный компас, костяные пластины для отвлечения Костяных псов.

Он одевался медленно. Сначала нательная рубашка. Затем вторая, с пуговицами и со вшитыми рунами. Рубашка, которая помнила руки Милицы. Потом кожаный жилет. Карманы проверить и застегнуть. Завеса непредсказуема в своих желаниях. И пояс с карманами для артефактов. И пристегнуть две поясные сумки. Ботинки зашнуровал туже, чем обычно – нога поджила уже, и сегодня не распухла. Это было хорошим знаком. Он сунул в поясную сумку блокнот, перо и маленький нож с костяной рукояткой – не для защиты, для отметок. В Завесе важно оставлять следы. Теперь можно было зашнуровать наручи и затянуть ремешки.

Он взял трость. На мгновение задержался у зеркала, но не посмотрел в него – не хотел видеть своё лицо. Он знал, что там. Усталость. Решимость. И страх. Страх, который он не мог себе позволить.

Мысль о Милице пришла неожиданно и была совсем не к месту. Он закрыл глаза и представил её лицо, её голос, её руки, которые перевязывали рану. Если он избавится от проклятия, если погасит долги отца – осталось немного, он уже почти собрал недостающую сумму – через год он сможет сделать ей предложение. Не сейчас. Сейчас он должен сначала разобраться с тем, что оставил ему отец.

Он вышел в коридор. Академия спала. Эфирные лампы мерцали призрачным светом, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Они всегда мерцали, и всегда тени от их света ложились куда ни попадя. Почему-то. Трость стучала по полу в привычном ритме: удар, пауза, удар.

Он шёл в подвал, где Завеса была тоньше всего. Все Академии Смерти строились именно так: вход в Завесу становился их фундаментом. Завеса сама подпитывала магов смерти и сама решала, кому сколько отсыпать своих даров. И кого принять, а кого отторгнуть. Леона принимала.

Сколько раз он входил в ее тьму? Четыре… нет, пять. Впервые – совсем ребенком, с отцом. Играл с костяным псом. А потом смотрел ему в глаза.

Да, он знал этот путь, знал, что там его не ждут. И знал, что должен пройти его, чтобы вернуться живым.

За спиной остался свет, впереди метались тени среди потрескивания эфира.

* * *

А пока вы ждете новую главу, приглашаю вас в книгу Татьяны Чичериной «некромантка на охоте» https:// /books/view/62874

Глава 13

Итак, ожидаемо коридоры Академии в этот час были пусты. Эфирные лампы горели вполсилы, отбрасывая круги на каменные стены, и тени от них ложились длинные, как пальцы, тянущиеся к ногам.

Леон шёл медленно, но ровно – трость стучала по камню через равные промежутки: удар, пауза, удар. Скорее по привычке. Нога почти не болела.

Он знал этот коридор, знал каждый выступ, каждую трещину. Он ходил здесь много раз, но впервые – с неприятным чувством, что за ним наблюдают.

Остановился у поворота. Напротив, в полумраке, висела фигура в сером теневом балахоне.

Герр Лихт. Коллега. Леон поймал себя на том, что недовольно ругнулся в мыслях. А призраки очень чувствительны к мыслям.

Каспар не двигался, не парил, как обычно. Он замер неподвижно, прислонившись к стене, и его руки были скрещены на груди. В зелёном свете ламп его лицо казалось точно вырезанным из старого мрамора – бледное, холодное, но живое, насколько может быть живым призрак.

– Вы не спите, – констатировал очевидность Каспар.

– Вы тоже, – ответил Леон. Он решил пройти мимо, не останавливаясь.

Каспар не двинулся с места, когда молодой профессор проследовал по коридору мимо. Но его голос догнал Леона:

– Вы идёте в Завесу.

Опять констатация.

Леон остановился. Не обернулся.

– Откуда вы знаете?

– Я призрак, герр Веласкес. Я чувствую решения, которые принимают живые, особенно когда они идут против всех правил. Вы собрали артефакты. Вы не спите уже две ночи. Вы оделись так, как будто собираетесь на войну. А сейчас вы ругаетесь и намерены попробовать убедить меня, что это требуется для подготовки к утренней лекции.

Леон повернулся. Его лицо было слишком спокойным и почти безразличным. Он смотрел на Каспара. Препятствие, которое неожиданно возникло.

– Я спал сегодня.

– То, что вы, мой юный коллега, прилегли на пару часов – не называется «спать». Зря. Вы ведь действительно идете в Завесу…

– Я должен, герр Лихт. Вы знаете, куда я иду, значит, знаете и почему.

– Я знаю, что вы хотите пойти, – сказал Каспар. – Но я не уверен, что вы должны. Давайте подумаем, герр Веласкес. Вы нарушаете баланс. Завеса – это не просто пространство между жизнью и смертью. Это граница. И если вы пересекаете её снова и снова, вы не просто открываете дверь. Вы разрушаете стену, которая отделяет нас от того, что должно оставаться нетронутым.

– Вы говорите о правилах, – сказал Леон. – Как всегда. Но вы забываете, что правила созданы для того, чтобы их нарушать, когда они мешают жить.

– О, я не говорю о правилах. Я говорю об этике, – Каспар шагнул ближе. Его призрачное тело стало более плотным, более осязаемым. – Завеса – это не просто место. Это система. И у неё есть свои законы. Если вы входите в неё без надобности, вы нарушаете естественный порядок. Вы становитесь не просто исследователем. Вы становитесь нарушителем.

– Я выполняю волю отца, – сказал Леон. – Я спасаю себя. Это не «без надобности».

– Ваш отец застрял там, – Каспар понизил голос до почти шёпота. – Возможно, не по своей воле. Но факт остаётся фактом: он там не потому, что вы его туда отправили. Он там потому, что он сам принял решение, которое привело его туда. Вы не можете спасти того, кто не хочет быть спасённым. И вы не можете взять на себя ответственность за чужую судьбу.

– Я не беру на себя ответственность. Я иду туда, чтобы понять, как снять проклятие.

– Но вы не знаете, что там. Вы не знаете, что это за голос, который вы слышите во сне. Может быть, это голос вашего отца. А может быть, это ловушка. Морок, который принял его облик, чтобы заманить вас в Завесу. Вы готовы рискнуть своей жизнью ради того, что может оказаться просто иллюзией?

Леон смотрел на Каспара долго. В зелёном свете его лицо казалось высеченным из камня.

– Я готов рискнуть. Потому что если я не пойду, я никогда не узнаю правду. И я никогда не избавлюсь от того, что меня преследует.

– И вы готовы оставить Милицу? – спросил Каспар. – Вы готовы сказать ей, что уходите, и не сказать, куда?

Леон опустил голову. Он сжал трость сильнее, чем нужно было.

– Я оставлю записку.

– Записку, – Каспар усмехнулся. – Вы думаете, записка – это оправдание? Нет, герр Веласкес. Вы глупы, если так думаете. Но вы абсолютно точно не глупы, коллега… А значит, это попытка избежать ответственности. Вы должны сказать ей лично, если уж решили идти.

– Если я скажу ей лично, она попытается остановить меня, – сказал Леон. – Или пойти со мной. Я не могу допустить, чтобы она пострадала из-за меня.

– Поэтому вы оставляете ей записку. И идёте в одиночку. Вы думаете, это делает вас героем?

– Я не пытаюсь быть героем, – сказал Леон. – Я пытаюсь выжить.

Каспар молчал. Его призрачные пальцы дрожали – это иногда происходило. Особенно в те моменты, когда он думал, что никто не видит.

– Вы знаете, что Завеса требует плату, – сказал он. – Не за вход. За выход. Если вы пойдёте туда, вы не сможете просто вернуться. Вы что-то оставите там. Вы уже оставили что-то. Часть себя. Часть своей памяти. Вы помните, как впервые вошли в Завесу?

Леон не ответил. Он смотрел в темноту, где стены расходились в стороны, открывая путь вниз.

– Я помню, – тихо сказал он. – Я был ребёнком. Отец держал меня за руку. Мы шли в сером пространстве, и я смотрел на это место, на тени, которые не были тенями. Отец сказал: «Запомни это, сын. Ты должен знать, что там, за пределами жизни, есть только тишина. И она не всегда будет доброй». Я до сих пор не знаю, что он имел в виду. Но я думаю, он тогда говорил не о Завесе. Он говорил о том, что будет после.

Каспар смотрел на него, и его лицо было печальным.

– Вы готовы встретиться с ним снова?

– Да, – сказал Леон. – Я готов. Потому что я должен узнать правду. И только он может сказать мне её.

Он повернулся и пошёл дальше. Каспар смотрел ему вслед.

– Вы все же уходите? Но, коллега… вы вернётесь? Надеюсь, вернетесь.

Леон не обернулся.

Он спускался вниз по лестнице, и трость стучала по камню – удар, пауза, удар. За спиной оставался свет, впереди – только тень.

* * *

Вас когда-нибудь пытались довести до нервного срыва? Амалия делает очень успешно, особенно – с некромантом.

Приглашаю вас в книгу Людмилы Коптевой «Некромант: испытание блондинкой» https:// /books/view/69112

Глава 14

Старый подвал находился глубоко под Северной башней. Туда не доходил свет эфирных ламп, а своих ламп там не зажигали. В это место редко спускались даже призраки.

Леон шёл по узкой каменной лестнице, и с каждым шагом воздух становился плотнее, холоднее, тяжелее. Он чувствовал его, как привкус старой меди на языке.

Дверь в конце коридора была старой, дубовой, обитой почерневшим железом. Она не запиралась. Её вообще не нужно было запирать – добровольно сюда спускались только преподаватели, и то, когда их подталкивала к этому необходимость. И все исследования тщательно согласовывались, и вся необходимость подойти к этой двери была обоснована.

Запах сырости, плесени и чего-то ещё, чему Леон не мог найти названия, заполнял пространство.

Леон толкнул дверь.

Внутри было пусто. Комната, когда-то служившая ритуальным залом, теперь казалась заброшенной. На стенах с трудом угадывались остатки старых рун – выцветших, стёртых, почти невидимых. В центре пола темнел круг, вырезанный в камне. Явно не пентаграмма. Что-то иное, странное. Леон не знал, что это, но чувствовал, что это должно быть именно здесь и именно таким.

Он шагнул в круг.

Мир качнулся.

Как будто он сделал шаг вперёд, а пол ушёл из-под ног.

На мгновение Леону показалось, что он падает, но нет – он просто оказался в другом месте. В серости. Холоде. В пустоте.

Завеса.

Он стоял посреди пространства, где не было ни верха, ни низа, ни потолка, ни пола. И вокруг ничего не было тоже.

Только серый туман, который колыхался, как вода, и воздух, который пах дождём и сухой пылью одновременно. Леон знал этот запах – помнил его с детства, с того раза, когда отец держал его за руку и вел в Завесу. «Запомни это, запомни. Ты должен знать, что там, за пределами жизни, есть только тишина».

Теперь тишины не было.

Серая дымка дышала.

Сначала Леон подумал, что это просто ветер. Но ветра не было. Воздух стоял, был неподвижным, тяжёлым, и всё же воздух двигался – сквозь него. Он чувствовал, как дыхание Завесы проходит сквозь лёгкие, оставляя в них что-то холодное и липкое, которое не выходило обратно.

Он сделал шаг. И почувствовал, как его нога провалилась.

Это что-то было мягкое, как мокрый песок. И поглощало в себя охотно все, что попадалось вокруг.

Леон посмотрел вниз. Там, где должен быть пол, плавала дымка, которая колыхалась и двигалась, как живое существо. И в ней, глубоко внизу, он видел лица.

Странные лица. Которые смотрели смотрели на него.

Множество лиц.

Некоторые были старыми, с глубокими морщинами, как трещины на высохшей земле. Другие – совсем юными, почти детскими, с открытыми ртами. Казалось, они будто кричали, но звука не было – «песок» поглощал все. Их глаза были закрыты, но Леон чувствовал, что они всё равно видят его.

Он стоял на лицах, которые не были лицами. Он стоял на них, и лица эти смотрели сквозь его подошвы.

– Я здесь, – сказал он вслух. – Я пришёл.

Тишина стала ему ответом. Плотная тишина. Как каменная кладка, она была осязаемой, давила на глаза и уши, ощущалась буквально кожей.

Леон чувствовал, как тишина заполняет его, как вода заполняет лёгкие, и понимал, что если он не начнёт двигаться, его поглотят целиком.

Он оглянулся и наконец заметил.

Тонкая, серебряная, почти невидимая нить тянулась от его груди вглубь серого пространства. Она пульсировала слабо, как жилка, и он чувствовал, как она тянет его вперёд.

Он пошёл за зовом.

Туман расступался перед ним и тут же смыкался за его спиной, как вода, когда входишь в озеро. Сзади, невидимые, стояли те, чьи взгляды Леон ощущал как холод на затылке. Они не дышали. Они не двигались. Но их было много, слишком много, и Леон слышал, как звуки перешёптываются на грани слышимости. Шептуны. Начало Завесы. Сгустки тумана, которые отражают его мысли. И опасения. И поиски.

«Он здесь».

«Он пришёл».

«Он не знает, что ищет».

Леон ускорил шаг. Голоса не становились громче, но они проникали глубже – прямо в его голову, как будто кто-то шептал ему на ухо, хотя вокруг никого не было.

Серебряная нить вела его вперёд, но он чувствовал, что что-то идёт за ним. Не одно существо. Много. Они скользили по краям его зрения, исчезали, когда он поворачивал голову, но оставались в где-то на фоне, в поле бокового зрения. Он видел их в тумане, в дымке, в отражениях, которых не было.

«Ты думаешь, что ищешь».

«Ты ищешь себя?».

«Ты не найдёшь ни того, ни другого. Не найдешь. Не найдешь».

Леон остановился. Вокруг него, из тумана, начали появляться молчаливые фигуры.

Они были куда плотнее шептунов. И еще они имели форму человеческих тел, правда, их лица были стёрты, как старые монеты. Они стояли неподвижно, образуя круг, и смотрели на Леона пустыми лицами.

– Уберите взглядв, – сказал Леон. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало.

Ответа не было. И ничего не изменилось. Только тишина. И затем – голос. Тот самый. Голос отца.

«Ты не должен был приходить сюда, сынок. Разве не готов?»

Леон замер. Сердце забилось так сильно, что он слышал малейшее его движение.

– Я готов, отец. Я должен понять.

«Ты должен был остаться там. Ты был в безопасности».

– Где я был в безопасности? – Леон усмехнулся, но усмешка была горькой. – Ты оставил мне пустой огромный дом, жадных родственников и годы одиночества. И проклятие. Вот с чем ты меня оставил. Я не был в безопасности никогда. И прежде всего из-за твоих денег. И еще из-за твоей любвеобильности. Я не злюсь на тебя, и зла не держу.

«Я не хотел этого. Я не знал, что так будет».

– Ты знал. Ты точно знал. Ты просто не хотел признаваться себе в этом. Хотел жить счастливо. Кто бы тебя осудил, но не я. Но ты ушел. Зачем?

Тишина. Голос исчез. Вместо него из тумана появились Шептуны. Они выглядели сейчас иначе, не похожими на тех, которых он видел раньше. Они были больше, плотнее, и их голоса звучали громче.

«Ты боишься».

«Ты боишься, и правильно боишься – он не хочет, чтобы ты его нашёл».

«Ты боишься, что он не хочет, чтобы ты знал правду».

Леон сжал амулет в руке. Серебряный свет вспыхнул, но Шептуны не отступили. Они кружили вокруг него, их голоса становились громче, настойчивее.

«Ты не сможешь защитить себя от того, что ты ищешь».

«Ты не сможешь защитить себя от того, что найдёшь».

«Он не ждёт тебя. Он никогда не любил тебя, а теперь он боится тебя».

Леон сделал шаг – и всякое направление вновь потеряло смысл. Не знал, куда идёт, но знал, что должен продолжать двигаться. Он не мог остановиться. Если он остановится, они заполнят его целиком.

Он шёл, и серебряная нить вела его вперёд, сквозь серый туман, сквозь холод, сквозь голоса, которые становились всё громче и всё ближе.

Леон видел отца – далеко, на границе тумана, и лицо его было таким же серым, как всё вокруг. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел.

Леон знал, что это не настоящий отец. Это все лишь тень. Страх. Память. Но он чувствовал, как что-то внутри него тянется туда, к этой, как нить, которую нельзя разорвать. Тоска?

– Почему ты здесь? – спросил он.

Отец не ответил.

– Почему ты не ушёл?

Молчание.

– Ты должен был уйти. Ты должен был найти покой. Но ты остался. Ты остался, потому что боялся. Чего? Того, что я не справлюсь? Того, что я не смогу жить без тебя?

Тень молчала.

Леон смотрел на подобие отца. Он чувствовал, как трость дрожит в его руках, как холод проникает в его тело, в его мысли, в его память.

– Я не могу тебя простить, отец, – сказал он. – Но я должен понять.

Отец исчез. Туман сомкнулся вокруг Леона, и он остался один. Только холод, только серый свет и голос отца, который он слышал в самом конце:

«Ты не должен был приходить сюда. Теперь ты не сможешь уйти».

Леон стоял в тишине. Он чувствовал, как Завеса дышит вокруг него, как она наблюдает за ним, как она ждёт.

Он знал, что не может вернуться. Не сейчас. Возможно, пока он не найдёт ответа. И тогда все закончится. Или не закончится.

И Леон пошёл дальше. Позади него смыкалась серой дымкой Завеса и улыбалась.

* * *

приглашаю вас в новый магдетектив Илои «Профессор с того света» https:// /books/view/69337

Глава 15

Он шёл.

Не знал, сколько времени прошло. В Завесе невозможно считать. Завеса не помнит цифр и не слышит времени. Она просто держит это в себе, как старую монету в глубине кармана, и Леон чувствовал, как его собственная память начинает таять, как горящая свеча.

Он шёл по серому песку, который не был песком. Под ногами хрустело что-то, и он не хотел смотреть вниз, чтобы увидеть – что. Но все равно видел.

Кости.

Кости, которые не были костями, потому что они выглядели словно сделаны из тумана, из серого света, из воспоминаний о костях. И кости хрустели под его ногами, как сухие ветки, и звук этот был слишком громким для такого пустого места.

Когда он поднял голову, город уже стоял перед ним, хотя минуту назад его не было. Город просто появился, как появляются вещи во сне, когда ты понимаешь, что они всегда были там, просто ты не хотел их видеть.

Стены были высокими, серыми, с выщербленными краями, изгрызенные временем. Или чем-то другим. Над стенами висело небо – ещё более серый слой тумана, в котором иногда мелькали тени. Если это было тенями.

Леон хотел было остановиться. Возможно, это стоило обойти? Но вспомнил, что останавливаться нельзя. Успел вспомнить. И сворачивать нельзя.

В город можно было войти через ворота. Пустой проём в стене, зиял, распахиваясь, как глаз. И смотрел. Леон шагнул вперед. Под ногами опять хрустнуло.

Внутри оказалось холодно. Холоднее, чем в Завесе. Холоднее, чем где-либо ещё.

Он шёл по пустым улицам. Из стен выступали дома, силуэты, и все это застыло, замерло в камне и пыли. Но смотрело. Все вокруг было живым и злобным. Он чувствовал. Все вокруг смотрело прямо в него, не отводя своих пустых глаз.

А потом город изменился.

В какой-то неуловимый момент серый туман рассеялся, и на его месте оказался… обычный город. Очень похожий на Генден. Или на Вену. И на Берлин.

Улицы, вымощенные булыжником, дома с яркими мерцающими витринами, из которых лился тёплый свет. Над головой светило солнце – жёлтое, тёплое, настоящее.

Леон замер.

Вокруг него шли люди. Они были одеты по-разному – кто-то в длинных пальто, кто-то в лёгких плащах, кто-то в ярких, почти праздничных нарядах. Они смеялись, разговаривали, и их голоса сливались в привычный городской гул.