Текст книги "Одиннадцать случаев… (Повесть)"
Автор книги: Анна Кардашова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
– Хорошо, – говорит он спокойно. – А как же? Непременно должно было получиться! Идите домой!
Обратный путь от сундука до кровати с двумя пересадками прошел как-то легче. Брат, укутанный, лежит в постели. Нам обоим сейчас очень хорошо. Все плохое позади.
– Они тебя замучили?
– Ничего.
– Все-таки досадно, что у тебя такие неважные помощники!
– Головастикова! – крикнул брат довольно бодро. – Не сотрясай воздух! Катя с Петей? Золотые ребята!
– Но ты же сам… Они без тебя ничего не могут…
– Они много могут. А будут мочь еще больше. Они много хотят. И это главное. Кто их заставлял по вечерам торчать со мной в лаборатории? По ночам – на заводе? А что у них сегодня заело, так это и со мной могло случиться. – Брат закрыл глаза, он вдруг совсем ослаб. – Иди, иди, Болеутоляева!
Когда я встала со стула, он добавил: «Головастикова-Болеутоляева…» – и еще что-то, я не расслышала.
– Что? – наклонилась я к нему.
– Двойная фамилия, – прошептал он еле слышно и заснул. Мгновенно. Глубоко. Спокойно. И во сне улыбался закрытым ртом.
8
Разбитая фарфоровая чашка
Случай с фарфоровой чашкой был поворотным случаем в жизни моего брата. Произошел он в один из самых обыкновенных дней.
Накануне брат лег спать с очередной задачей в голове: они с Иваном Степановичем работали над массой для заполнения фарфоровых изоляторов. Засыпая, он вспомнил, как ему всегда нравились эти блестящие белые игрушки. Едешь в поезде, а они мелькают за окном… Нужно, чтобы металлические штыри, на которые насажены изоляторы, держались как мертвые. Масса для заполнения изоляторов должна хорошо прилипать к фарфору, должна стойко переносить холод, жару, дождь, ветер, должна… Много чего должна.
А утром, так же как и вчера и позавчера, шумело за окном, и все так же брат, выйдя в переулок, схватился за поручни трамвая, и промелькнула за окном надоевшая керосиновая лавка, и трамвай знакомо-знакомо запел и заскрежетал на повороте…
И в вестибюле института брат, не глядя, поднял руку, чтобы повесить номерок, и кивнул, как всегда, седой вахтерше у столика, и, шагая по коридору, подумал, что вот он, живой человек, вписан в строго определенные рамки каждого дня, и все, что он сейчас увидит в лаборатории, он знает наизусть, и все ему надоело.
Буркнув «добрый день» лаборантке, которая возилась за шкафами, не глядя по сторонам, он прошел прямо к своим рыбам. Они плескались в аквариуме у окна. Рабочий стол, нагромождение приборов, вся сложность работы были за спиной, здесь брат обычно отдыхал, глядя на воду, движение рыбок, на молодой тополь и клочок неба за окном. Вуалехвост плавно пошевеливал своим шлейфом, а маленькой пятнистой рыбешке почему-то нравилось взрывать носом песок, отчего со дна поднимались облачка мути.
Брат вынул из кармана пакетик, насыпал рыбкам сухой дафнии и смотрел, как они живо-живо подскочили к корму, даже вода закипела. Вот обжоры! Нет, рыбки ему не надоели.
Он присел к лабораторному столу. Перед ним стояла чашка с той массой, которую он приготовил вчера. Масса подсохла и стала вогнутой. Нехорошо – усадка. Попробуем сделать еще вариант. Он поискал глазами чистую чашку. Никому нет дела, ничего не вымоют, не приготовят. Но сейчас не хотелось заводиться с лаборанткой. Вообще разговаривать не хотелось – такое было настроение. «Ладно, очищу эту чашку сам». И он попробовал шпателем отделить массу от края чашки. Да, что касается прилипания – тут все в порядке. Вот схватилось! Никак не отдерешь. Он ковырял все сильнее… Да, но она совсем не отдирается. Совсем! Постой, постой, тут что-то есть. Он посидел, подышал. Ну-ка еще разик! И набросился на массу, во что бы то ни стало стараясь всадить шпатель между нею и фарфоровой чашкой. Он еще неясно понимал, зачем это ему нужно, только чувствовал, что, если шпатель, как бы он ни старался, так и не войдет, это будет хорошо. Очень хорошо. Он яростно долбил шпателем массу, рубашка на нем взмокла, волосы растрепались, он бил, бил, наконец, схватил чашку, высоко поднял над головой и ахнул об пол.
– Ой! – вскрикнула лаборантка за шкафами. – С вами невозможно работать, разрыв сердца получишь!
Но брат не слышал. Он сидел на корточках и разглядывал чашку. Она разбилась на куски, но ни один кусок не отскочил. Чашка была как крутое яйцо, которое хорошенько побили, прежде чем облупить. Оно разбито, но все куски держатся на пленочке. «И тут, – радовался брат, – и тут тоже держатся». Он сел с чашкой на табурет, попробовал отковырнуть отдельные осколки. Они не отковыривались. Масса не просто прилипла к фарфору, она с ним срослась! Брат сидел на табурете, держа чашку в ладони, обхватив ее всеми пальцами, держал так, как будто это была величайшая драгоценность. Он вдруг перестал думать, а только разглядывал рисунок трещин на фарфоровой чашке и улыбался с закрытым ртом. Ему хотелось оттянуть прекрасный момент, которым он еще успеет насладиться. Тот момент, когда он ясно поймет, что произошло.
Он подошел с чашкой к рыбкам. Они так и стрельнули к нему навстречу и уперли свои носы в стекло.
– Вы думаете что? Дафния? Нет, уважаемые, это вам не дафния. Это получше дафнии. Это клей! Вам такого не понять. Вы можете только посочувствовать.
Рыбки сочувствовали, выпучив на него глаза.
Вошел Иван Степанович.
– Ну, как масса?
Брат молча протянул ему чашку.
– Что это ты ее раскокал? Да, прилипание отличное!
– Сверхотличное! – сказал брат, отбирая чашку. – Это клей!
– Клей? Ты думаешь? Давай проверим!
– Марь Васильна! – гаркнул брат. – Чистые чашки есть?
– Ну, есть, конечно. Вот они стоят. Вы просто не заметили. И нечего было швыряться.
– И очень хорошо, что не заметил! И надо было швыряться!
Они с Иваном Степановичем состряпали новую порцию смоляной массы.
Брат взял две пластинки, намазал каждую на две трети клейкой массой, сложил намазанные части, оставив свободными чистые концы. Сдавил зажимом.
– Как по-твоему, – спросил он Ивана Степановича, – сколько нужно ждать, чтобы схватилось?
– А кто его знает, подольше надо подождать, другим чем-нибудь пока заняться. – Иван Степанович ушел, а брат сел, положил руки на колени и стал неотрывно смотреть на зажатые пластинки. Ничем другим заниматься было невозможно. И когда уже совсем не стало терпения, не проверив, сколько прошло времени, он схватил фарфоровые пластинки и понес к машине, которая определяет прочность соединения. Могучие лапы стиснули концы пластинок. Брат поворачивал ручку, стрелка лезла по шкале, показывая все большее напряжение.
Иван Степанович вошел в тот момент, когда брат с силой крутанул ручку, пластинки треснули, раскололись, но склеенные места остались целы.
– Вот! Видал?
– Ну что ж? – сказал Иван Степанович спокойно. – Вот и народился новый фарфоровый клей. Поздравляю!
Иван Степанович ушел, а брат посмотрел ему вслед довольно зло: жирком, жирком обрастаешь, ничто тебя уже не волнует…
А потом вышел в коридор, покурил, охладился малость и подумал: «А что такого особенного случилось? Да ничего. Еще один клей для фарфора».
И опять дни пошли своим чередом, масса для заполнения изоляторов получилась очень удачная, брат занимался новой работой… Нет, не все было как прежде. Удар фарфоровой чашки об пол и наступившая затем тишина все стояли в ушах брата, и он все думал об этом ударе и трещинах на чашке. Когда Марья Васильевна хотела выкинуть разбитую чашку, брат не дал. Сунул ее в портфель и принес домой. Разбитая, но целая фарфоровая чашка лежала теперь у него на столе и тревожила его. Он брал ее в руки и снова и снова рассматривал и любовался рисунком трещин.
– Ни в коем случае не выкидывай! – приказал мне брат. – Я еще подумаю над ней. Тут что важно? Сила прилипания. Сила. Понимаешь? Кто сказал, что этот клей может соединять только фарфор? Никто об этом и не заикался. Так почему же не попробовать пойти дальше? Выжать из этой полимерной композиции все, что она может дать?
Брату не терпелось протянуть свою длинную руку за пределы обычного и пощупать: а что там есть?
Однажды он остался вечером в лаборатории, состряпал «ту самую» полимерную композицию и попробовал склеивать кусочки железа. Одни склеивались, но недостаточно прочно, другие совсем не склеивались. Он изменял свою композицию, совмещая различные полимеры. Результаты были не очень убедительные.
Опять по вечерам брат сидел над книгами и журналами. Сведений о клеящих свойствах полимеров было немного. Разные авторы по-разному рассматривали вопрос. Многое перекликалось с его прежними работами. Надо было искать. Надо было разобраться в этой сложной, иногда противоречивой картине…
Как-то в воскресенье, наработавшись до одури, брат вышел освежить голову в тот самый парк, где мальчиком играл когда-то на трубе на каруселях. Каруселей больше не было, беседки, в которой по вечерам играл военный оркестр, тоже. Зато деревья разрослись невероятно. С могучим шумом они качались над головой. Брат ушел с круга, где на песочке играли дети, и в темной аллее сел на скамейку. Он посмотрел вокруг, послушал шум листвы, втянул сыроватый воздух и спросил себя: а что произошло в его жизни? Вот что – он по уши сидит в работе над новым клеем. И результаты этой работы должны быть огромными. Сила нового клея будет такова, что она, соединит тяжелые части больших металлических конструкций, превратит их в монолит. И тогда не нужно будет дырявить металл для болтов и заклепок, ослаблять его сварными швами…
Он закрыл глаза, мысленно провел рукой по склеенной из тысячи частей машине и ясно ощутил под пальцами плавные переходы формы. Совсем другие будут машины. Единый, ничем не поврежденный, здоровый организм! А уж как долго будут жить!
Он знал теперь, что это его главная задача, и, может быть, на многие годы. И вдруг он понял всю грандиозность, всю трудность своей задачи – и испугался. Но уже ничего нельзя было поделать, уже поезд шел полным ходом по этим рельсам, уже щелкнула стрелка, и теперь он шел по своему собственному пути.
А в это время теплая темная туча опустилась на широкие вершины деревьев, и листва перестала шуметь.
Брату хорошо было в полутьме, в тишине под этой теплой тучей, хорошо и твердо ему было еще оттого, что он на этом трудном пути, конца которому не видно.
Туча все опускалась, опускалась и вдруг осыпала его лицо и плечи мелкими капельками.
9
Сквозь заросли в непогоду
– За психического принимают! – смеялся брат. Он рассказал мне, как однажды начал в метро набрасывать формулы пальцем в воздухе. Они так и оставались у него стоять на фоне темного окна, словно записанные мелом на черной доске. Он пальцем вычеркивал, менял…
– Кому это вы подаете сигналы? – услышал он вдруг. Формулы мигом пропали, и в темном стекле он увидел рядом с собой лукавое женское лицо.
– Да так, – сказал он, – одной молодой ведьме. Она летит за поездом. Вон ее черные космы извиваются! – и показал на целые пряди тонких труб, которые проносились за окном.
– А ты не мог бы этим клеем заниматься в институте?
– Мог бы, конечно… (Вздох.) Только пока не стоит. Во-первых, сразу его бы не поставили в план. У нас на очереди другая большая работа. Во-вторых, план – это значит сроки. А какие могут быть сроки? От двух недель до бесконечности. Вот найду верный путь, тогда буду добиваться включения в план. А по заявке – у меня еще нет такого имени, чтобы по заявке меня включили в план.
Танюша всегда опаздывала. Объяснять опоздание она начинала еще на лестнице, и, когда брат открывал ей, объяснения были в самом разгаре. Танюша быстро-быстро говорила что-то неразборчивое, потом выпаливала – раз! – и загибала палец. При этом ракетки и мячи сыпались на пол. Затем еще тирада, и – два! – она загибала второй палец. И наконец – три!
Например: «Не расписаться, не подписаться, неприличные ногти, в парикмахерской очередь – раз!.. Отдавала перетягивать ракетку, мастер сказал, что будет готова, а было не готово – два!» И так далее.
Танюша жила теперь у нас, и синяя комнатка опять изменилась. Теперь там стоял полированный шкафчик, висел белый халат с тюльпанами и прыгали шерстяные теннисные мячи. Танюша училась в университете на физмате и отлично считала до трех. Брат тоже научился загибать пальцы и считать до трех.
Работа в институте – раз! Работа над силовым клеем – два! Танюша со всеми ее очаровательными штучками – три! Были еще «четыре» и «пять», но уже менее существенные.
Танюша – это было для него ново. Вот он сидит занимается, а она в кресле у него за спиной. И ему хорошо, спокойно. Пусть себе дышит! Он может с ней и не разговаривать. Но Танюша не может с ним не разговаривать. Надо рассказать про зачеты, про сестер, про маму… И он должен рассказать ей про то, что делает. Почему, например, он так долго говорит по телефону с Иваном Степановичем и у него при этом такое радостное лицо? Почему смотрит не на Танюшу, а в угол и очень доволен? Почему все говорит, говорит…
Однажды она сказала:
– А чем это так хороши твои полимеры?
Они присели у тонконогого столика, и брат исписал формулами, черточками, стрелками два листа бумаги, объясняя разницу между мономерами и полимерами. С карандашом на весу он посмотрел на Танюшу – понимает ли? Ведь она математик, должна уметь отвлеченно мыслить.
Танюша была задумчива.
– Какие они милые! – сказала она вдруг.
– Кто – милые? – опешил брат.
– Твои… полимеры.
– Но почему же они милые?
– Они такие способные, деятельные, такие щедрые… Из них можно столько всего сделать… – Она очень одобрила полимеры и осталась довольна разговором. Танюша всегда с охотой раскрывалась навстречу всему хорошему.
– Что ты такая веселая? – спрашивал ее брат.
– Я просто ехала в автобусе, просто смотрела в окно, и мне было так хорошо, так весело!
Однажды она заявила:
– Я заработала сто рублей!
– Как это? – Брат поднял брови.
– У меня в сумочке были деньги: на портниху – раз, на плату за ученье – два, за электричество – три! А в комиссионном были туфли… Такие… – Танюша закрыла глаза.
– Ты их купила? Как же ты заработала?
– Стояла, стояла и… не купила, и сто рублей остались в сумочке. Значит, я их заработала! – ликовала Танюша.
Иван Степанович так ни разу и не пришел к нам пить чай. Он так и остался для нашей семьи (исключая брата) лицом мифическим, телефонным. Зато Шурка Дымский заходил… за мной. И уводил меня в кино и на концерты. Что ж, я ходила. Мне даже льстило, что мой кавалер не какой-нибудь мальчишка-чертежник из нашей мастерской, а молодой ученый с именем. Да и ни один мальчишка-чертежник за мной не ухаживал, так что выбирать не приходилось.
– Нина дома? – раздавалось в передней. Шурка так старался говорить басом, что у него получалось: «Нына дома?»
Когда он в первый раз взял меня под руку, я почувствовала на своей руке словно чугунное ядро. Ну и бицепсы у Шурки! Брат рассказывал, как он с детства упражнялся с гантелями. Мне показалось, что я прикована к Шурке, к его тяжелому, устойчивому корпусу. Шагая рядом, он бил по земле крепкими ногами, а я диковато поглядывала на него сбоку. Мне хотелось вырваться от Шурки, и в то же время рядом с ним я чувствовала себя увереннее, даже значительнее. Насчет пьес и кинокартин у Шурки всегда было свое мнение. Правильное. Я с ним соглашалась. Но вот мы приходим на концерт. Я слушаю предконцертную мешанину звуков с обрывками мелодий, шум движения людей, гляжу на серебряные стройные трубы органа, на медовую желтизну пюпитров, занавесей, паркета… и мне как-то по-особому хорошо. Появился дирижер. Минута тишины, всегда немного страшная, – и начинается. Шурка не участвовал во всем этом. Музыку слушала я одна. Это было грустно. Мне хотелось, чтобы Шурка слушал, чтобы его проняло, чтобы у него заблестели глаза, размягчилось лицо. Мне жалко было Шурку, как бывает жалко глухого. Мне нужно было подружиться с ним, раз уж мы все равно ходим вместе в театр и на концерты. Но Шурка был для меня закрыт, я в нем ничего не понимала.
И все-таки он уже стал для меня – пусть немного – своим. С ним было уютно и надежно. Только зачем мне эта преждевременная устроенность? А жизнь? Я еще ничего не видела, ничего не сделала. И я не понимала себя.
В день моего рожденья Шурка принес мне книгу, которую написал он, Александр Дымский, создал, так сказать! Лицо у него было торжественное, губы немного дергались от смущенья. Книга была завернута в бумагу, а еще он протянул мне картонную трубу. Я, конечно, первым делом заглянула в трубу. Ух, каким густым, прекрасным запахом ударило оттуда! Я запустила в нее руку, укололась и вытащила огромный букет роз, белых и красных. Почему же он запихнул их в трубу? Наверное, трудно было запихивать? Понятно! Не мог же он, А. Д., идти по улице с букетом!
Книгу я развернула только на другое утро. Было воскресенье, и я на свободе делала смотр своим подаркам.
Серая обложка. Черными буквами наверху – «А. Дымский». Внизу – «Технология производства…» не помню уж, какого производства.
Раскрыла книгу, и мне стало жарко. На первом листе крупными синими буквами было написано: «Моей Нине». Да что же это? Еще никто ничего не сказал, и вдруг – моей? Как же теперь быть?
– Дорогая, нет ли у тебя мягкой резинки? – Брат неслышно вошел в тапочках. – О, что это? Шуркина книга? – Он взял ее и стал с жадностью рассматривать. Переворачивал, хлопал по обложке. – Да-а-а… – говорил он восхищенно. – Да-а-а! Ты мне дай почитать, дорогая. Все-таки Дымский – потомственный химик, и отец его, и дед… да и сам он – голова! В большие ученые выходит твой Шурка!
Я так обрадовалась! Даже не обиделась на «твой». Пока брат говорил, Шурка рос и рос в моих глазах, я видела его сильную, главную сторону, а мне сейчас просто необходимо было гордиться Шуркой. Мне стало весело.
– Ты что же вчера так рано ушел? Заглотал кусок торта и удалился? Танюша без тебя такое выдавала!
– А что она рассказывала? – встревожился брат.
– Много… И про бабушку Марью Ивановну!
– Как? И про бабушку тоже?
– Да, про то, как бабушка ехала в автобусе…
– Довольно, я это все слыхал сто раз! – Брат нахмурился.
– Да ты не сердись, у нее это так симпатично получается!
Брат улыбнулся.
– Дорвалась, значит. А я вчера дорвался до работы без ее непосредственного участия.
– Что-то я замечаю, что ты все стараешься отделаться от ее непосредственного участия. А она все обижается и уезжает к маме.
– Ты думаешь, мне не хочется с ней побыть? – Брат горестно сдвинул брови. – Но это меня отвлекает, а мне сейчас нельзя отвлекаться. Мне ведь тоже нравится, когда она что-нибудь рассказывает, а я ее обрываю.
Я по себе знала, как он умеет оборвать: «Короче, короче…» Обидно обрывает. Но я закалена с детства, и к тому же сестра. Танюше труднее.
– Ты эгоист! Ты только и думаешь о том, отвлекает она тебя или нет, о ней ты совсем не думаешь!
– Иногда вовсе забываю! – Он поднял брови. – Никак еще не привыкну к семейной жизни.
– Ты только вот что учти: ей трудно до конца понять, что такое для тебя твоя работа, и она совсем еще девочка, и ей все от тебя обидно, и ты должен чувствовать за нее ответственность.
– Да-а-а, – вздыхает брат, окутываясь табачным дымом, – да-а-а!
– Ну ладно, как у тебя двигается-то?
– Двигается, только… на месте. А тут еще вызывают меня к начальству и поручают одну интересную и срочную работу.
– Так это здорово!
– Да, здорово, но клеем заниматься будет еще труднее.
– Да брось ты этот клей, занимайся пока институтской работой, она тебя поднимет.
– Да, – кивнул он кротко, – поднимет. Это ты права, дорогая. Кстати, ее тоже не очень просто сделать. И конечно, клей надо бы пока оставить…
Брат сидел напротив меня, худой, угловатый, с красными веками, локтем упираясь в коленку, в сухих серых пальцах дымила папироса. Я следила за улетающим дымом и понимала, что это не ответ, что я его не уговорила.
– …Но тут есть одно обстоятельство, не знаю, поймешь ли ты…
– Какое?
– А такое, что я уже не могу из этого вылезти. Ведь я хожу где-то близко, вот-вот… и выйду на верный путь. Ты знаешь, – он посмотрел на меня веселее, – ведь я «по дороге» почти два клея изобрел! Да! На один даже авторское свидетельство получил. Но это не то. А то, что мне нужно, рядом, здесь, но я еще не вижу, я брожу ощупью, как слепой. И это так мучительно! – Он затолкал папиросу в пепельницу. – Я прозреть хочу! Мне видеть надо! И тогда я все успею. Все сделаю. И свой клей и институтскую работу. И с Танюшей буду каждый вечер в кино под ручку ходить. А теперь давай мне Шуркину книгу, я ее полистаю. Правда, это не о клеях, но все равно интересно.
– А… Шурка тоже клеями занимается?
– Да, и как раз ищет клей вроде моего!
– Как? И Шурка?
– Что ты так всполошилась-то? И Шурка и еще немало химиков во всем мире… Кто-нибудь да найдет.
Мне было безразлично, кто там что ищет во всем мире, но мой брат и Шурка… Теперь мне придется принять чью-то сторону. Вот весы. На одной чашке – брат, продолжение меня самой, только более совершенное, брат, которому я верю с детства. На другой – Шурка. Мне сейчас просто до зарезу нужно гордиться Шуркой! Что же делать?
– Значит, у вас соревнование, что ли?
– Ну, нет. Соревноваться мне с А. Дымским не приходится. У него – вот! – Брат постучал желтым ногтем по книге. – Имя! Его работа в плане института, ну, и все, что из этого следует: материалы, помощники, лаборатория… Он ищет свой клей в рабочие часы, а свои вечера он может посвящать, – легкий поклон в мою сторону, – искусству.
Мне стало не по себе. Хожу с Шуркой по театрам, а брат мучается.
Я все время думала о брате и о Шурке. И дома, и на работе за чертежами, и в трамвае… И додумалась вот до чего: пусть они изобретают силовой клей вместе! Шурка, может быть, сильней в теории, зато брат «на выдумки хитер». Пусть, пусть объединятся, я их уговорю.
А какие у них были сейчас взаимоотношения? Да никаких. Брат очень уважал Шурку – как он листал его книгу! – и в то же время подсмеивался над ним. Когда вечером раздавался звонок и брат шел открывать, по дороге он оборачивался и, выдвинув нижнюю челюсть, скроив «Шуркино» лицо, говорил «Шуркиным» баском: «Нына дома?» И тут же входил настоящий Шурка и точно так же говорил: «Нына дома?» А брат бросался его обнимать с криком: «Дымс-кий! Дымога-ров!» Это невозможно было вытерпеть. Я хватала сумочку и почти выталкивала Шурку на лестницу. Вот и все взаимоотношения.
Надо было их свести. Чтоб поговорили. Однажды я предложила Шурке вместо кино попить у нас чаю. Он пришел, отглаженный, в галстуке. Брат притащился из своей комнаты в тапочках, фуфайке с растянутым воротом, весь в дыму.
Наливая чай, раскладывая варенье, я вслушивалась в то, о чем они говорили, и пока ничего не понимала. Ясно одно – они противники. Вроде шахматистов или боксеров. Стараются отгадать замыслы друг друга и не выдать свои. Но скоро обоим стало до того интересно разговаривать, что брат сказал:
– Пойдем ко мне, я покажу тебе кое-какие наметки.
Шурка вскочил, забыв меня поблагодарить, и они устремились в комнату брата как единомышленники.
Я посидела немного за столом и покивала самой себе – как будто может получиться. Потом встала и пошла к двери брата. Даже присела на сундук, как в детстве. Нет, теперь я взрослая, меня никто не выгонит. Не выгнали. Даже не заметили, как я вошла.
Шурка сидел на стуле, крепкий, несокрушимый, выставив чугунное плечо и глядя поверх плеча на брата.
А тот серый, весь в сером дыму, сидя с высоко поднятыми коленями на своей провисшей, как гамак, кровати, смотрел на Шурку снизу, наморщив лоб.
– Мне интересно найти свои, новые материалы, сделать свой, целиком отечественный клей!
«Конечно, отечественный, – думала я, стараясь быть честной и становясь на сторону Шурки. – А то какой же? Не преклоняться же перед заграницей?»
Брат медленно помотал из стороны в сторону головой.
– Мне не кажется целесообразным открывать уже открытые америки. Если я с умом использую материалы, изобретенные и не у нас, и создам выдающийся по своим качествам продукт, то почему бы мне этого не сделать? Зачем мне пренебрегать опытом мировой науки?
– Я не собираюсь пренебрегать опытом мировой науки. Мне известно, что есть сейчас в мире. Но меня интересует работа над своим, целиком своим клеем, и это в моих силах Зачем мне пользоваться чем-то готовым? – Шурка сверху вниз посмотрел на брата, словно он, Шурка, твердо стоял обеими ногами на земле, а брат бултыхался перед ним в каких-то сомнительных волнах, и куда его вынесут эти волны – неизвестно.
Ну, а брат?
Он знал свое, и Шурка был ему не указ.
– Я понимаю, у тебя задача скорей теоретическая, исследовательская. А мы, практики, грубые ребята, нам бы скорее дорваться до самого продукта, чтобы было что в руках подержать, в хозяйство запустить. И на мировую науку я смотрю как на огромную кладовую, где и твои труды, и мои труды, и еще множество трудов наших и зарубежных ученых. И я не хочу ограничивать себя. Я хочу, если мне это нужно, брать оттуда самое лучшее. То, что может дать моему клею самые высокие качества.
Я сейчас же переметнулась на сторону грубых ребят, практиков.
– Поиск! – продолжал брат. – Это, конечно, самое захватывающее. Но я могу увлекаться только тогда, когда четко вижу конечный продукт и то, как он будет работать.
– Но ведь и у меня поиск, – улыбнулся Шурка, – тоже должен увенчаться клеем! Я работаю в отраслевом институте! Только путь у меня более интересный, и я уверен, что «по дороге» открою какие-то новые закономерности.
Но ведь брат «по дороге» уже изобрел новый клей, даже получил авторское свидетельство! Что же он молчит!
Я поглядела на Шурку, так уверенно блестевшего приглаженными волосами и очками, и на брата, который совсем утонул в дыму. Наверное, брат просто стесняется поставить рядом с Шуркиными закономерностями свои клеи. Считает их мелочью. Нет, не объединятся они. И думать нечего.
А мне как быть? На чью сторону становиться? Вот что: пусть они сделают каждый свой клей. У кого лучше выйдет, за того и буду «болеть». А когда-то они еще сделают? И я совершенно успокоилась.
Вскоре у брата наметились какие-то сдвиги, как я поняла из его телефонных разговоров с Иваном Степановичем.
Мы с Шуркой отправились смотреть новую пьесу «Не сдадимся». Шурка не ручался за нее. Он шутил: «Может быть, мы уже после первого действия сдадимся и уйдем!»
Днем сегодня капало, а к вечеру застыло. Деревья стояли по колено в черноватых, с антрацитными искрами сугробах и блестели обледенелыми ветками. Жгучий, острый ветер тревожно, порывами налетал из темноты.
Мы до конца досмотрели пьесу о том, как люди попали на льдину и как они там героически себя вели. А я не видела людей. По сцене катались какие-то меховые узлы, от картонных льдин пахло пылью.
Вышли из театра, и вдруг я увидела снег. Он был такой неожиданный, и свежий, и никому не нужный весной. Как белые тени, падали пушистые, легкие хлопья, розовея у фонарей. Они качаясь, летели прямо к своей погибели. Они исчезали, коснувшись тротуара, а под ногами становилось все мокрее. Весенний снег, беззащитный и смелый. Обреченный и веселый. Мы шли, а нежные хлопья садились к нам на плечи, касались щек.
Шурка, энергично отмахиваясь от снега, развивал свои суждения о пьесе. Он не обращал внимания на снег, я не обращала внимания на Шурку.
Мы подошли к подъезду, тут мы обычно прощались. Но Шурка, продолжая говорить, вошел вместе со мною и сразу замолчал. Под лестницей была темнота и каменный сырой холод. Желтый свет лампочки высоко под потолком не доходил до нас. Я скорее сунула Шурке руку, чтобы он ушел. И вдруг он как-то согнулся, торопливо забормотал: «Какие руки холодные!» И стал целовать мне руку. Я тут же выдернула ее, он откинулся к стене, с минуту стоял, глядя на меня, потом заметил, что рукав у него запачкался об стену, и начал оттирать его другим рукавом. И этот жест показался мне удивительно противным. Ничего не сказав, я взбежала вверх по лестнице. Мне открыла мама, она сейчас же легла и заснула, а я села у стола и сдавила голову руками. Нет! Не будет этого! И в первый раз спросила себя: «Чего этого?» Я не выйду замуж за Шурку. Нет, не выйду! И все, что накапливалось у меня внутри против Шурки, вдруг выплеснулось наружу. Он не по мне. Он не понимает, не любит того, что люблю и понимаю я. Меня он тоже не понимает. Зачем мне такой?
Я уставилась в черную щель между занавеской и окном. Там по черной подмороженной улице топал Шурка. Он уходил из моей жизни. Вот дойдет до угла – и нет его. И если мы потом увидимся, он не будет иметь ко мне никакого отношения. «Мой» Шурка ушел.
И я сидела, глядя на черную щель, ни о чем не думая, только мне было нехорошо. Пусто и нехорошо.
Вдруг крики, плач, что-то упало. Некоторое время я слышала отчаянный плачущий голосок Танюши, уговаривающий голос брата, потом все стихло. Но вот торопливый топоток в передней, хлопнула входная дверь.
Этот номер мне знаком. Танюша нарочно хлопает дверью – пусть «он» думает, что Танюша уехала к маме, а она спрячется в гардеробе.
Д-р-р! – звонок в дверь. Да кто же это может быть? Три часа ночи. Открываю дверь – что такое? Это мне снится? Вхожу я сама в своей коричневой шубе и шляпе, в сопровождении двух милицейских чинов.
– Здравствуйте, это ваша гражданка? – спрашивает дородный участковый. Он хорошо знает нашу семью. Теперь я вижу – из-под моей шляпы торчит острый Танюшин носик.
– Наша! – отвечаю я. – Где вы ее нашли? – А сама смотрю на блестящие пуговицы милицейских и не понимаю, почему они ее привели.
И тут все трое заговорили почти одновременно. Участковый – мягким, назидательным тенорком: «Вижу, гражданочка в вашей одежде под окнами ходит, сперва думал – вы, нет, не вы». Танюша звонко, слегка надтреснуто! «Мы поссорились, я сказала, что уеду к маме, он спрятал мою шубу, мои ботики, я надела шубу его сестры…» Постовой басом, засунув руки за ремень: «Какое детство, какое детство!» Участковый: «А уж ночь-полночь, думаю – что это она тут делает в вашей шубе?»
Танюша: «Я ходила под окном, смотрела, погаснет у него свет или не погаснет?»
Постовой: «Какое детство!»
Участковый и постовой солидно простились, приложив руки к козырькам, а Танюша села плакать. Она сдвинула мою шляпу на затылок, слезы быстро капали на мою шубу. Она была вся розовая, распухшая, и правда «детство». «Он даже не вышел из комнаты… Пусть он бросит этот клей, а то я уеду к маме и больше не верну-усь. Никто с него не требует, делал бы институтскую работу…»
Я начинаю говорить Танюше, как это ему важно, как интересно, а сама вижу одно: она его любит, а он ее обижает, и сама же на него сержусь.
Рано утром я встала открыть молочнице. Что это большое, светлое лежит на низком широком шкафчике в передней? Батюшки мои – Танюша! Я взяла молоко, заперла дверь и стояла в полумраке, не зная, разбудить Танюшу или нет. Может быть, позвать брата?
