Текст книги "И.Н.РО.: Кодекс некроманта (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Через неделю тётя Маргарита собирает его вещи. Один чемодан. Несколько книг, которые он успел спрятать среди вещей в чемодане. Это его самое ценное сокровище. И несколько фотографий: отец с мамой в Африке, много пустоты и неба, и редкие деревья на горизонте; отец с коллегами: даже на фото ощущается, какой он большой и шумный…

Еще тетя Маргарита сует ему в руки конверт. Там деньги. И небрежная размашистая надпись «карманные».

– А вот и дилижанс, – с облегчением говорит она. – Учись прилежно, в школе научишься, как быть полезным. Не позорь семью.

Леон берёт чемодан и выходит из дома, не оглядываясь.

Школа. Коридор. На стенах меловые отметки – мальчишки шалят и иногда рисуют на стенах утащенным из аудитории грифелем. Еще вокруг постоянно витает странный запах, и Леону кажется, что так пахнут старые парты.

Место Леона – у самого окна, за самым последним столом в ряду. Ему тринадцать. Но всё такой же тихий, такой же замкнутый, такой же чужой. Он смотрит в тетрадь, не отрываясь. Задача: рассчитать энергетические поля для воскрешения трех тел. Для каждого отдельно, для одновременного воскрешения. Главное, прилежно учиться и не поднимать глаз.

Над ним смеются. Мальчики за соседними столами переглядываются, ухмыляются, толкают его парту.

– Эй, Веласкес, – говорит рыжий с веснушками. – Говорят, твоя мать была дикаркой. Правда?

Леон молчит. Если ответить, они не остановятся. Если промолчать – они тоже не остановятся. Но молчать легче.

– Грязная, – говорит другой. – Я слышал. И твой отец был таким же. Ты весь в них.

Леон поднимает голову. В его глазах ничего не отражается. Только пустота, которая становится его защитой.

– Моя мать умерла, – говорит он ровно. – Когда я был маленьким.

– И что? – усмехается рыжий. – Это не отменяет того, что она была чужой.

Кто-то смеётся. Кто-то смотрит с любопытством. Учитель пишет на доске, не оборачиваясь.

Леон опускает глаза. Его руки дрожат. Он сжимает механическое перо так сильно, что оно почти ломается. Он не плачет. Он никогда не плачет.

«Леон».

Голос. Тихий, нежный, похожий на шёпот, который он слышит иногда в тишине. Он поднимает голову, оглядывается. Никого.

Он слышит его второй раз за день. Каждый раз, когда становится особенно тяжело, он слышит своё имя, и ему кажется, что это голос матери.

Он выходит во двор, садится на скамейку под старым дубом и достаёт книгу. Одну из книг отца, которую успел забрать из дома. Он читает о Завесе, о снах, о том, как можно проникнуть в мир мёртвых и вернуть того, кто ушёл.

Он не знает, возможно ли это – в книге сказано «теория», и еще «предположительно». Но он предпочитает пропускать эти слова. Продолжает читать. Запоминает и сравнивает.

Университет. Он уже взрослый, но ничего не изменилось. Он по-прежнему замкнутый и слишком серьёзный для своих лет. Много читает. Его работы вызывают восхищение у профессоров. И зависть у сокурсников. «Конечно, – шепчутся за его спиной. – Он ведь сын того самого Веласкеса. Отец небось ему оставил свои записи, а этот узкоглазый выскочка теперь пользуется».

Он учится. Никто не видит того, что много часов он проводит в библиотеке. Он ищет. И каждый раз, когда он закрывает глаза, он слышит голос, который зовёт его по имени.

«Леон».

Он не знает, кто это. Он не знает, откуда этот голос. Но он знает, что если он перестанет его слышать, он потеряет что-то важное.

Над ним смеются. Над ним издеваются. Но он не слышит никого вокруг. Только голос, который зовёт его, и обещает, что однажды найдется способ вернуть её.

«Леон».

Он поднимает голову. Вокруг никого. Библиотека пуста и темна, и лампа горит только за тем столом, где он работает.

«Я не отступлю, мама»

«Леон».

Глава 24

– Я пойду за ним, – сказала Милица.

– Нет.

Каспар Лихт впервые за все свое призрачное существование позабыл о Канте и был настроен весьма решительно.

– Я войду в его сон. Можно попытаться вывести Леона, вернуть его.

– Вы не понимаете, что говорите, – призрачное лицо Каспара стало бледнеть, сделалось почти белым, и в глазах мелькнул страх. – Войти в сон, в который вторгся Ндоло, – это не то же самое, что войти в обычный сон. Это ловушка. Он только и поджидает вас. Он будет использовать ваши страхи, ваши сомнения, вашу любовь – всё, что у вас есть. Вы можете застрять там навсегда. Вы можете никогда не вернуться. И не поможете уже никому. Милица, одумайтесь!

– Но я не могу сидеть здесь и ждать, пока он умрёт!

– Он не умрёт. Он просто останется там. Навсегда. Будет призраком сна… Знаете, фройляйн, я тоже поначалу был растерян, когда оказался в таком положении. Но потом осознал все его преимущества и…

– Герр Лихт, – прошипела Милица, – замолчите! Или я найду способ, чтобы вы осознали все минусы вашего положения!

Каспар осуждающе посмотрел на неё. И вздохнул.

– Вы не сможете сделать это одна, – сказал он. – Вам нужен якорь. Тот, кто будет держать вас в реальности. Назовите мне хоть одного некроманта, который осилит подобное! Учитывая, что это не сон, а проклятие! Милица, это безумие.

– А вы не знаете, случайно… – робко начала Милица. – Герр профессор ведь занимался ко всему прочему и нашей экзистенциальной случайностью. И его особенностями…

Каспар фыркнул. Но Милица отмахнулась:

– А что если… помните, что Леон говорил о Пикселе?

– Его предположения, – наставительно произнес призрак-философ. – Предположения, фройляйн. Вы знаете, что такое «предположение»?

И Каспар замолчал. Его призрачные пальцы дрожали – как всегда, когда он думал, что никто не видит.

– Пиксель, – повторил он. – Кот, который открывает порталы, когда ему вздумается. Кот, который легализован как «экзистенциальная случайность». Кот, который сейчас, кстати, где-то бродит. Да, герр Веласкес предполагал его умение быть «якорем»… но…

Милица подняла голову. Она посмотрела вокруг. В лаборантской было тихо. Пиксель последние несколько часов, после того, как похвастался новым зомби-мышкой, созданной самостоятельно, открыл портал и исчез. Его нигде не было.

– А вы не знаете, где он? – спросила Милица.

– Я не знаю, – пробурчал Каспар. Он был раздосадован, что не первым додумался до возможности использования несносного кота для путешествия в сон-проклятие. А ведь это действительно могло сработать! – Я не слежу за котом. Это ниже моего достоинства.

– Я должна попытаться, – твердо сказала девушка. – Но где Ида вы ведь знаете? Позовите ее, пожалуйста.

Милица сидела, закрыв глаза. Ила стояла рядом, держала в руках сферу с развалившемся у синего гриба Пикселем, порывалась сказать и замолкала, так и не издав ни звука. Мышка-зомби сидела на грибе, как маленький серый наездник, и её чёрные бусинки глаз смотрели в пространство с тем особенным вниманием, которое бывает только у зомби.

Каспар стоял у двери, скрестив руки на груди. Его призрачное лицо было напряжённым.

– Вы уверены, что хотите сделать это? – спросил он. – Вы видели его сон. Вы знаете, что там. Ндоло охотится. И вы… так рискуете.

– Я знаю, – резко ответила Милица. – Это не новость. Но нам нужно узнать, что Леону сказала Завеса. И другого способа нет.

– Если вы застрянете там, я не смогу вас вытащить. А Пиксель, конечно, сильный якорь, но даже он не всемогущ. И непредсказуем.

– Пиксель – экзистенциальная случайность, – сказала Милица, и в голосе её послышалась улыбка. Она всегда улыбалась, когда вспоминала о рыжем коте. – А случайности частенько нарушают правила. Ида, позови его.

Каспар хотел возразить, но промолчал. Он смотрел на девочек, переводил недовольный взгляд с одной на другую.

– Я буду здесь, – сказал он. – Если что-то пойдёт не так, я попытаюсь вас вернуть. Но обещать не могу.

– Спасибо, – тихо ответила Милица. – Спасибо.

Она закрыла глаза.

Пиксель мурлыкнул и вылез из сферы. Милица почувствовала его тепло на своих коленях, но глаза не открыла. Она сделала глубокий вдох и шагнула в сон.

Она стояла на песке. Сером, мелком, холодном. Сделала шаг. Оглянулась. Следы, которые она оставила, исчезли через секунду, как будто их никогда не было. И возникли в другом месте. Опять исчезли и вновь возникли.

Вокруг неё оказался туман. Такой же серый, плотный, влажный, как песок. Милица не видела ни неба, ни земли, ни горизонта – только это серое пространство, которое дышало, двигалось, жило своей жизнью.

– Леон, – позвала Милица.

Голос её упал в туман, как камень в воду, и разошёлся кругами. Но ответа не последовало.

Девушка пошла вперёд. Шаги давались тяжело, как будто она шла по мокрому песку, который тянул её вниз, в глубину, туда, где не было света. Она чувствовала, как туман касается её лица, её рук, её волос – холодный, липкий, как паутина.

– Леон, – повторила она. – Ты здесь?

И вдруг он появился.

Он стоял шагах в десяти, спиной к ней, и смотрел в пустоту. Его силуэт казался размытым, как будто Леон был сделан из того же тумана, что и все вокруг, но Милица узнала его.

– Леон!

Но он не обернулся. Он стоял неподвижно, и когда она подбежала ближе, она увидела, что его глаза были закрыты.

– Леон, пожалуйста! Проснись, – сказала она, коснувшись его руки. – Проснись, Леон. Пожалуйста!

Он вздрогнул. Открыл глаза, но взгляд его был пустым. И глаза его казались серыми, как туман вокруг, без зрачков, без света.

– Милица? – спросил он, и голос его был глухим, как эхо. – Ты пришла?

– Я пришла. Я вытащу тебя отсюда.

– Нельзя, – сказал он. – Он не отпустит. Я пытался уйти, но он держит меня. Он говорит, что я должен вернуть то, что взял мой отец.

– Леон, я знаю, – Милица пыталась коснуться его руки, но все тонуло в тумане. – Я знаю про договор. Где его найти? Как он выглядит? Что это?

Леон посмотрел на неё. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и она видела, как туман проходит сквозь него, как он становится частью этого места.

– На чердаке, – сказал он. – Дом моего отца в Аликанте. Нужно подняться на чердак и найти его дорожный сундук. Он там.

– Леон, как этот договор выглядит?

– В старом сундуке, – монотонно повторял Леон. – Куртка. Тонкая серая куртка с черными заплатами. Левый карман. Договор. Найди договор. Найди. Этот договор нужен ему.

– Что это, Леон? – терпеливо и мягко спрашивала Милица. – Как выглядит договор?

– Пахнет дымом и сухой землёй. Как Африка. Как хижина. Я помню.

Милица сжала его руку.

– Я найду его, – сказала она. – Я верну этот договор. И ты проснёшься.

Леон покачал головой.

– Он не даст мне уйти, – сказал он. – Он хочет, чтобы я остался здесь. Он говорит, что я – часть его сна. Что я никогда не был живым. Что я всегда был здесь.

– Это ложь, – сказала Милица. – Ты живой. Ты слышишь меня? И я тебя люблю. Я вытащу тебя отсюда, даже если мне придётся пройти через весь этот туман.

Она произнесла это не думая – слова вырвались сами, горячие, нежные… И тогда туман вокруг них заколебался.

Голос.

Он раздался отовсюду – из тумана, из песка, из самого воздуха. Глухой, низкий, как рёв старого зверя, который просыпается после долгой спячки.

«Ты думаешь, сон это мрак? Проклятие? Что любовь спасёт его? Любовь – это тоже сон. Ты спишь, как и все. Ты просто не знаешь об этом».

Милица почувствовала, как холод проникает в неё. И воздух стал тяжёлым, а туман снова начал сжиматься вокруг, как стены, не давая дышать.

– Я не боюсь тебя, – сказала Милица. – Мне не страшны твои проклятия, бог сна. Я родилась спящей. Я сама могу подчинять сны.

«Ты должна бояться. Страх – это единственное, что реально. Всё остальное – сны. Я – Ндоло. Я храню сны и смерть. И я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь то, что принадлежит мне. Верни договор – и я смогу различать сны и смерть. Или я съем его сон. А ты будешь слышать его голос, но он не будет говорить с тобой. Ты будешь любить его, но он не будет любить тебя. Потому что он будет частью меня».

Милица сжала кулаки. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстро, как страх поднимается внутри неё, как холодный пот выступает на лбу. Но она не отступила.

– Я верну твой договор, – сказала она. – Отпусти его.

Тишина. Туман застыл.

Потом голос засмеялся – низко, хрипло.

«Ты смелая, девушка. Но смелость – это тоже сон. Ты проснёшься, и поймёшь, что ты ничего не можешь сделать. Но я дам тебе шанс. Три дня».

Туман начал рассеиваться. Леон исчез – просто растворился. Вокруг остались холод и пустота.

– Леон! – крикнула Милица. – Леон!

Но ответа не было.

Она почувствовала, как чья-то лапа коснулась её руки. Маленькая, тёплая, пушистая лапа.

– Пиксель, – прошептала она. – Ты здесь?

Кот смотрел на неё. Но лапа была не его. Его мышка-зомби трогала Милицу за руку, вися в пасти Пикселя.

– Я знаю, – сказала Милица и погладила мышку. А потом и Пикселя тоже. – Нам нужно возвращаться.

Она сделала шаг назад. Туман сомкнулся вокруг неё, и она почувствовала, как реальность вытягивает её из сна, как нить, которая не даёт ей упасть.

Она открыла глаза.

В лаборантской ЛОГОСа царила суматоха. Ида тревожно дергала Пикселя, Пиксель считал, что с ним играют и ловил руку Иды. Мышь послушно смотрела на гриб и шевелила хвостиком.

– Вы вернулись, – сказал где-то рядом Каспар. – Я уже думал, что вы застряли, фройляйн. Хвала небесам, вы все-таки вернулись. Вы… нашли герра профессора.

Милица кивнула. Голос не слушался ее, никак не мог вырваться из пересохшего горла.

– И вы узнали, где искать? – продолжал допрашивать ее призрак.

Милица посмотрела на неподвижное лицо Леона. Его дыхание было ровным, но слишком медленным, как будто он уже начинал становиться частью сна.

– Да. Но мне нужна ваша помощь, герр Лихт.

Глава 25

В свете ламп страницы старого атласа казались жёлтыми, как осенние листья. Их запах – а пахли они слежалой пылью и отчего-то ванильным пирожным – раздражал и выводил из себя.

– Аликанте, дом некроманта… Герр Лихт, ну неужели так много великих некромантов живут в Аликанте? – с отчаянием спросила наконец Милица.

Каспар тут же материализовался рядом и заглянул девушке через плечо.

– Некромантов и так мало, – недовольно пробурчал он, – а уж великих… Что вы ищите конкретно?

– Хочу понять, куда мне нужен портал и… как это сделать быстрее.

– Дом некроманта… никак, дорогая фройляйн. Все же вы должны понимать, что подобные дома и строятся на пересечении линий силы и смерти, и закрываются ото всех любопытных. Так что на карте вы дом не найдете. Найдете в городе. Только…

Каспар многозначительно замолчал и с неким превосходством посмотрел на Милицу.

– Договаривайте уже, герр Лихт, – с досадой бросила девушка. – Раз начали.

– Он был одержим, – сказал Каспар. – Я его помню. Да, очень хорошо помню. Мы встречались несколько раз на конференциях. Он был ярким, громким, говорил так, что все вокруг замолкали. Но он был одержим. Он хотел доказать, что смерть – это не конец, что она – всего лишь дверь. И он искал ту дверь везде, где мог.

– А конкретнее? При чем здесь отсутствующий на карте дом?

Милица перевернула страницу. Ничего не изменилось: карта осталась картой, сухим чертежом с разными оттенками выцветшего зеленого.

– Герр Веласкес был большим эгоистом, дитя. Оставил сыну проклятие, долги и надежду, что кто-то исправит то, что он не смог исправить сам.

Милица закрыла атлас. Тишина.

– Каспар, – мягко сказала она. – Договаривайте уже. У нас не так много времени.

Каспар покачал головой.

– Дом заперт. Если бы он был открыт для посещений – вы видели бы его на карте. А раз не видите – значит и увидеть, и тем более войти в него могут только те, кого хозяин пожелает впустить.

– Но Леон…

– Он не хозяин. Насколько я помню, герр Ботред умер внезапно, и не успел инициировать наследника. Леону добрые родственники оставили самую почетную миссию: погасить долги отца. А имущество поделили между собой.

– Откуда вам известны такие подробности?

– Милая фройляйн… Это было громкое дело. А я, кроме того, все же призрак, разве вы не знаете, что призракам много известно?

– А есть ли способ войти в дом? Это призракам известно? – Милица была раздосадована, раздражена и только присутствие Леона помогало ей сдержаться и не поймать этого философствующего призрака за край мантии и как следует потрясти. Время утекало неумолимо, каждая секунда. Надо было действовать, действовать!

– Портал. Можно попробовать портал, – задумчиво произнес Каспар.

– Портал, – повторила девушка, будто пробуя слово на вкус. – Вы сказали это так, словно предлагаете чаю.

– Я сказал это как факт, – отозвался Каспар. – Даже если его игнорировать. Как закон сохранения… как гравитация. Портал – он всегда про намерение. Про точку сборки. Про насилие над пространством, если хотите. Простите, я слишком много думал об этом, сидя в библиотеке. Принудительный портал, а в нашем случае имеет место быть именно таковой…

Милица посмотрела на приведение в упор.

– Каспар, – сказала она мягко, как говорят с испуганным зверем, – портал – это инструмент. Его нет смысла бояться, это просто дверь. Вы боитесь не самого портала, так ведь?

Каспар дёрнулся. Его призрачные пальцы сжались в кулак, и сквозь них проступили на секунду корешки стоящих на полках книг.

– Это было давно, – сказал он. – Дитя, я не хочу говорить о времени. Время вообще – весьма спорная категория. Нам кажется, что оно линейно, но в действительности оно сворачивается, как старый пергамент, и если смотреть с достаточной высоты…

– Я не прошу вас рассказывать мне какие-либо истории. И не очень хочу сейчас слышать измышления. Я прошу вас сказать мне, что именно происходит, когда вы думаете о портале в дом Ботреда. Не о портале вообще – именно об этом. Что вы чувствуете?

Каспар обиженно висел в воздухе. И в тишине стало слышно, как потрескивает фитиль лампы и как где-то за окном, в ночи, скрипит одинокий фонарь.

– Я чувствую… интервал, – наконец выдавил он. – Понимаете, между «здесь» и «там» всегда есть интервал. Миг, когда тебя нет нигде. Миг, когда ты – не точка, а линия, которую кто-то чертит. И в этот миг всё может пойти не так. Не потому что портал плох, а потому что… я не хочу снова оказаться в том промежутке, где моё «я» перестаёт существовать как целое.

– Это было с вами, – не спросила, а констатировала Милица. – Вы перемещались, и что-то пошло не так. Я права?

– Я застрял, – выдохнул Каспар. – Всего на несколько секунд, но там, внутри, между стенками пространства. Я видел всё сразу – все этажи дома, все его прошлые жизни, всех, кто входил и выходил. И я понял, что это – не просто дом. Это – ловушка, которую кто-то создал и подарил некромантам… – Каспар подлетел к самому уху девушки и зашептал: – Наверняка дом Ботреда оснащен проклятиями и защищен… от несанкционированного входа. Он любил ловушки. Он говорил о них как о «застывших мыслях». И еще он ненавидел людей. И призраков. И котов. Или боялся…

Милица кивнула, но не остановилась.

– Предположим, что вы правы, – сказала она. – Но профессора давно нет на свете. А домом владеет… кто, кстати? Вам известно?

– Его сестра. Марго… Марина… не помню, – равнодушно бросил призрак.

– Она некромант?

– Нет, насколько знаю.

– А разве заговоры не растворяются во времени? – вкрадчиво напомнила Милица.

– Не знаю, – буркнул Каспар.

– Каспар, сейчас вы – здесь. Со мной, с Леоном. В Академии. Вы боитесь не портала, – продолжала Милица, понижая голос до почти интимного шёпота. – Вы боитесь, что внутри окажется та же самая дверь, которую искал Ботред. И что вы увидите её снова. Но, Каспар, если мы не войдём сейчас – Леон… он умрет. Проклятие сожрет его. Ндоло четко сказал. Он наигрался и теперь хочет только смерти.

Каспар поднял на неё глаза. В них было что-то детское – растерянное, почти беспомощное.

– Вы хотите, чтобы я вошёл?

– Я прошу вас пройти в дом, на чердак. Найти африканский сундук. В сундуке среди вещей серая куртка с заплатами. В кармане договор.

Каспар долго молчал. Секунд тридцать, не меньше. Потом медленно выдохнул:

– Чёрдак. Если открыть портал прямо туда, то… вход будет наименее «шумным». Там наверняка нет защитных контуров.

Милица улыбнулась. Тепло, благодарно и печально. Леон. Ради Леона она бы и разъяренного льва уговорила.

– Спасибо, герр Лихт. Вы настоящий друг, – и погладила дремавшего на груди Леона кота: – Пиксель. Ты понял? Чёрдак. Только не вздумай открывать портал на этаже – нам нужен именно портал, ведущий прямо под крышу. Ладно?

Кот чихнул, словно выражая недовольство сложностью задачи, но лапа его висела в воздухе. Когти мягко черкнули по реальности – и там, где только что был пустой пол, возникла тёмная, чуть мерцающая прореха, из которой пахнуло старым деревом, сухим воском и ещё чем-то горьким, как полынь.

Каспар сглотнул. Сделал шаг вперёд, зажмурился – и шагнул в проём.

Прореха закрылась за призраком и котом с тихим, почти ласковым шелестом, оставив позади и лампу, и осенне-жёлтый атлас, раскрытый на пустой странице.

Глава 26

Аликанте оказался вовсе не радостным прибрежным городком, каким воображал его Каспар, изучая карты. Небо, заглядывающее в маленькое чердачное окошко было низким, плотным, как старая вата, и влажный воздух нагонял в сердачное пространство противные запахи старой рыбы и мокрого камня.

Город спал – был слишком ранний час, когда даже рыбаки ещё не вышли в море, а чайки сидели на крышах и смотрели на пустые улицы сонными глазами.

Каспару ни разу не доводилось еще забираться так высоко в этом доме. Даже гостящему призраку как-то неуместно бродить по чердаку даже самого гостеприимного дома.

А еще он помнил, как стоял на углу узкой улочки, глядя на особняк, что возвышался в конце квартала. Дом был старым, трёхэтажным, с облупившейся штукатуркой и тяжёлыми ставнями, которые каждый раз были закрыты наглухо.

И забор из кованого железа, увитый плющом, который давно не стригли, и калитка, запертая на массивный замок, который выглядел так, будто его не открывали десятилетиями…

Каспар подавил в себе ярое желание выйти наружу, повторить знакомый путь. Все же он сказал Милице правду: некромантов было мало, а выдающихся некромантов и того меньше. И как вот не знать друг друга при таком-то раскладе? Как не побывать в гостях хоть один раз?

– Это здесь, – сказал Каспар Пикселю. Пиксель посмотрел на призрака своими огромными глазами, принюхался и замурчал. Здесь пахло его любимым человеком. Сильно пахло. Пикселю нравилось.

Призрачное тело Каспара замерцало в утреннем свете, и он выглядел почти нереальным – даже более нереальным, чем обычно. Каспар сделал шаг к ближайшему сундуку. Открыл. Милице легко говорить: «Африканский сундук». Он насчитал пять разнообразных дорожных сундуков разного размера. Надписей, разумеется, ни на одном не имелось. И хорошо, если серая в черных заплатах куртка окажется только в одном…

Каспар вздохнул и принялся за работу.

Похожая на описанную куртка нашлась в третьем по счету сундуке. Каспар подумал и обыскал карманы. Карманы были пусты. Все. Даже внутренние.

В остальных сундуках не нашлось и этого.

Ошибся?

Кто: Леон или Ботред?

Каспар ощутил все одновременно: увидел еще сундук поодаль и почувствовал Присутствие.

Да, он все еще не видел их, но чувствовал. Они были здесь – тени, которые двигались где-то с самого края восприятия, исчезали, стоило только попытаться их рассмотреть, но по-прежнему оставались где-то здесь. Стражи.

Каспару стало по-настоящему страшно. Страшнее даже, чем когда он был живым.

– Я хочу забрать одну вещь, которая не принадлежит вашей хозяйке, и уйти.

Тишина. Тени не отвечали. Раскачивались и ждали.

Надо было взять себя в руки и продолжить поиски.

Старый, деревянный, с потёртой железной окантовкой. Замок был открыт – не сломан, не взломан, просто открыт, как будто ждал, что сюда кто-то придет.

Каспар подошёл к сундуку и открыл крышку.

Внутри была одежда. Старая, выцветшая. Куртки, пиджаки, плащи – вещи, которые носил Ботред Веласкес в своих путешествиях. Каспар перебирал их, чувствуя, как его призрачные пальцы проходят сквозь ткань, но не могут удержать её. Он был тенью, и вещи не слушались его.

– Где же ты? – прошептал он.

И вдруг он увидел её.

Серая куртка с черными заплатами спокойно висела на огромном ржавом гвозде. Каспар подошёл к ней и заглянул в один карман, потом в другой.

В левом лежал обожженный обрывок пергамента. Маленький, с едва заметными странными значками. Значки выглядели так, словно их оставили случайно, капнув на обрывок расплавленным железом. Каспар протянул руку, чтобы взять его – и в этот момент комнату заполнил холод.

Голос раздался из пустоты. Глухой, старческий, царапающий.

– Ты не должен был приходить сюда, призрак.

Каспар обернулся.

Перед ним стояли три дымные фигуры – серые, раскачивающиеся, как туман. Правда, у них вроде бы даже были лица, размытые, как старые фотографии.

Все стражи напоминали Ботреда Веласкеса. Значит, его творения.

– Я пришёл за тем, что принадлежит Ндоло, – сказал Каспар. – Это не ваше. Это не вашего хозяина. Это принадлежит тому, кто проклял семью Веласкесов.

– Мы знаем, – сказала одна из теней. – Мы знаем, кто ты. Мы знаем, зачем ты пришёл. Но мы не можем позволить тебе взять это. Это единственное, что Веласкес оставила нам. Это наша сила. Без неё мы исчезнем.

– Вы уже исчезли. Вы – всего лишь тени, которые держатся за прошлое. Но прошлое не может быть настоящим. Отпустите его.

Каспар пытался придать себе уверенный вид. Но никогда ранее он не испытывал такого страха. Никогда.

Тени засмеялись.

– Ты говоришь как философ, – сказала вторая тень. – Но философия не защитит тебя.

Они двинулись вперёд, и Каспар почувствовал, как холод сжимается вокруг него. Тени не были призраками – они были чем-то тем, что питалось страхом и отчаянием. Надо было перестать бояться. Надо было перестать бояться. Надо. Было. Перестать…

– Пиксель, – прошептал Каспар. – Пиксель, где ты.

И в тот же момент воздух перед ним разорвался.

Рыжая лапа – маленькая, пушистая, с острыми когтями – прорвала пространство насквозь, как будто стена была всего лишь занавеской. Лапа царапнула ближайшую тень, и та отшатнулась, издав звук, похожий на свист.

Кот возник между Каспаром и стражами, и за ним – мышка-зомби, которая скакала на своих тонких лапках, как заводная игрушка. Пиксель шипел, и его шипение было громким, почти неестественным для такого маленького существа.

Тени отступили.

Каспар схватил обрывок пергамента – машинально. И неожиданно его призрачные пальцы не прошли сквозь. Он действительно держал пергамент, который казался почти осязаемым, как будто договор с Ндоло не подчинялся никаким законам.

Пиксель развернулся и зашипел, глядя на стену. В стене разрасталось сияние. И кот, который на самом деле был экзистенциальной случайностью, ринулся в этот свет, увлекая за собой Каспара.

Втроем они вывалились в библиотеку Королевской Академии. И Каспар чувствовал, как саднят разодранные непонятно обо что ладони. Он был бледен, почти прозрачен, но в его руках был обрывок пергамента.

Мышка-зомби чихнула.

– Ты невероятен, – сказал Каспар коту, наверное, впервые обратившись к кому бы то ни было так фамильярно.

– Мяу, – ответил Пиксель.

Глава 27

Утро началось с холода. Милица проснулась на стуле. Она сидела, согнувшись в три погибели, с онемевшей шеей и дикой болью в спине.

Ни Каспара, ни Пикселя рядом не было. Милица чуть потянулась, оглядываясь: вдруг они все-таки вернулись, но Каспар решил не будить ее?

Но ничего, совершенно ничего не могло точно говорить об их возвращении.

И Леон по-прежнему спал на диване. Его дыхание было ровным, но таким слабым…

Милица смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и тягучее, как мёд. Она хотела остаться здесь, сидеть рядом с ним, держать его за руку и ждать, пока он проснётся. Но она не могла.

Сегодня была защита её диссертации.

А Каспар Лихт так и не возвращался…

– Милица, – прошептало у двери.

Ида. Да, точно. Милица вспомнила, что сама просила ее придти ко времени, боясь пропустить… А пропускать было никак нельзя!

– Да, – сказала Милица, не оборачиваясь. – Спасибо, Ида. Пиксель не появлялся?

– Нет. Ты иди, а то профессор Свон уже всех собирала.

Милица посмотрела на Леона.

– Пойдем, – сказала Ида и добавила рассудительно: – ты столько работала… и герр профессор тоже. Нельзя сейчас все пропустить! Пойдем.

Милица встала, чувствуя, как спина ноет от долгого сидения на жёстком стуле.

Зал, в котором устроились профессора, готовые принимать защиту будущих бакалавров некромантии, находился на втором этаже главного корпуса. Милица шла по коридору, чувствуя, как её сердце бьётся слишком быстро, как ладони становятся влажными, как мысли путаются и расплываются. Она не спала уже почти трое суток. Она не готовилась к защите и не посетила ни одной консультации. Профессор Альтманн смотрел на нее косо, когда заходил проведать коллегу. Профессор Свон являлась куда чаще и куда прямее действовала Милице на нервы, напоминая, что недурно было бы показать готовую работу, взять рецензию, подготовить, дописать, выучить, составить…

Милица не сделала ровным счетом ничего. Но выйти на всеобщий суд было неотвратимой необходимостью.

Она толкнула дверь и вошла в аудиторию.

Комната была большой, с высокими окнами, через которые лился серый утренний свет.

В центре стоял длинный стол, за которым сидела комиссия – пять человек, все в тёмных мантиях, с серьёзными лицами и пронзительными взглядами. В центре стола сидел декан Альтманн, с треснувшей линзой на глазу и привычной усталой брезгливостью на лице. Рядом с ним – профессор Свон. И ещё трое, которых Милица не знала – приглашённые эксперты из других академий.

Студенты расселись по последним рядам. Будущие бакалавры вынуждены были сесть на оставшиеся места в первом ряду.

Защита началась.

Марта Свон тусклым голосом зачитала ритуальные тексты, призывающие молодых соискателей звания бакалавра отнестись со всей серьезностью к предстоящей процедуре.

Милица должна была выступать третьей.

– Фройляйн Лужич, – сказал Альтманн, не поднимая головы. – Извольте представить свою работу.

Милица не сразу поняла, что вызывают именно ее. Она робко подошла к кафедре, все еще не уверенная, что это не сон.

– Мы ознакомились с вашей диссертацией, – сказал Альтманн. – Тема – «Эмпатический резонанс как этическая основа посмертного согласия». Вопрос, который мы хотим задать вам в первую очередь: как вы определяете границы эмпатического резонанса? Где заканчивается сопереживание и начинается вторжение в личное пространство умершего?

Милица сделала глубокий вдох.

– Эмпатический резонанс, – начала она, – это не вторжение. Это восприятие. Мы предлагаем не вмешиваться в состояние души – а только настраиваться на него, как настраивают инструмент, чтобы услышать его голос. Граница проходит там, где моё восприятие становится действием. Если я чувствую боль души, но не пытаюсь её изменить – это этично. Если я пытаюсь её изменить без согласия – это уже нарушение.