Текст книги "И.Н.РО.: Кодекс некроманта (СИ)"

Автор книги: Анна Айдарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Она посмотрела на Пикселя. Кот смотрел на неё. Его огромные прозрачные зеленые глаза нежно светились.

– Что мы можем сделать, герр Лихт? – спросила она.

Каспар покачал головой.

– Профессор сказал, что его посещение Завесы было вполне удачным, – сказал он задумчиво. – Он говорил с отцом.

– Он назвал имя проклятия?

– Нет, – обреченно покачал головой призрак.

– А что он сказал? Каспар, пожалуйста!

– Что он знает причину… и хочет посоветоваться после лекции.

Милица замерла на секунду, глядя на спокойное лицо спящего некроманта. А потом плечи ее затряслись.

ДИСПУТ №3 «О любви в любом ее понимании: этика чувства, онтология привязанности и границы возможного»

(Лаборантская ЛОГОСа, вечер. Эфирные лампы горят вполсилы, отбрасывая круги на стены и стеллажи, уставленные банками с реактивами и старыми приборами. Леон лежит на диване, неподвижный, лицо серое, глаза закрыты. Милица сидит рядом на стуле, смотрит на него и не двигается. В углу, у стола с микроскопами, пристроились Ида и Берта. Они говорят полушепотом, поглядывая на Милицу, и стараются подражать тем философским диспутам, которые слышали в библиотеке.)

Берта:

(шепотом, но с вызовом)

– Я утверждаю, что любовь не зависит от физического состояния объекта. И доказываю это тем, что привязанность возникает к идее, к памяти, к чувству, а не к телу. Ты можешь любить того, кого никогда не касался, и это будет настоящая любовь.

Ида:

(возмущённо шепчет)

– Ты путаешь любовь с увлечением. Любовь требует взаимности. А взаимность – это действие. А действие – это присутствие. Ты не можешь любить того, кто не может ответить тебе.

Берта:

– Контраргумент: призраки могут отвечать. Могут чувствовать. Могут хотеть быть рядом. Вопрос не в теле, а в способности к ответному чувству. Каспар чувствует. Он переживает. Он помнит, кем был. Почему это не считается?

Ида:

– Потому что он мой пра-пра-пра-прадедушка! И он не может быть с тобой. Он не может быть никем, кроме того, кем он стал. Ты не можешь переделать его, не можешь сделать его живым, не можешь…

Берта:

– А я и не хочу его переделывать. Я хочу, чтобы он был собой. Ты говоришь о невозможности, но не говоришь о том, что возможно. Например, я могу сидеть с ним в библиотеке и слушать, как он говорит о Канте. Могу приносить ему книги, которые он любит. Могу просто быть рядом. Это не делает меня счастливой? Делает. А если это делает меня счастливой – значит, это любовь.

Ида:

– Но это же не любовь! Это забота. Это дружба. Это преданность. Это всё что угодно, но не любовь.

Берта:

– А что такое любовь, по-твоему?

Ида:

(задумывается)

– Любовь – это когда ты хочешь быть с человеком. Всегда. Когда ты не можешь без него. Когда ты думаешь о нём каждую минуту.

Берта:

– Я думаю о нём. Я хочу быть рядом. Я не могу без него. Это не любовь?

Ида:

(запинается)

– Но ты не можешь быть с ним. Ты не можешь обнять его, не можешь поцеловать, не можешь…

Берта:

– А любовь – это только объятия и поцелуи? Только тело? Тогда что такое любовь к тем, кого нет рядом? Что такое любовь к мёртвым? Разве она не существует?

Ида:

– Существует. Но это другая любовь. Это память. Это тоска. Это… что-то другое.

Берта:

– А ты можешь провести границу? Скажи, где заканчивается память и начинается любовь? Где заканчивается тоска и начинается чувство?

Ида:

(молчит, потом говорит тихо)

– Я не знаю.

Берта:

(голос становится мягче)

– Я тоже не знаю. Но я знаю, что я чувствую. Я не могу перестать о нём думать. Я не могу перестать хотеть быть рядом. И если это не любовь – тогда скажи, что это.

Ида:

(тихо)

– Это… это забота. Это уважение. Это восхищение.

Берта:

– А это не может быть любовью? Разве любовь не включает в себя заботу, уважение и восхищение?

Ида:

(замолкает надолго)

– Может… наверное. Но это странно. Я не знаю, как это объяснить.

Берта:

– Не объясняй. Просто прими это.

(Ида смотрит на Берту. Её лицо становится мягче.)

Ида:

– Я не хотела тебя обидеть. Просто… я боюсь. За тебя.

Берта:

(улыбается, но улыбка грустная)

– Я тоже боюсь. Но я не могу перестать о нём думать.

(Обе замолкают. В тишине слышно только дыхание Леона и шипение эфирных ламп.)

Милица, которая всё это время сидела неподвижно, вдруг делает глубокий вдох. По её щекам текут слезы, пока она смотрит на Леона. Она вытирает их рукой, но слезы не останавливаются.

(Ида и Берта одновременно поворачиваются к ней.)

Ида:

– Милица? Ты в порядке?

Милица:

(голос её дрожит)

– Да. Просто… я поняла одну вещь.

Берта:

– Какую?

Милица:

– Любовь – это не только когда тебя любят. Это когда ты отдашь все… Даже если не уверена в ответе. Даже если боишься.

(Она смотрит на неподвижное лицо Леона, потом на Берту и Иду. Ида и Берта переглядываются.)

Берта:

– Мы с тобой, Милица.

Ида:

– Всегда.

(Пиксель, который всё это время делал вид, что дремет на груди у Леона, открывает один глаз, смотрит на Милицу, потом снова закрывает.)

Часть 3

ЦЕНА Глава 20

Лаборантская одной из аудиторий ЛОГОСа утопала в тишине.

Милица потушила почти все эфирные лампы, оставив лишь пару, которых было вполне достаточно, чтобы ей видеть, но при этом не беспокоить спящего. Леона лампы и не побеспокоили, даже если бы их было двадцать. Сон, в который погрузила его Завеса, усугубило проклятие и сделало в прямом смысле беспробудным. Но Милица упрямо не позволяла зажечь больше двух ламп.

Девушка сидела рядом со спящим некромантом на стуле. Она тоже почти не двигалась. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены в замок. Она смотрела на Леона и не видела ничего вокруг. Только его лицо. И слушала его дыхание – ровное, слишком ровное.

– Вы не ели, – сказал Каспар. Он появился у окна, и теперь наблюдал за печальной картиной, сложив руки на груди. Его голос был ровным, но в нём мелькала тревога, которую он и не пытался скрыть. – Вы не спали. Вы не отходите от него уже три дня. Фройляйн Милица!

– Не отхожу, – согласилась Милица, голос её был сухим, как шелест старого газетного листа. – Он не просыпается, он не приходит в себя. Что мне делать?

– Вы не можете ничего сделать, – ответил Каспар. Он подлетел ближе, остановился над её плечом. – Он в кататоническом сне. Это не кома, которую можно прервать заклинаниями или зельями. Это ловушка. Он заперт в своём сне. Мы ничего не можем сделать, только ждать. Но мы можем попробовать определить проклинающего бога. И попросить его… или задобрить. Или предложить что-то. Взгляните пока. Я подобрал несколько книг об африканских культах. Взгляните же.

Милица не обратила внимания. Проклинающий бог был слишком страшной карой. Об этом знали даже первокурсники. И даже сильные некроманты, опытные и уверенные в себе, не рисковали связываться с богами.

– Милица, взгляните, пожалуйста.

Каспар настойчиво подсовывал девушке атлас. Она не подняла головы. К чему? Нужно совсем другое. Но как…

Коридоры академии были пусты. Полночь – время, когда даже призраки затихали, уходя в свои привычные циклы. Милица поднималась по лестнице, и её шаги отдавались эхом в каменных стенах. Она знала, где искать кота. Пиксель всегда уходил на чердак, когда чувствовал, что в мире что-то меняется.

Дверь на чердак была приоткрыта. Она толкнула её и замерла.

Посреди комнаты, на старом ящике, сидел Пиксель. В зубах он держал мышку. Мёртвую мышку. Но она не была просто мёртвой – она двигалась. Мышка стояла на задних лапах, вытянув передние, и смотрела на Милицу пустыми глазами. Её тельце было серым, почти прозрачным, и она двигалась неестественно, как кукла на ниточках.

– Пиксель, – сказала Милица, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то тёплое и странное. – Что ты сделал?

Пиксель посмотрел на неё. Его глаза блестели в полумраке. Он аккуратно положил мышку на ящик, и она застыла, подняв лапки, как будто ждала команды.

– Мяу, – сказал Пиксель.

Это означало: «Я сделал друга. Я не хочу быть один».

Милица подошла ближе, присела на корточки. Мышка повернула голову, посмотрела на неё. Потом чихнула и поправила хвост.

– Ты сделал из неё зомби, – сказала Милица. – Ты создал мышку-зомби.

Пиксель мурлыкнул. Он был доволен собой.

– Я не знаю, что с тобой делать, – сказала Милица. – Но сейчас мне нужна твоя помощь. Леон спит. Он не просыпается. Я должна войти в его сон и вытащить его. Ты должен быть связующим звеном между мной и реальностью. Если я застряну – ты должен вытащить меня. Ты понимаешь?

Пиксель смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он вздохнул – она слышала этот вздох, такой человеческий, такой усталый – и медленно кивнул.

– Мяу, – сказал он.

Это означало: «Я понял. Это глупо. Но я помогу».

Милица взяла его на руки. Он был тёплым и пушистым, и она чувствовала, как его сердце бьётся ровно и спокойно. Она прижала его к себе и закрыла глаза.

– Ты не дашь мне исчезнуть, – сказала она. – Я знаю.

Когда она вернулась в лаборантскую, Каспар стоял у двери и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

– Кот нашёлся, – сказал он сухо. – И, как я вижу, он принёс вам подарок.

– Это мышка-зомби, – сказала Милица.

– Я вижу. Это… необычно.

– Это его друг.

Каспар посмотрел на мышку, которая сидела на плече Пикселя и смотрела на него с любопытством. Потом на Пикселя, который смотрел на него с вызовом.

– Я не буду комментировать, – сказал он. – Но я надеюсь, вы понимаете, что это не решение проблемы.

– Это начало, – сказала Милица. – Я войду в сон Леона. Я выведу его.

Она села на стул рядом с диваном, положила Пикселя на колени. Мышка-зомби устроилась на его спине, как маленький седок.

– Я готова, – сказала она.

И в этот момент дверь приоткрылась. В проёме появилась голова Иды Лихт.

– Милица, – сказала она шёпотом. – Там… там пришли.

– Кто? – спросила Милица, не поворачиваясь.

– Я не знаю. Но фрау Свон сказала, что это не поможет. А герр Кроу с фантомации уверяет, что это реально. И они сейчас сюда придут.

Милица подняла голову. Ида уже исчезла, дверь была распахнута настежь, и в аудитории слышались голоса.

А потом вошла фрау Свон.

– Фройляйн Милица, – сказали из аудитории, – каково состояние профессора Веласкеса?

Фрау Свон недовольно поджала губы и пропустила в лаборантскую Эдварда Кроу. Декан факультета фантомации был несколько старше Альтманна, но выглядел куда живее, если это уместно употребить по отношению к некроманту. А еще в глазах герра Кроу не было привычной усталой брезгливости, которую приобретали большинство профессоров КАС уже после первого года работы в академии.

Марта вошла первой и сразу направилась к дивану, склонилась над Леоном. Пальцы профессора – сухие, холодные – коснулись его лба, потом запястья. Она покачала головой.

– Плохо, – сказала она. – Очень плохо. Проклятие усиливается. Он не выйдет из этого сна сам.

– Фрау Свон, – высокомерно сказал Каспар, – это одна из версий. Но существует…

– Герр Лихт, – досадливо поморщилась Марта, – это не философия, это жизнь! И я в ней понимаю все же несколько больше вашего.

Каспар обиженно отвернулся, Милица сочувственно коснулась того места, где у призрака была рука.

– Мы не можем ждать, если вы правы, Марта, – Декан Кроу был непривычно напряжен. – Вы знаете, что я имею в виду.

Фрау Свон недовольно поморщилась.

– Знаю, – ответила Марта. – Но что мы можем сделать? Мы не знаем, как снять проклятие. Мы даже не знаем, кто его наложил.

– А если это шанс? – сказал Кроу.

Милица тревожно переводила взгляд с одного профессора на другого и не понимала.

Фрау Свон фыркнула:

– Что может какая-то жрица примитивного культа в сравнении с профессорами-некромантами? Неужто она понимает больше, чем мы? Она даже не некромант, так, ведьма не самого сильного пошиба.

– Она может понимать в другом, – ответил Кроу. – И иногда это самое «другое» – это то, что нам нужно.

– Жрица? – спросила Милица, не заботясь соблюдать правила вежливого обращения к учителям. – Какая жрица?

Кроу посмотрел на неё.

– Поэтому мы и пришли сюда, фройляйн. Фрау Адан – так она представилась – служит некому божку Ндоло, божку сна и смерти какого-то африканского племени. Разумеется, она уверена, что могущественнее, чем ее всесильный бог, никого нет… да… Так вот, фрау Адан утверждает, что много лун назад в ее племя пришел белый. Он жил по их законам и даже взял себе много жен. И старый жрец доверил ему тайну, показал, где святилище Ндоло. Белый пришелец часто ходил туда разговаривать со смертью, пока однажды…

– Хижина не загорелась, и некромант не бежал, прихватив из святилища свитки, – задумчиво закончила Милица.

– Именно, – подтвердил Кроу. – А вам это откуда известно?

– Я видела, – сказала девушка. – Профессор Веласкес обратился ко мне с вопросом о своих снах, но я не смогла только по его описанию наверняка определить, что это. И вошла в его сны. Это снится герру профессору все время. Жрица требует вернуть нечто…

– Вы входили в сон? – сурово поинтересовалась профессор Свон.

– Именно так, – с вызовом подтвердила Милица. – Герр Веласкес обратился ко мне с проблемой, которая явно была очень серьезной, чтобы откладывать ее хотя бы и до ближайшего утра.

– Интересно, почему он обратился к вам, фройляйн, – хмыкнул Кроу. – Разве не хватает опытных специалистов?

– Я посоветовал коллеге описать свою ситуацию студентке, господа, – с достоинством встрял Каспар. – И у меня были весьма веские основания для такого совета.

– Я даже знать не хочу, какие, – проворчал Кроу. – Все хорошо, что хорошо кончается. Но вы, фройляйн… неужели вы…

– Я могла помочь и сделала все, что знала и умела, – сказала Милица нетерпеливо. – Так что за женщина пришла к вам? Герр Кроу, пожалуйста! Вдруг она поможет?

– Я приведу её, – кивнул Кроу.

Он вышел из лаборантской. А фрау Свон с осуждением качала головой. Она была против: против пребывания в стенах Королевской Академии разных выскочек вроде этой жрицы или вот этой самой деревенщины, что сидела сейчас с видом свидетельницы конца света, будь она хоть сто раз самой одаренной студенткой за последние сто лет!

– Не питайте надежд, фройляйн Милица, – тихо сообщила декан Свон. – Эта женщина не поможет. Она просто ищет того, кто рискнет снять её собственное проклятие.

– Какое проклятие? – заинтересовалась Милица.

Марта не ответила.

Декан Кроу вернулся через несколько минут. За ним шла женщина.

Она выглядела настолько старой, что возраст превратился в нечто неопределённое – как у камня, который лежит в пустыне и никто не помнит, когда он появился. Её кожа была тёмной, как высохшая земля, и покрыта тонкими морщинами, целой сеткой морщин, похожих на трещины на древней керамике. Глаза – белые, мутные, – смотрели так, будто видели сквозь стены, сквозь время, даже сквозь саму Завесу.

На ней была странная одежда: выцветшая длинная юбка с каким-то немыслимым разрезом и кучей оборок, свободная, сшитая из двух кусков ткани, рубаха без рукавов, которую прикрывал плащ. А на запястьях висели тяжелые браслеты из почерневшего серебра. И амулеты. И бусины. Но как бы жрица Адан ни выглядела сейчас, Милица тут же узнала ее, кричащую женщину из сна Леона.

– Что ж, фрау Адан, – сказал Кроу. – Вот некромант, которого вы хотели видеть.

Лицо жрицы не изменилось, но пальцы ее с силой сжали край рубахи, больше похожей на грубое рубище.

– Я опоздала, – сказала жрица. – Я опоздала. Ндоло нашел его первым.

Глава 21

– Я Адан, жрица великого бога, – сообщила вошедшая.

Черная женщина сидела у стола и раскачивалась, как неваляшка.

– А теперь я никто. И останусь никем, пока великому богу не надоест играть. Ндоло – хранитель снов, и великий игрок, – сказала она. – Тот, кто отличает сны живых от снов мёртвых. Без него всё смешивается. Сны становятся явью, явь становится сном. И те, кто связан с этим, несут проклятие.

– Проклятие, которое на Леоне, – спросила Милица. – А как его снять?

– Много лет назад один белый пришел в племя, которое чтит Ндоло. Он хотел изучать наши ритуалы. Он показал нам много удивительного: он воскресил мертвых, он создал птару – призрака. И еще он хотел стать своим для тех, кто живет во сне. Но сны Ндоло не принимали его. Мой народ все равно дал ему все, что он попросил. А белый гость жаждал посмотреть святилище. Жрец сказал: нет. Сны нельзя беспокоить. Но белый человек не послушал. И теперь Ндоло мстит. Потому что часть договора попала к белому пришельцу. И он увез ее на белый континент. А когда он ушел в мир, где обитают мертвые, так и не вернув взятое, Ндоло отправил проклятие в мир, дальше.

– Леон не брал ничего. Почему он? – тихо сказала Милица. – Он даже не родлся, конда это случилось.

– Ндоло не видит разницы, – сказала Адау. – Проклятая кровь для него важнее. Отец оскорбил бога, а теперь его сын должен вернуть все долги. И его сын. И дальше, пока Ндоло не насытится их снами и их ужасом. Но я тоже проклята. Я не могу вернуться домой, пока не найду того, кто забрал договор Ндоло и не верну этот свиток в святилище. Я искала. Долго искала. Вор не сидел на месте. Стоило найти его, напасть на его след – и убедиться, что опять все направно. Теперь я нашла наконец. Но слишком поздно.

Она посмотрела на Леона, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на безумную радость. И улыбка так же мимолетно оскалила ее черное морщинистое лицо.

– Что значит «поздно»? Он… он не вернется? – спросил Каспар. Все же он был призраком и мог себе позволить задавать вопросы, которые никто из здравствующих и пребывающих на земле не мог озвучить.

– Ндоло мстит. Он заманил проклятого наследника в ловушку. Он наиграется и убьет свою жертву.

– Что нужно сделать? Как все исправить? – резко спросила Милица. Слезы у нее высохли, голос стал решительным и сердитым.

– Я не могу войти в его сон. Ндоло лишил меня этого права.

– Хватит болтать. Вы не можете, но я-то могу! Что нужно сделать?

– Считаешь себя великой жрицей? Хочешь покорить божественный сон? – оскалилась жрица.

– Что нужно делать? – повторила Милица.

– Смотреть, как он умирает, – закаркала жрица. Взгляд у нее стал совсем безумный. Милица с ненавистью смотрела на старуху.

– Я с бОльшим удовольствием посмотрю, как ты мучаешься от вечной жизни, – прошипела девушка.

Жрица смеялась беззвучно и от этого становилось страшно даже призраку.

– Что ты отдашь за него? – спросила она наконец, закончив захлебываться собственной радостью.

Милица презрительно посмотрела на говорившую.

– Я не собираюсь торговаться. Ты пришла сюда сама, ты искала его сама. Зачем искала?

– Вернуть договор, белая куту. Ты молода, ты сильна, – заскулила старуха. – Верни договор, и Ндоло успокоится. И может быть, он простит. И его, и меня. Я стара, белая куту, я хочу уйти к моему богу и служить ему во снах. А ты будешь великой. Только верни Ндоло договор.

– А зачем тебе его сны?

– Он знает. Он видел. Пусть вернет.

– Что? – спросила Милица. – Что он знает? Говори ты уже ясно!

Адан подошла к дивану, на котором спал Леон, остановилась у изголовья.

– Спроси его, где договор. Он знает, он видел.

– Что он знает? – не выдержал Кроу. – Мадам, мальчик был слишком мал, когда его отец скончался. Да и произошло это… если мне не изменяет память… ну да, в экспедиции, в Эфиопии.

– Знает, знает, – ухмылялась старуха. – Он был там, он говорил с вором. Пусть отдаст.

Профессора, так и стоявшие рядом, наконец-то отмерли. Диалог переходил в уже совершенно дикую плоскость. Одно только было вполне определенно: добиться хоть какой-то ясности будет сложно. Полубезумная старуха. Полубезумный мстительный божок… Марта Свон и Эдвард Кроу переглянулись.

– Милейшая, – начала было фрау Свон. И осеклась. Старуха, скалясь, смотрела ей прямо в глаза. В душу.

– Он не был виноват. Он не был тебе предназначен. Но ты уже проклята. Месть – маленькое удовольствие, но большое проклятие. Он придет.

К чести фрау Свон, овладела она собой быстро. И не стала отрицать, возмущаться и всячески изображать обиду. Марта повернулась к Кроу.

– Вы думаете о том же, о чем и я? – спросила Свон.

Кроу кивнул.

– Неужели он решился? – пробормотала она, глядя на спящего некроманта. – Есть способ узнать.

– Если вы хотите выяснить, был ли герр Веласкес в Завесе, – напыщенно вмешался Каспар, – то знайте: был.

В комнате зависла тишина. Завеса… Страх любого некроманта. Ибо Завеса – это не место. Это голод.

Она не ждёт тебя. Она не знает, что ты есть. Но когда ты входишь в неё, она узнаёт. Сначала – твоё тепло. И тепло утекает неумолимо, как вода сквозь пальцы. Потом – твою память. Ты забываешь, как пахнет дождь, как звучит смех, как выглядит лицо того, кого ты любишь. А потом – ты забываешь, что забываешь.

Она цепляется за тебя. За твою кожу, за твои мысли, за твой голос, который ты слышишь в себе.

Но она может и отпустить. И если ты возвращаешься, ты приносишь с собой нечто. То или тех, что караулят выход обратно, в жизнь. Потому что сами не могут вернуться и найти.

Войти в Завесу – значит принять, что ты можешь не вернуться. Или вернуться, но уже не таким. Этика? Это слово для живых. Для мёртвых – только тишина. И для тех, кто вторгается в неё без причины, вне закона. Эти безумцы просто платят свою цену. И эта цена всегда выше.

– Я пойду, – сказала Милица спокойно.

– Кто вас пустит, фройляйн, – презрительно заметила Марта. – Ваше самомнение…

– Мое самомнение в нужном месте, профессор. И я понимаю, что до уровня профессора мне далеко, и Завеса просто сожрет меня. Я не самоубийца. Я пойду в его сон. Если Леон был в завесе и получил знак от отца, я это узнаю. А может быть и больше.

– Фройляйн Милица, сон конечно не Завеса. Но и сон – чужой сон, тем более такой – опасное место.

Декан Кроу хотел бы много сказать еще, много очевидных вещей. Только не успел.

В коридоре кто-то – по голосу Ида – испуганно вскрикнул. Ида никогда не была испуганной. Она была веселой, грустной, живой, дружелюбной и иногда чересчур навязчивой, но испуганной ее не видели еще ни разу.

Каспар высунулся сквозь стену в коридор и тут же втянулся обратно. Он тоже стал выглядеть испуганным.

Единственный, кто был доволен произведенным эффектом оказался входящий в лаборантскую Пиксель.

Глава 22

Пиксель не любил разговоры. Гораздо больше он любил, когда Леон брал его на руки.

Он вообще любил Леона. И вовсе не за то, что Леон позволял охотиться за своей порцией в столовой. И еще признавал за котом право это делать. Пиксель просто любил.

И кстати, он был умным котом. Не совсем котом, строго говоря, но в виде кота. Это уже многое решало.

Пиксель ушёл, когда явилась черная старуха. Она неприятно пахла проклятием и злобным хохотом своего божка. Открыл портал, как только почувствовал ее присутствие.

Пиксель не любил споры, сейчас явно должен был начаться спор. Громкий и бессмысленный, как шипение пара из трубы, которую забыли закрыть. Пиксель любил тишину. Любил, когда в библиотеке было тепло, а его любимый человек сидел неподвижно и позволял ему лежать на коленях, пока кто-то – обычно тот, кто пах старым пергаментом, – говорил что-то монотонное, и звук этот был как мурлыканье, только человеческое.

Но сегодня его любимый человек не двигался, не говорил. Он лежал на диване в лаборантской, и от него веяло серым холодом того места, куда нельзя было ходить. Пиксель знал этот запах. И не любил. И не хотел в Завесу.

Пиксель зевнул, показав розовый язык и острые клыки. Ему было немного скучно. Он открыл портал. Недалеко, всего лишь на последний этаж Академии. И впрыгнул в небольшое окошко, прошёл по столу, перешагнул через банку с порошком, которую кто-то забыл убрать, спрыгнул на пол. Чердак. Тайное место.

Он знал, куда идёт.

На чердаке было тихо. Только шуршание. Но шуршание было приятным. Еще там всегда пахло пылью и мышками. И еще здесь как нельзя было уютно и полутемно. Поэтом кот часто открывал сюда портал. Пиксель не знал, как он это делал. Он просто знал, что если он захочет быть где-то, он может туда попасть. Как будто мир был просто дверью, которую нужно было толкнуть.

Но сегодня размышлять было некогда. Он пришел за другим. И особенно принюхивался к знакомому и желанному запаху.

Он учуял их сразу. Маленькие, тёплые, быстрые, с тонкими хвостами и испуганными сердечками. Они прятались в углах, за ящиками, в щелях, где стены встречались с полом. Он мог бы их поймать. Мог бы поиграть с ними. Но сегодня он не хотел играть.

Он хотел мышку.

Искомое лежало за старым ящиком, на боку, и не двигалось. Мышка. Холодная, неподвижная, со взъерошенной шерсткой, и от неё не пахло страхом. Мышка была мёртвой.

Пиксель подошёл ближе, тронул её лапой. И конечно мышь не шевельнулась. Кот наклонил голову, посмотрел на неё внимательно.

Мышь была маленькая, серенькая, с длинным хвостом и крошечными розовыми лапками.

На факультете Анима студенты практиковались так: они брали тело. Потом вдыхали в него энергию. Энергия эта была неприятная на вкус и щипала язык, когда Пиксель пробовал облачка и сгустки на вкус. А потом они что-то чертили и иногда шептали. Это была самая проблемная часть, потому что шептать Пиксель не умел, а чертить не любил.

Но у него было кое-что другое – что-то, о чем никто не знал, а сам Пиксель объяснять не хотел. Он умел открывать порталы. И еще умел чувствовать, где кончается один мир и начинается другой.

Он лег рядом с мышкой. Облизал ее и закрыл глаза.

Он думал о мышке. О том, как она двигалась, когда была живой. О том, как её сердце билось, когда она бегала. О том, как она пахла – мышкой и пылью, как сам чердак. Он думал о том, как сделать так, чтобы она снова двигалась, чтобы она снова была – не как раньше, но как что-то новое.

Он открыл глаза.

Мышка не двигалась.

Пиксель нахмурился. Он вообще-то не умел хмуриться, но он попытался. Он подумал ещё раз. Сильнее. Представил, как мышка встаёт на задние лапы, как она смотрит на него, как она идёт за ним, как она…

Мышка дёрнулась.

Сначала лежала неподвижно, и Пиксель чувствовал, что она не живая, но потом ее лапа шевельнулась еще раз. Потом хвостик. Мышка двигалась. Она поднялась на задние лапы, вытянула передние лапки, как будто просила что-то. И смотрела на Пикселя пустыми преданными глазами. Она была. Пусть не живой, но она была. Ну и что, что не живой.

Пиксель смотрел на мышку, и внутри него разливалось что-то тёплое и странное. Он сделал это. Он создал её. Не как люди – с книгами и заклинаниями. А по-своему. Как он открывал порталы. Как он чувствовал миры. Он просто сделал это.

Он взял мышку в зубы. Осторожно, нежно, как будто она была котёнком. Мышка не сопротивлялась.

И Пиксель понёс её в лаборантскую.

Он гордо шёл по коридорам, высоко подняв голову, с мышкой в зубах. Он хотел показать её Леону. Он хотел, чтобы Леон увидел, что Пиксель тоже умеет создавать. Что он не просто кот. И тоже может делать что-то важное.

А если Леон не будет шевелиться, то можно оживить его как мышку.

Пиксель был доволен.

Глава 23

Пахнет пылью, старой древесиной и сухими травами, которые висят пучками под самой крышей. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в черепице, рисуя на полу золотые полосы, в которых танцуют пылинки.

В углу, на старом сундуке, сидит мальчик.

Ему лет десять. Тёмные волосы – чёрные, как вороново крыло – то и дело падают на лоб, и он отбрасывает их нетерпеливым движением руки. Он читает. Книга старая, с потёртым кожаным переплётом, распадается на две неравные части, и чтобы читать было удобно нужно поддерживать обе части обложки. За столом было бы удобнее, но на чердаке стола нет.

Мальчик водит пальцем по строкам, шевеля губами, как будто пробует слова на вкус.

Леон.

Мальчик поднимает голову, услышав свое имя. И снова возвращается к книге. Это обман, морок. Никто не будет его звать – некому. Отец вернется… наверное, когда-нибудь вернется. А тетка приглядывает за ним только на словах. Ей важно жить в большом доме. Важно положение и деньги, которые отец не считает. А ребенок ей только мешает.

Он переворачивает страницу, и в тот же момент снизу, с первого этажа, доносится голос. Громкий, уверенный, с хрипотцой, которая была скорее привычкой, чем возрастом.

– Леон! Ты опять на чердаке! Спускайся, я уезжаю!

Мальчик вздрагивает, закрывает книгу и быстро, почти крадучись, спускается по лестнице. В холле его встречает отец. Ботред Веласкес стоит у двери в дорожном плаще, натягивает перчатки. Он пахнет табаком и дорогим одеколоном, и всем своим видом показывает, что он здесь – проездом.

– Я уезжаю, – говорит он, не глядя на сына. – Ты остаёшься с тётей Маргаритой. Не скучай. И учись прилежно.

Он произносит привычный набор указаний даже не задумываясь.

– Да, папа, – говорит мальчик. Голос его тихий, почти беззвучный.

Ботред подходит к нему, кладёт руку на плечо – тяжело, небрежно.

– Ты станешь великим некромантом, – говорит он. – Я знаю. Но для этого нужно учиться. И не прятаться на чердаке.

– Да, папа.

– Хорошо. Я привезу тебе что-нибудь. Книгу или артефакт.

Он улыбается – широко, ярко, как всегда, когда говорит о подарках, которые никогда не привозит. Потом он выходит за дверь, не оборачиваясь.

Леон стоит в холле и смотрит на закрытую дверь. Он не плачет. Он никогда не плачет. Он просто стоит.

Потом он поднимается на чердак, садится на сундук и открывает книгу. Буквы и знаки сливаются в одну сплошную строку. Он смотрит в стену, опускает книгу на пол и сам сползает в угол между стеной и сундуком. Ему нужно опереться хоть на что-то.

Через три дня дом наполняется гостями. Внизу смеются, звенят бокалы, звучит музыка. Тётя Марта сияет, принимая комплименты, рассказывая о том, каким успешным стал её брат, как много он путешествует, какую славу приносит их семье.

Леон сидит на чердаке. Он слышит голоса, но они приглушённые, как будто доносятся из другого мира. Он читает книгу. В ней говорится о Завесе, о том, как души застревают между мирами, о том, как их можно вернуть. О том, как можно оживить мёртвого.

Его мать умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнит её лицо смутно – нежное, с узкими глазами, которые смотрели на него, как никто никогда не смотрел. Все, чего он хочет – вернуть её. И все. Это ведь такая малость. Он хочет, чтобы она снова была здесь, рядом, и чтобы он мог сказать ей всё, что не может сказать отцу. И еще хочет, чтобы она могла улыбнуться ему.

Он знает, что это почти невозможно. Но он упрямо ищет способ. Он читает, запоминает, пробует. И каждый раз, когда он слышит внизу смех гостей, он закрывает глаза и представляет, что там, среди них, стоит его мать.

Когда отец уезжает, он говорит Леону: «Я вернусь через несколько месяцев, это последняя экспедиция, хватит уже». Леон кивает. Он знает, что отец врет. Он уедет еще раз. И еще. Отец всегда так говорит, но всегда уезжает.

Сон меняется.

Леон стоит в холле, а тётя Марго читает письмо. Её лицо бледное, она плачет, а Леон нет. Он просто стоит и слушает, как она причитает о том, как теперь жить, как содержать дом, и за что ей этот ребенок. «Ребёнок» – это он. И он знает: раздражение, вот что она испытывает, глядя на него. Пока брат был жив, это хотя бы было не настолько явно. А теперь можно не скрывать.