Текст книги "И.Н.РО.: Кодекс некроманта (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Сначала он подумал, что это сон. Что Завеса снова играет с ним, показывая то, что он хочет видеть. Но всё было слишком реальным. Слишком тёплым. Слишком живым.

Он сделал шаг вперёд – и едва не упал.

Мимо него, с грохотом и шипением, пронёсся паровой дилижанс. Старый, обшарпанный, с латунными трубами, которые изрыгали облака пара, и огромными колёсами, стучавшими по булыжнику. Леон отскочил в сторону, ударившись спиной о стену. Его сердце забилось быстрее.

Он повернул голову и увидел: на углу улицы стоял мальчишка. Подросток, с растрёпанными волосами, в коротком пальто и с смартмаком в руках. Он снимал голубя. Обычного голубя, который сидел на карнизе, равнодушно взирая на прохожих и вычищая до идеала перышки. Мальчишка улыбался, его пальцы быстро бегали по экрану, и он даже не заметил, что кто-то еще наблюдает за ним. Не заметил Леона.

Леон перевёл взгляд дальше. Над домами, высоко, почти на уровне крыш, горели механические неоновые вывески. Они двигались, переливаясь красным и синим, рекламируя товары и услуги, до которых никому не было дела. Но на небе светило солнце – и в неоновых огнях не было смысла. Они должны были погаснуть при таком свете. Они должны были быть невидимыми. Но они горели, ярко и настойчиво, как будто солнце было просто… декорацией.

Леон смотрел вокруг, чувствуя, как внутри него поднимается холодное, липкое чувство неправильности. И страха. Страха было больше.

Он оглянулся.

Люди. Они всё так же шли по улице, но теперь он заметил: их лица были одинаковыми. Все они улыбались. Как будто улыбка была нарисована на их лицах. И они двигались странно: они проходили мимо него, исчезали за углом, а через несколько секунд появлялись снова – те же люди, те же лица, те же улыбки. Как будто они ходили по кругу. Замерли во времени. И голубь бесконечно чистил перышки, мальчишка направлял на птицу свой смартмак, а паровой дилижанс несся по мостовой мимо рекламных щитов и домов.

Леон повернулся к соседней витрине.

Магазин. Большой, яркий, с золотыми буквами на стекле. Внутри горел свет, и он видел товары – одежду, книги, какие-то странные предметы, которые не мог разобрать. Но дверей не было. Не было входа. Только стекло, за которым сиял свет, улыбающийся продавец, несколько покупателей, как куклы, повторяющие одно и то же действие.

Рекламный щит за его спиной издал лязгающий звук – металлический, резкий, как удар по железной трубе. Леон обернулся. На щите была картинка: женщина в старомодном платье держала в руках бутылку. Улыбалась. Такой же улыбкой, что и все остальные. Картинка не менялась, не двигалась. Только звук – лязг, который повторялся снова и снова, как заевшая пластинка.

Леон стоял посреди этого города, чувствуя, как его собственное сознание начинает распадаться. Это была Завеса. Это была её логика и ее жизнь. Странная, неправильная, но логика.

Он закрыл глаза. Открыл.

Город исчез.

Леон снова стоял в сером тумане, и вокруг него копошились Шептуны. Они наблюдали за ним, ожидая.

Он сжал трость сильнее.

– Ты не должен был видеть это, – сказал голос из тумана. – И приходить не должен. Я начало и конец. Я – жизнь. А ты?

Леон не ответил. Оказалось, он так и шел вперед – сквозь город, стены, пепел. Шел вперёд, чувствуя, как его тело становится тяжелее, как холод проникает в его кости. И пока еще помнил, что должен был пройти через него, чтобы найти отца.

Он шёл, и за его спиной оставался свет, который не был светом, и улыбки, которые не были улыбками. Впереди была только тень. И тишина. И холод, который он никак не мог прогнать.

* * *

В нашем мобе стартовала еще одна интересная история Веры Бар «Ловушка для демона» https:// /books/view/69348

Глава 16

Город исчез. Улицы, подобия людей, лязгающие рекламные щиты и дилижансы – всё схлопнулось, как мыльный пузырь, оставив после себя только серую пустоту. Леон снова стоял в Завесе, и воздух был тяжелым, холодным. Он вдыхал его, и в легких оседало что-то липкое, как пепел. Серебряная нить больше не вела его. Она оборвалась где-то в том городе, и теперь он остался один – в пространстве, которое не имело ни формы, ни направления.

Он стоял, слушал тишину и чувствовал, как время просачивается сквозь него, как вода сквозь решето.

И тогда он услышал звук.

Сначала – шёпот. Тонкий, едва различимый, как будто кто-то шептал его имя в самом конце длинного коридора. Затем – шорох, похожий на движение множества ног по сухому песку. И наконец – дыхание. Хриплое, как у зверя, который долго преследовал добычу.

Он повернулся, но вокруг никого не было. Только серая мгла колыхалась, как вода, и в ней – тени. Повсюду. Тени двигались везде: скользили по краям, исчезали, когда он пытался их рассмотреть, но оставались в поле его восприятия, как призраки, которые не могут исчезнуть окончательно.

Они вышли из тумана. Сначала один, потом второй, затем еще и еще, и наконец начали выливаться из пространства как вода из трубы. Они были похожи на людей – но только немного, очертаниями. У них не было лиц, не было одежды, только форма, которая напоминала тело. И еще они были темнее, чем Завеса, и вокруг них вился холод, который проникал в каждую клеточку Леона, всасываясь в его живую плоть.

Тени.

«Ты думал, что сможешь пройти один?» – голос раздался в его голове, беззвучный, беззубый и никакой.

«Ты думал, что ты здесь – желанный гость?»

Они двигались вокруг некроманта. Медленно, но уверенно, как стая, которая знает, что жертва не убежит. Некуда бежать. Леон выпрямился, сжал трость в руке и старался не смотреть на тени.

Оружия у него не было. Только амулеты. Слабая защита, которая не могла по-настоящему противостоять шепчущим теням. Но и другое оружие вряд ли бы сработало. Только не слушать вездесущий шепот. Только как его не слушать?

«Мы не хотим причинять тебе боль», – сказал другой голос.

«Мы хотим твоего страха. Ты боишься, Леон. Ты всегда боишься. Мы чувствуем это. Дай нам твой страх. И ты сможешь уйти спокойно. Или остаться».

Леон сделал шаг назад, но тени окружили его. Теперь он был в центре кольца, и тени смыкались вокруг него, как волны, которые не оставляют выхода. Леон чувствовал, как их прикосновения – холодные, влажные щупальца, обвивающие запястья, подбирались к горлу. Оставляли липкий след на коже.

«Твой отец тоже боялся», – прошептал голос.

«Он пришёл сюда, думая, что сможет спастись. Но он не спасся. Он остался здесь. Навсегда».

«И никто не смог ему помочь. Никто. И ты не поможешь, прОклятый ребенок двух миров».

«Ты станешь таким же, как он».

«Ты останешься здесь, в нашей пустоте. Ты будешь помнить, но не сможешь вернуться».

Леон почувствовал, как страх проникает в него. Страх был холодным, как вода, которая поднимается выше и выше, по грудь… по горло… еще выше… и он не мог остановить это. Леон знал, что это ловушка. Знал, что они хотят, чтобы он испугался. Но знание не помогало. Страх оказался сильнее.

«Нет», – сказал он. Голос безжизненно упал к его ногам, в бездну.

«Я не боюсь».

А они смеялись. Смех был хриплым, как скрежет металла, проникал в уши, как иглы. Они смеялись как те, другие, давно.

«Ты, в очках… зачем ты красишь волосы? Боишься, что мы твои метки разгадаем?».

«Ты вообще видишь этими щёлочками? Сними очки – может, глаза станут нормальными?»

«Чёрные волосы красишь? Или они от грязи такие? Давайте отмоем эту свинью!»

– Не смотри на нас, – шептал голос рядом. – Ты не имеешь права смотреть! Полукровка! Даже твой отец от тебя отказался!

Леон сжал зубы. Он помнил. Помнил до сих, как стоял у стены, а они кружили рядом, как стая бродячих псов. Помнил. Слишком много помнил.

А они наступали. Ближе, ближе, и он чувствовал, что теряет контроль над собой, что его мысли начинают распадаться на части, как дым. Как давно мертвое тело.

Тени смыкались, и он чувствовал, что его тело холодеет.

А потом серая дымка разорвалась.

Рыжая лапа.

Маленькая, пушистая, но такая реальная, что это было неправильно. Лапа прорвалась сквозь ткань Завесы, как будто стена из серого света была всего лишь занавеской. Когти сверкнули в полумраке – и одна из теней отшатнулся, издав звук, похожий на свист. Лапа царапнула тень, и тень разлетелась на части, как дым, который не разметал порыв ветра.

Тени отступали. Они завороженно смотрели на лапу, которая висела в воздухе, как будто эта рыжая лапа была чем-то страшным. Впрочем, разве было не так?

– Пиксель? – выдохнул Леон.

Лапа замерла на мгновение и потом скрылась обратно в дымку, оставив за собой только след – легкое мерцание, которое исчезало на глазах.

Тени исчезли.

Леон опять стоял в пустоте, чувствуя, как ощущения постепенно возвращаются возвращаются к нему, а страх отступает. Он слышал своё дыхание – быстрое, прерывистое.

«Спасибо, – сказал он в пустоту. – Спасибо, Пиксель».

Тишина. Единственный ответ, который он получил.

И если бы это был конец! В Завесе нет конца, и нет исхода. И тени вернутся. И он должен идти. Как бы ни боялся. Как бы ни устал.

Он сжал трость и сделал шаг в пустоту. Дальше.

Впереди был только серый свет, холод и знание: следующая встреча будет ещё страшнее.

Глава 17

Он шёл долго. Или не долго. Время в Завесе было странным. Оно текло и выгибалось, как призма. И было текучим, как вода в горном ручье, и Леон не мог понять, прошло ли несколько минут или несколько дней. Он только чувствовал, как его тело тяжелеет, как холод проникает в его кости, оставляя в них пустоту.

И тогда он увидел знакомый силуэт.

Отец.

Он стоял на границе – там, где серый туман становился плотнее, почти осязаемым, как старая ткань. Он был старше, чем в жизни. Гораздо старше. Его лицо было серым, как всё вокруг, и его глаза смотрели в пустоту, не видя ни Леона, ни Завесы.

«Отец», – сказал Леон.

Тишина. Полная, поглощающая звуки тишина.

Он подошёл ближе и увидел, что отец… – он был частью этого места. Серые нити прорастали сквозь его тело, как корни, как паутина, и он не мог двинуться с места. Он был прикован к Завесе, и она росла сквозь него, как плесень, пробиралась сквозь, расцветала, жрала…

«Ты пришёл», – сказал отец. Голос его был глухим, как эхо в пустом колодце.

«Я знал, что ты придёшь», – проговорил знакомый голос где-то сбоку.

Леон хотел было оглянуться – найти источник звука. Но не смог.

«Ты так вырос, сын. Стал совсем взрослым. А я все пропустил».

«Я должен был прийти», – сказал Леон.

«Ты пришёл»

«Я должен понять, что случилось. Почему я ношу твоё проклятие. Я не могу жить. Я… »

«Ты… »

Отец попытался улыбнуться – но не мог. Улыбка осталась незаметной. Губы дрогнули, но не сложились в нужную форму.

«Я не хотел этого, сын. Я никогда не хотел, чтобы ты страдал. Я просто… я хотел знать. Я хотел понять, как работает та магия. Магия снов, магия смерти. Я думал, что смогу её контролировать».

«Ты приехал в Африку, – сказал Леон. – Ты хотел изучить их ритуалы. Я знаю. Я помню».

«Да, – отец кивнул. – Я приехал туда, чтобы учиться. Я давал им золото, артефакты, я уважал их обычаи. Они позволили мне войти в святилище. Я не крал их свитки, я просто смотрел на них. Но когда начался пожар, я вытащил их из огня. Всё, что мог. Один из них, маленький обрывок… я положил его в карман, чтобы сохранить. Я не знал, что это – часть договора. И теперь он ищет. Он путает сны и явь и ищет белого, осмелившегося помешать его снам».

«Кто, отец? Как его имя?»

«Ндоло. Тот, кто охраняет сны. Без этого обрывка он не может отличать сны живых от снов мёртвых. Всё смешивается. Он не видит разницы. И теперь он наказывает всех, кто связан с этим. Тебя. Он не видит разницы. В меня его дыхание уже проникло, но он не получил желаемое. Ему все равно, что ты не был в Африке. Ему важно получить договор».

Леон сжал трость сильнее.

«Как я могу это исправить?»

Отец покачал головой.

«Ты не можешь это исправить, сын. Ндоло должен получить свой договор».

«Но ты можешь сказать мне, как спастись, – сказал Леон. – Как снять проклятие».

Отец поднял на него глаза.

«В Аликанте, – сказал он. – Помнишь наш старый дом? И море, которое пело по ночам. И рассветные сны. Верни сны Ндоло, и он отпустит тебя. Пока проклятие не забрало тебя полностью».

«Что вернуть? Что он ищет? Отец, я верну, – сказал Леон. – Я найду. И тогда проклятие уйдет и от тебя? Ты… ты вернешься?»

«Я не вернусь. Я умер. Я сам стал сном и смертью, которые изучал столько веков… Завеса сожрала меня, сын. Я так сожалею. Я оставил тебя одного, я не смогу…»

«Я справлюсь».

«Я знаю, – сказал отец. – Ты всегда был сильным, как твоя мать. Прости меня».

«За что?»

«Я оставил тебя одного. Я предал тебя. Не смог защитить. И никогда не говорил, что люблю тебя».

Леон хотел ответить и не смог.

«Я должен был сказать тебе это давно. Но я боялся. Я всегда боялся, что ты не услышишь. Что ты не поверишь. Возьми. И прости».

Он протянул руку. Леон схватил её – и почувствовал холод.

«Теперь иди, – сказал отец. – И не оборачивайся».

Леон кивнул. В ладони остался серый сгусток тумана, текучий, но странно тяжелый. Он не знал, что сказать. Он просто повернулся и пошёл обратно, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее и быстрее. И не обернулся.

За спиной остался холод. И голос отца, который исчезал вместе с серым туманом.

«Ты должен идти. Не останавливайся. Я проклят. Ндоло».

Леон шёл, не оглядываясь.

Диспут №2 «О воскрешении, этике и философии зомби: к вопросу о посмертной субъектности и границах инструментального использования останков»

(Библиотека ЛОГОСа, полдень. Альтманн сидит за столом, разложив перед собой несколько древних фолиантов, – он пришёл проверить, как Ида осваивает этическую литературу. Каспар парит над кафедрой, сложив руки на груди, и смотрит на него с выражением снисходительного превосходства. Ида сидит в кресле с Пикселем на коленях и старательно делает вид, что читает трактат, хотя на самом деле подслушивает их спор. Пиксель тоже делает вид, что спит)

Альтманн:

– Я хотел бы обсудить один вопрос, герр Лихт. Меня давно беспокоит этическая сторона анимации. Мы поднимаем мёртвых, используем их тела для работы, для экспериментов, для защиты академии. Но где граница между инструментом и субъектом? Где проходит та черта, за которой зомби перестаёт быть просто материалом и становится… чем-то большим?

Каспар (скрещивает руки, его голос звучит ровно, почти лекционно):

– Вы задаёте вопрос, который мучает философов некромантии уже не одно столетие. Однако позвольте уточнить: вы говорите о зомби как о грубой анимации – теле без души, управляемом некро-паром и рунными схемами? Или о более сложных формах, которые сохраняют остатки посмертной субъектности?

Альтманн:

– О грубой анимации. Именно она вызывает у меня наибольшее сомнение. Мы используем тела умерших, но мы не спрашиваем их разрешения. Мы не знаем, была ли их смерть добровольной, не знаем, согласились бы они на такое использование. Это напоминает мне старую дискуссию Канта о человеке как цели, а не средстве. Как вы считаете, применим ли категорический императив к мёртвым телам?

Каспар:

(парит чуть ближе, его голос становится более оживлённым, почти заинтересованным)

– Интересный ход, герр Альтманн. Вы апеллируете к Канту, но забываете, что его этика была ориентирована на живых субъектов. Мёртвое тело – это уже не субъект. Это объект. Оно не обладает волей, не обладает сознанием, не обладает способностью к автономному выбору. Следовательно, категорический императив к нему неприменим.

Альтманн (нахмуривается):

– Но тело когда-то принадлежало человеку. И если этот человек при жизни не давал согласия на использование своего тела после смерти, то мы нарушаем его посмертную волю. Мы используем его как средство, а не как цель.

Каспар:

(усмехается, но усмешка скорее научная, чем насмешливая)

– Позвольте возразить. Посмертная воля – это юридическая фикция, а не этическая реальность. Мы не можем знать, что человек думал о своей смерти, если он не оставил письменного распоряжения. А если он не оставил – мы не можем приписывать ему волю задним числом. Это будет проецированием наших собственных представлений на его жизнь.

Альтманн:

– Но это не решает проблему. Даже если мы не знаем его волю, мы должны исходить из презумпции несогласия. Мы не должны использовать то, что принадлежало другому, если не получили разрешения.

Каспар:

(покачивает головой, его голос становится более уверенным)

– Вы подходите к вопросу с позиций личной собственности. Но тело умершего – это уже не собственность. Это биологический материал, который в противном случае разложится и исчезнет. Используя его для анимации, мы даём ему вторую жизнь – не как личности, а как функции. Мы превращаем его из разлагающегося объекта в полезный инструмент. Это не нарушение, а продолжение.

Альтманн:

– Продолжение? Вы называете это продолжением? Мы превращаем людей в рабочие механизмы. Мы лишаем их остатков достоинства.

Каспар:

(его голос становится твёрже, почти резким)

– Достоинство, герр Альтманн, – это категория живых. Мёртвое тело не обладает достоинством. Оно обладает только тем, что мы ему приписываем. И если мы используем его для блага живых – для защиты, для работы, для науки, – мы действуем этично. Потому что этика – это забота о живых, а не о мёртвых.

Альтманн:

(он замолкает, его пальцы сжимают край стола, и он смотрит на Каспара с смесью уважения и раздражения)

– В ваших словах есть логика, герр Лихт. Но она холодная. Слишком холодная. Вы забываете, что даже мёртвые были когда-то живыми. И что мы, некроманты, должны помнить об этом.

Каспар:

(его голос становится мягче, почти задумчивым)

– Я не забываю. Я просто помню, что мы не можем вернуть им жизнь. Но мы можем использовать их останки для того, чтобы защищать жизнь других. Это не жестокость. Это необходимость. И если мы будем слишком осторожны, мы не сможем защитить никого.

(Тишина. Альтманн смотрит на Каспара, потом на Иду, которая сидит в кресле с Пикселем и смотрит на них с интересом.)

Ида (тихо):

– А можно спросить? Если зомби не чувствует, не думает, не помнит… то почему некоторые из них кажутся такими… грустными?

(Альтманн и Каспар одновременно поворачиваются к ней. Пиксель открывает один глаз и чихает.)

Каспар (смотрит на Иду, и его лицо становится мягче):

– Это хороший вопрос, фройляйн Лихт. Ответ на него требует отдельного диспута. Но, возможно, именно ваш вопрос и есть тот самый, на который мы до сих пор не нашли ответа.

Глава 18

Завеса не отпускала так легко. Она цеплялась за его одежду, за его кожу, за его мысли, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Чем активнее стряхиваешь – тем сильнее она прилипает.

Так и Завеса. Она намертво прилипала, стараясь пробраться в сердце. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, и Леон чувствовал, как серый туман тянется за ним, как дымка, которая не хочет рассеиваться.

Но он шёл.

Он видел свет в конце – не яркий, не тёплый, но… настоящий? Живой? Свет, который принадлежал миру живых.

Леон шёл к нему, чувствуя, как его ноги тяжелеют, как холод сжимается вокруг его груди, как Завеса пытается удержать его.

Он вышел из серого пространства так же внезапно, как и вошёл в него. Один шаг – и он снова стоял в старом подвале, на каменном полу, с вытертыми рунами под ногами. Он упал на колени. Сил не было почти. Дышать оказалось тяжело: копоть от ламп…

Ламп не должно быть.

«Встать, – пронеслось у него. – Надо встать и идти дальше. Иначе я гстанусь в Завесе. И…»

Дыхание было тяжелым прерывистым.

Он поднялся. Шаг. Еще шаг. Стена.

Холодный камень под пальцами. И свет.

Он смотрел на свои руки. Чистые, но он чувствовал на них что-то – невидимую пыль, которая осталась после Завесы.

Каждый некромант, который возвращался из Завесы, должен был пройти обряд очищения – чтобы стереть с себя следы чужого мира, чтобы не принести с собой что-то, что не должно быть в реальности.

Он выдохнул и начал обряд.

Он зажёг свечу – маленькую восковую свечу, которую носил с собой на всякий случай. Она загорелась неровным пламенем, отбрасывая тени на стены. Он вынул из кармана маленький мешочек с солью и крупинками серебра, и с примесью трав, которые собирал на старых кладбищах. Он рассыпал соль вокруг себя, создавая круг, в котором не было места для чужого.

Закрыл глаза. Вдохнул медленно, глубоко, и его дыхание было тем, что очищало его. Он читал слова – старые, забытые, которые знал только он. Он слышал их в своей голове, и они выходили наружу, как дым, поднимающийся от свечи.

Он чувствовал, как Завеса отступает от него. Сначала медленно, потом быстрее. Сначала холод уходил из его пальцев, потом из его груди, потом из его головы. Он снова становился собой.

Когда обряд был завершён, он открыл глаза. Свеча догорела почти до основания, а соль вокруг него была черной – тьма из Завесы не смогла противиться.

Леон встал. Он наконец начал ощуть тело. Поначалу было тяжёло, но двигаться он уже мог. Он медленнл поднялся по лестнице, не оглядываясь.

Наверху его ждал свет. И холод.

Леон вышел из подвала в коридор, где по прежнему запах старого камня и воска. И легкий аромат эфирных ламп. Каждый раз выходя из Завесы, он радовался знакомым запахам. Словно не обряд, а именно эти простые, привычные ощущения возвращали его с той стороны.

Отблески горящих ламп падали на стены, создавая тени, которые двигались в такт его дыханию.

В конце коридора стоял зомби-секретарь.

Он был старым, с истлевшей одеждой и пустыми глазами. Он ждал, когда Леон подойдёт, и заговорил, стоило только некроманту вступить в круг его зрения.

– Профессор Веласкес, – сказал зомби. – Декан Альтманн требует вас к себе. Немедленно. Немедленно. Вашего присутствия. Немедленно.

Леон посмотрел на него.

– Благодарю, – вежливо сказал он. – Я иду немедленно.

Он шёл по коридору, чувствуя, как его шаги отдаются эхом в пустом пространстве. Он уже понял, что его отсутствие заметили. А значит, он провел в Завесе далеко не час. Интересно, сколько? Вероятно сутки, если не больше. И еще Леон знал, что ему придётся объясняться.

Кабинет Альтманна был просторным. Особый уют ему придавали шкафы с книгами. Шкафы занимали все стены, нехотя оставив только место для дверного проема и окна, и то – минимум. Заваленный пергаментами стол, дополнял картину.

Сам Альтманн смотрел на молодого коллегу с привычной усталой брезгливостью.

– Веласкес, – сказал он. – Вы не появлялись на лекциях. Три дня дня. Вы не предупредили, не оставили записки, не прислали сообщения.

– Я… был занят, – коротко ответил Леон.

– Заняты? – Альтманн пристально взглянул на юного наглеца. – Вы пропустили лекции. Вы пропустили лабораторные у четвертого курса. Вы не отвечали на сообщения. Я не знаю, где вы были, но я знаю, что вы нарушили Кодекс.

Он встал из-за стола и подошёл к окну, сложив руки за спиной.

– Я вызвал вас не для того, чтобы выслушивать ваши оправдания, – сказал он. – Мне это не интересно. Однако именно вы были приглашены в Королевскую Академию Смерти на должность профессора. И это не ваша заслуга, ничуть. Вы получили столь щедрое предложение как продолжатель исследований вашего отца. Великий ученый! Самоотверженный и… пунктуальный. Чего нельзя сказать о его сыне. Принимая решение о приглашении именно вас на должность профессора, мы думали, что вы продолжите его дело. Что вы будете достойным преемником. А что я вижу?

Он повернулся к Леону. В его глазах была усталость и раздражение.

– Вы пропускаете лекции. Вы не предупреждаете о своём отсутствии. Вы нарушаете все возможные пункты Кодекса некроманта. Роман со студенткой – это уже само по себе скандал. Легализация карманного мира – это возмутительно. Вы прикармливаете кота, который теперь бродит по академии, как хозяин.

Альтманн перевел дух. Нежелание Пикселя подходить к суровому профессору Альтманну не было известно разве что паукам на чердаке. А вот юному Веласкесу кот явно благоволил… Возмутительно!

– Вы понимаете, что я не могу просто закрыть глаза на всё это? Вы понимаете, что ваше поведение подрывает мой авторитет в том числе? Что я должен отвечать перед ректором за каждого преподавателя, который нарушает правила?

Леон стоял неподвижно. Его лицо было спокойным, как будто он слушал что-то, что не касалось его.

– Я понимаю, – сказал он наконец. – Но я не могу сказать вам, где я был. Я готов продолжить работу. Простите за доставленные неудобства, герр Альтманн. Это больше не повторится.

– Вы не можете просто так вернуться! – Альтманн повысил голос. – Вы не можете просто прийти и сказать, что готовы работать. Вы нарушили кодекс. Вы пропустили лекции. Я должен принять меры.

– Вы можете принять любые меры, которые считаете нужными, – сказал Леон.

Альтманн смотрел на него долго.

– Вы странно выглядите, Веласкес, – сказал он. – Вы выглядите так, как будто только что вышли из Завесы.

Леон не ответил.

– Идите. Работайте. Я надеюсь, что больше не услышу о ваших отсутствиях… особенно по непонятным причинам…

Леон кивнул и вышел. Он чувствовал, как его тело наливается тяжестью, как его мысли начинают расплываться. Он шёл по коридору, и в его голове крутились слова отца: «Аликанте… наш старый дом Ндоло».

За спиной остался свет, впереди была тень. Но теперь хотя бы появилась надежда. И возможно, нечто большее.

Глава 19

Леон шёл по коридору академии. Трость привычно выбивала ритм удар-пауза-удар. Нога привычно болела, и каждый шаг давался ему с трудом. И теперь под ногами казался зыбким, как будто он всё ещё ступал по серому туману Завесы.

Он остановился у расписания, вглядываясь в строки, но буквы плыли перед глазами, складываясь в нечитаемые узоры.

«Второй курс. Лекционный зал 4. „Энергетическая геология душ“. Десять утра», – прочитал он вслух, проверяя себя. Голос звучал глухо, как из-под воды.

Он пошёл дальше. Голова кружилась так сильно, что он на мгновение прислонился к стене. Камень был холодным, и это немного помогло. Он провёл рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу, как кусок старой бумаги.

Он знал, что ему нужно. После возвращения из Завесы некромантам рекомендовали специальный отвар – для восстановления, для очищения от остаточных эфирных колебаний, для возвращения себя в собственное тело. Он помнил состав: корень валерианы, листья полыни, сушёные ягоды можжевельника, щепотка серебряной пыли и несколько капель настойки мирры. Где-то в лаборантской, наверное, был запас этих трав. Но сейчас лекция. Нельзя пропустить ещё одну лекцию.

Он сделал глубокий вдох и двинулся дальше.

Когда он подошёл к дверям лекционного зала, его перехватил Каспар.

Призрак вынырнул из стены, как будто поджидал, и его лицо было напряжённым – насколько может быть напряжённым лицо призрака.

– Леон! – сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, чего Леон не слышал раньше. Облегчение, смешанное с осуждением. – Вы вернулись. Рад вас видеть в здравии и рассудке.

– Я вернулся, – сказал Леон.

Каспар замялся. Его призрачные пальцы сжались и разжались, как будто он не знал, что делать с руками.

– Я, конечно, не хочу показаться слишком любопытным, но… было ли успешным предпринятое путешествие?

– Да, – сказал Леон. – Я узнал кое-что. Мне нужен ваш совет, Каспар. После лекции. И… Вы поможете мне, герр Лихт?

Каспар выпрямился. Было заметно, что он польщён – Леон редко просил его о совете, а о помощи так и вовсе ни разу.

– Конечно, герр Веласкес, – сказал он. – Я весь внимание. Что я могу сделать?

– Отвар, – сказал Леон. – После Завесы мне нужно восстановиться. Вы знаете рецепт – валериана, полынь, можжевельник, серебряная пыль и мирра. Принесите мне его на лекцию. Пожалуйста.

Каспар кивнул, и его призрачное лицо стало серьёзным.

– Я принесу, – сказал он. – И не беспокойтесь. Я прослежу, чтобы всё было правильно приготовлено.

Леон кивнул и вошёл в зал.

Студенты тут же затихли, когда он остановился у доски. Он видел их лица, внимательные и сосредоточенные, но между ним и аудиторией все равно как будто была тонкая стена – из серого света, из холода, из того, что он оставил в Завесе.

Он объявил тему, сверяясь с планом, взял мел и начал чертить на доске нужные иллюстрации для лекции. Рука дрожала. Графики, которые он готовил, казались ему сложными и чужими. Он повернулся к аудитории, чтобы начать лекцию, и вдруг почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

Мир качнулся.

Лица студентов замерли, как удивленные маски театра. Потом увидел, как Каспар вплывает в зал с чашкой в руках, и на его призрачном лице – ужас.

Леон попытался сделать шаг, чтобы удержаться, но ноги не слушались. Он слышал звон – чашка упала на пол, разбилась, и горячий отвар разлился по каменному полу.

Ида подбежала первой. Она упала на колени рядом с ним, пытаясь поднять его голову, но он не мог двигаться.

– Профессор Веласкес! – крикнула она. – Профессор!

Ее отпихивал невесть откуда взявшийся, агрессивно урчащий Пиксель.

Каспар уже был рядом. Он парил над Леоном, его лицо было бледным, как мел.

– Ида, – сказал он, его голос был резким, как хруст стекла. – Беги за Милицей. Сейчас же.

Ида вскочила и выбежала из аудитории.

Каспар повернулся к студентам. Его голос был холодным и властным.

– Быстро по местам, – сказал призрак. – Страница 147 в учебниках. И прочитайте параграф о стабилизации эфирных полей. Все остаются здесь, пока я не вернусь. Потом буду спрашивать.

Он подхватил Леона в поток – призрак не мог нести его, но он помогал, направляя его тело, как будто поддерживая невидимыми руками.

В лаборантской пахло реактивами и старыми травами, на полках стояли банки с порошками и ампулы с жидкостями, на столе лежали блокноты и чертежи.

Герр Лихт уложил молодого коллегу на диван, который стоял в углу.

Леон лежал неподвижно, и его лицо было таким же серым, как Завеса.

Пиксель появился из воздуха. Он запрыгнул на грудь Леона и зашипел на все вокруг, как будто защищал его.

Когда Милица вбежала в комнату, она увидела только это: Леон на диване, Пиксель на его груди, Каспар рядом, и тишина.

Она подошла, присела рядом и положила руку ему на лоб.

– Леон, – позвала она. – Леон, ты слышишь меня?

Ответа не было.

Милица посмотрела на Каспара.

– Что случилось?

– Он вернулся из Завесы, – сказал Каспар. – Он отправился читать лекцию, попросил меня приготовить отвар… и принести на занятие. Он не успел восстановиться. И теперь…

Он замолчал.

– Теперь… – проговорила Милица, все еще не убирая руки со лба некроманта. – Теперь он в кататоническом сне. Герр Лихт, как он вернулся?

Каспар шикнул, увидев в дверном проеме любопытную мордашку пра-пра-пра-правнучки и повернулся к Милице.

– Я не видел, – обреченно сказал он.

Милица смотрела на неподвижное тело Леона, на его закрытые глаза, на его руки, которые лежали на груди, как у мёртвого. Она знала, что это значит. Но не знала, что делать.