Текст книги "Одиннадцать случаев… (Повесть)"
Автор книги: Анна Кардашова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
6
Пришла открытка…
Я расскажу о трех случаях, которые слились в один большой печальный случай.
К этому времени брат уже работал на заводе, производящем электротехническое оборудование. Перетянул его туда некий Иван Степанович Гундарев (он совмещал работу в Торфяном институте с работой на заводе), человек веселый, смелый, до крайности увлеченный наукой, в прошлом деревенский мальчишка. Но об Иване Степановиче – потом.
Однажды, вернувшись летом из деревни, я вошла в комнату брата. Опять перемены: синие, мрачные занавески отодвинуты, комната полна пыльным московским солнцем, в ней много белого – листки, тетради, раскрытые книги… На железной кровати – локти в подушку – лежит сам хозяин в серой рубашке, в затрапезных порточках и незастегнутых сандалиях на босу ногу.
– А-а-а! Черномазова-Головешкина-Папуасская! – загнул он мне тройную фамилию. – Гутен таг, шойнес медхен! – Он был мне рад.
Изучает немецкий. Зачем это?
– А пожалуй, хорошо, что ты приехала, Головешкина, бери книгу, будешь меня спрашивать по-немецки!
– Ты что, поступаешь куда-нибудь?
– В университет поступаю, на химфак, надо в люди выходить!
– А ты разве не вышел?
– До настоящих людей мне еще далеко. Надо знания систематизировать, да и диплом не помешает для полного разворота деятельности. Как ты думаешь, Папуасская?
Я тоже так думала, и мы принялись за работу.
Двухнедельный отпуск кончился, но подготовка продолжалась. 24 – 8 = 16. Вот эти 16 часов, остающиеся после работы и надо было толково раскроить. Сон необходим. Без хорошего сна голова не та. 16 – 6 = 10. Заниматься 10 часов в сутки – это было бы роскошно, но, к сожалению, надо есть, умываться, одеваться, ездить на работу и домой. На это уходило два – два с половиной часа в день, как ни крути. 10 – 2,5 = 7,5. Шла жестокая борьба с минутами, которые просачивались сквозь пальцы. Стоило мне открыть рот, как брат уже кричал: «Короче! Короче!» С мамой за него объяснялась я. Кормила его я.
В трамвае он не занимался, как это делают многие. «Это неполноценно!» – говорил он. Изыскал кратчайший маршрут от дома до завода и по пути отдыхал. Или дремал, или освежался видом мелькающих за окном домов, деревьев, людей.
– Вот ты поступишь, а как же с работой? – Разговаривать с ним я осмеливалась только во время обеда.
– Ну, можно будет, наверное, где-нибудь подрабатывать, а потом, ведь я там долго не задержусь. Проучусь года два – два с половиной. Первый курс для меня – воспоминание далекого детства, второй – тоже что-то в этом роде. Только остальные предметы… Кроме химии. Постараюсь прямо с первого на третий!
Так мы счастливо мечтали.
– Знаешь, что сказал профессор? (Брат только что пришел с экзамена по химии).
– Что?
– Он сказал: «Ну, этот идет по призванию!» Я им здорово понравился!
Все шло хорошо, кроме маленькой заминки по немецкому языку. Совсем пустяковой. Правда, конкурс был огромный – на одно место двадцать заявлений… Экзамены закончились.
Через некоторое время пришла открытка: «…За неимением мест вы не можете быть зачислены…»
Та-а-ак! Но ведь он же химик по призванию! Как же можно не принять его на химфак! Он же слышал, как сдавали другие – вчерашние школьники, слепые котята в сравнении с ним! Неужели эта маленькая заминка по немецкому? Значит, надо было напирать не на химию, с которой все было хорошо, а на другие предметы и выучить их ювелирно.
Все дни разного цвета, и месяцы тоже, и нет ни одного одинакового лета. Прошлое лето было пыльное, белое, сухое. Нынешнее – сочное, зеленое, влажное.
Брат заранее выпросил себе отпуск так, чтобы он вплотную подходил к экзаменам. Подготовиться надлежало за две недели, в течение отпуска, и притом совершенно ювелирно. Для этого (кислород мозгам полезен) брат решил выехать «на курорт». Снял в дачной местности у лодочника сарайчик и с удочками, с чемоданом, набитым книгами, поселился там. Жена лодочника приносила мужу топленое молоко в бутылке, лепешки, кашу и молодому жильцу тоже; стоило это недорого.
Сперва я не одобряла эту курортную затею.
– Ты не будешь заниматься! Заведется компания, тебя там будут отвлекать!
Но потом, приехав навестить брата, увидела, что он действительно занимается на берегу, вдали от лодок и компаний. Даже забывает вытащить рыбу, когда поплавок начинает прыгать.
Провожая меня на станцию, брат мучительно, жалостно сдвинув брови, сознался:
– Какая тут ко мне беленькая приходила?.. М-м-м…
– Это зачем же? – вскинулась я.
– Так… Поговорить…
– Ну, а ты?
– Сказал, что занимаюсь, что времени совсем нет, ну, она и ушла. – Он горестно вздохнул.
В один из приездов я увидела «беленькую». Она каталась на лодке в компании девушек и молодых людей. Правда, среди загорелых приятелей и подруг она была удивительно бела. Только чуть золотистая. Ее желтоволосая голова все время поворачивалась на длинной белой шее – она не переставая разговаривала. Рот, открытый в счастливой улыбке, так и не закрывался. Она еще издали увидела на берегу брата, сделалась еще светлее и счастливее и помахала ему мягким серо-голубым платочком. Он медленно покивал ей головой, поднял руку и улыбнулся сжатыми губами. Он был неприступен. Я успокоилась.
Запретные плоды есть запретные плоды.
А вот солнце, когда оно только что показалось, и первые лучи протягиваются вдоль реки, и кажется, что река течет прямо из солнца, – это плод незапретный. И утренние радужные росы, и вечером туман, который цепляется за кусты, и перепел, который на закате кричит: «спать пора… спать пора». Глядишь на темно-золотое небо с красным подсветом внизу (завтра опять жара) и слушаешь перепела. А небо у горизонта рыжеет, темнеет, а река еще светлая, но вот паутинки тумана погасили ее блеск, и сырость поднимается от воды и трогает босые ноги. И немножко одиноко и немножко тоскливо, но так чисто и хорошо… Нет, и при железном режиме есть радости на земле!
Подготовился брат ювелирно по всем предметам. В университете его уже знали. Он натаскивал «слепых котят» по химии и даже, случалось, сдавал за них. Не с таким блеском, конечно, как за себя, а в пределах необходимого.
Что ж, экзамены прошли превосходно, а уверенности почему-то не было.
Вскоре пришла открытка: «…за отсутствием мест вы не можете быть зачислены…» Что же это такое? Ну где же справедливость? Что же теперь делать? Брат бросился в университет выяснять. «За отсутствием мест…». «За отсутствием мест…» – повторяли ему во всех инстанциях.
А работать без систематических знаний, без диплома становилось все труднее.
Он решил держать экзамен в третий раз. Кроме всех соображений, ему очень хотелось в университет. Там занимаются наукой систематически, а не урывками. Ему хотелось с полным правом общаться с большими учеными, хотелось дышать воздухом науки.
О том, что экзамены и в третий раз прошли на самом высоком уровне, нечего и говорить.
И в третий раз пришла открытка: «… За неимением мест…»
– Мама, все пропало! – Взрослый человек плакал, как маленький.
Мать сама пошла в университет выяснять, в чем же дело.
– Тебе не удастся поступить! – сказала она, вернувшись. – Но ничего не пропало, работай, учись сам. Да ты и так все время учишься. – И она рассказала ему об Ольге.
Мы с нашей двоюродной сестрой Ольгой почти не были знакомы. А то, что с ней случилось, касалось скорее ее мужа, которого мы никогда не видели.
Мама рассказывала нам об отце Ольги, дяде Коле. Его мы тоже никогда не видели. Он жил в другом городе и умер, когда брат был еще мальчиком, а я совсем ребенком. Мы называли его: «Наш дядя Коля – большевик». Мама вспоминала, как он собирался на съезд в Лондон, как она пристраивала ему картонный воротничок и манжеты – ведь за границей надо выглядеть прилично! В годы военного коммунизма дядя Коля поехал по заданию партии в Омск, по дороге заразился тифом и умер в пристанционной больнице…
Так вот Ольга… Впервые брат столкнулся с непонятной, но грозной силой, которая, оказывается, может им распоряжаться. «Все в наших руках», – любил он повторять. Нужно только не останавливаться, нужно все время очень много читать и работать. А что может быть лучше интересной работы? И вдруг – стоп!
Что теперь делать? К кому бежать? К Мите Сапожникову? Нет, он даже не выслушает. Он тут же откроет какую-нибудь тетрадь и начнет засыпать тебя формулами. Это всегда интересно, только не сейчас. К Дымскому? Умный малый, но у него мама профессорша, засадит пить чай и начнет задавать вопросы: как прошли экзамены? А что отвечать?
К Володе Краху, вот куда! Крах все поймет. И брат, засунув руки в карманы плаща, зашагал в Кривоколенный переулок. Который час? На Лубянской площади, на больших часах с тонкими цифрами, половина одиннадцатого. Значит, Володя кончил заниматься и чем-нибудь развлекается. Не ушел бы!
Брат прошел по длинному коридору, где всегда пахло щами, завернул в маленький коридорчик и постучал в узкую, косо поставленную дверь.
– Да-а! – ответил голос из-за двери. Володя дома!
Комната у Володи не простая, а треугольная, со срезанным тупым углом. Там стоит его пружинный матрас на березовых чурбаках. Володя говорит – очень удобная комната. Он выгородил фанерой этот треугольник в комнате родителей. Острый угол комнаты заканчивался створкой родительского большого окна. Сейчас оно было открыто, и за ним свежо дышала и гулко разговаривала вечерняя улица. Володя сидел у окна при свете настольной лампы. Он встал навстречу брату – большой, мягкий.
– А я марками занимаюсь! – и он мирно зевнул и потянулся.
На Володином большом старом столе с пузатыми ящиками, который стоял на трех изогнутых львиных лапах, а вместо четвертой – полено, на выгоревшем, проеденном кислотами зеленом сукне лежали альбомы, папиросные коробки с марками, лупа с медным ободком, пинцет…
Брат глянул в альбом. О, что это? Персия! Индокитай! Знакомые марки! Это марки его детства, марки того счастливого времени, когда он мог погружаться в них целиком, и ничто не мешало ему наслаждаться ими всласть.
– Как с экзаменами? – спросил Володя.
– Не попал! – еле выдавил брат. – И не попаду уже никогда!
Ему стало так жалко себя, а Володя был такой уютный в своей застиранной мягкой рубашке, такой теплый, добрый, смотрел на него с таким огорчением, что брат снова чуть не расплакался.
Он все рассказал Володе. И про двоюродную сестру Ольгу и про то, как мама ходила в университет…
– Ну, погоди… – сказал Володя. – Мы сейчас все хорошенько обдумаем… Ты говоришь – дорога закрыта. Мы проделаем с тобой то, что я в таких случаях проделываю для себя. Берется беда. Рассматривается на свет. Изучается ее внутреннее и внешнее строение, определяются ее минусы и возможные плюсы…
– Какие там плюсы?
– А ты не говори. Может, и плюсы найдутся. Потом обдумывается, что можно сделать с каждым элементом беды. Когда сделаешь наметку, беда уже будет разложена. Она рассыплется.
– Что-то уж очень просто!
– Нет, не очень просто. Вот увидишь. Зачем тебе нужен университет?
Первое – чтобы систематизировать и расширить знания. Хорошо. Но ведь ты сейчас не в том возрасте в смысле науки, когда людей водят за ручку. Ты сам кого хочешь можешь повести за ручку! И вся литература в твоем распоряжении, а лаборатория есть на заводе. Кто тебе мешает работать самостоятельно? Вечера все твои. Ты сам всегда говоришь: «Все в наших руках!»
Второе – тебе нужно общение с большими учеными, ты должен коснуться чистых снеговых вершин науки. На здоровье! Будешь сам ученым, и большие ученые будут неизбежно для тебя доступны, только не сию минуту, конечно! Хочешь быть ученым – будь им! Тихо! Не пищи… И горным воздухом науки еще надышишься!
Третье – диплом.
– Ох, как он мне нужен! Ведь руки развяжет…
– Не перебивай! Будет у тебя диплом без всякого университета!
– Как это так?
– Да так! Будешь сдавать в менделеевском, где я учусь, экстерном! Ведь вытянешь?
Брат долго молча смотрел на Володю.
– Неужели это возможно? А Ольга?
– Ну, друг мой! Ведь зачислять-то тебя не будут? А до экзаменов наверняка допустят. И потом у нас атмосфера как-то проще. Кстати, ты сможешь посещать любые нужные тебе лекции, а ненужные можешь не посещать. И сдавать будешь тогда, когда приготовишься. Вот тебе и плюсы! Ну, как?
И они пустились в обсуждение всех подробностей. Володя сходил на кухню, вскипятил чайник, и они пили совсем коричневый крепкий чай в широких зеленых чашках.
– Конечно, все это будет непросто, – говорил Володя.
– А что бывает просто? – сказал брат. – Зачем мне баранье счастье без борьбы?
– А то, что ты уже связан с промышленностью, это хорошо. В промышленности нужны люди с фантазией. Ты можешь перспективно мыслить. Ты сможешь такого наворотить – будь здоров!
Брат засмеялся. Ему захотелось поскорей начать «наворачивать».
Брат шагал по темному городу. Ему дышалось легко – беды больше не было. Они с Володей рассыпали ее. И теперь он перешагнул через обломки и шел дальше.
Дома были темные, а небо светлело и начинало разгораться.
Брат поднял голову к небу, в котором медленно, победно менялись краски, раскинул руки да вдруг как завопит: «Все в наших руках!» Оглянулся – никого нет. Поправил кепку, засунул руки в карманы и вполне прилично зашагал домой.
А небо уже стало бронзовым и разгоралось все грознее, все веселее!
7
Звонок на рассвете
У нас появился телефон. Черный, блестящий, новенький. Он был чужим в нашей старой, тихой квартире, но держался начальником. Он не одобрял облезлых стен и скрипучего гардероба в передней. Он потребовал, чтобы над ним в коридоре повесили электрическую лампочку. Брат включил ее и тут же сдернул с сундука под телефоном совершено облысевший коврик. Сундук он застелил клетчатой скатеркой, которая украшала некогда стол интересного денди.
Голос у телефона был резкий, деловой, не домашний. Этот голос шел из тех страшных для меня мест, которые назывались «учреждения». В одном из них, в научно-исследовательском институте, работал теперь брат, и там, невидимо для меня, проходила его главная жизнь.
Сперва я боялась телефонных звонков, как боялась учителей, директоров, всякого начальства, и начинала метаться: а что я должна сделать? Потом ничего, привыкла.
С телефоном вместе появились у нас в квартире слово «полимер» и еще имя – Иван Степанович. Собственно, имя это я слышала и раньше, но теперь оно прямо-таки поселилось у нас.
Если в ответ на звонок раздавалось: «Здравствуй, Иван Степанович!», то звонить я шла на улицу, в телефонную будку. Сорок минут, час – меньше они не разговаривали. И все время слышалось – полимеры, полимеры… Это слово было тогда, новым и необыкновенным.
Брат не сидел теперь уютно после работы и не копался в марках (у него была недурная коллекция), не приглашал меня слушать радио, не ходил в кино и к приятелям, и у него сейчас никто не бывал. Он словно сбросил с себя все, что у него было спокойного, домашнего, и голос у него стал какой-то новый, телефонный, и он был все время взвинчен, наэлектризован, он стал таким же деловым, как телефон. По вечерам он сидел за столом, напряженно согнувшись, быстро листая книги, быстро записывая что-то, виден был только затылок, поднятые плечи, груда книг и бумаг сбоку. Подойти к нему было страшно, как к оголенному проводу, – того и гляди дернет током.
– Не хочешь – не говори! – сказала я брату. Мы сидели за столом, я наливала ему суп, а даже звери в зоопарке добрее к тем, кто их кормит. – Не хочешь – не говори. Но должна же я знать, что происходит!
– Понимаешь, дорогая, мне поручили самостоятельную работу. Я создаю изоляционный лак. Для электрических машин. Не простой, а золотой. Гибкий, прочный, стойкий. Лучший из лучших.
– Ну, как идет работа?
– Читаю пока. До меня ведь тоже над этим думали. О смолах читаю. Ищу нужную мне смолу. И знаешь, – сказал брат доверительно, по-старому, – читаю чужое, а в голове свое появляется. Как спички – чиркаются об чужое и зажигаются!
Теперь я поняла – брат изменился, но телефон тут был ни при чем. Просто интересное дело захватило его целиком. А телефон доносил до нашей квартиры отголоски того мира, где проходила главная часть работы брата, и это было для меня ново.
Как-то вечером я собиралась позвонить подруге.
– Здравствуй, Иван Степанович! – раздалось в коридоре.
Да, поговоришь теперь! Я присела на стул в передней.
– Я решил залезть к ним в нутро! Ввести в самую молекулу неполярные группы! – Голос у брата был смелый, победоносный.
Теперь я думаю: может быть, в то время для начинающего химика это действительно было смелое решение? Но тогда меня только больно задел ликующий голос. Я ревновала.
– Фенол! – почти кричал брат. – Фенол я буду менять! Да, уверен! Как твое мнение, а? Да, по этому пути я и пойду!
Вот таким голосом во времена «нашей лаборатории» брат говорил о каком-нибудь удавшемся опыте и говорил со мной, а не с каким-то Иваном Степановичем. Я его даже и не видела ни разу.
– А почему к нам не придет твой Иван Степанович?
– Некогда, некогда ему по гостям ходить. У него вся жизнь расписана по минутам, и каждая минута дорого стоит – он все время выдает что-нибудь для человечества. А что он сможет выдать для человечества, разговаривая с тобой? Ровно ничего!
– А когда он висит по часу на телефоне, человечество от этого много получает?
– А как же? Иван Степанович удивительно умеет включаться в чужие задачи и помогать другим выдавать для человечества!
Однажды я пришла домой, мне открыл брат. Что-то он какой невеселый.
– Ты что такой?
– Завяз я, дорогая…
– В смоле?
Он не заметил моего «юмора» и сказал серьезно:
– В смоле. Пойдем поговорим?
«Как ликовать, так с Иваном Степановичем, а как горевать, так со мной!» – думала я, идя за братом в его комнатку.
Мы уселись на железную кровать, на синее покрывало, заткнули себе под бока подушки и начали разговаривать.
– Ты знаешь, я, кажется, «не оправдал надежды»!
– Ты?! Не может быть!
– Я сам в это полностью не верю…
– Ведь все шло хорошо.
– Да, я шел по верному пути. Шел и иду.
– Ну, так что же?
– Ну… видишь ли, существующие искусственные смолы слишком хрупки. Из них не сделаешь изоляционного материала…
– Существующие? А разве…
– Ты что думала, твой гениальный братец создает первую в мире искусственную смолу?
Я именно так и думала, но промолчала.
– Так вот, эти смолы надо сплавить с эластичными маслами, а они не сплавляются.
– Так что же делать?
Брат стал подробно рассказывать, что он думает сделать. Он увлекся и забыл, что перед ним не химик, а всего только друг химической мысли, да еще бывший. Я мало что поняла, но слово «фенол» меня задело. Оно было мне знакомо. И еще мелькало в его рассказе незнакомое слово «альдегид».
– …Я думал о них днем и ночью, я старался вчувствоваться в них, понять их возможное поведение, я думал о каждом в отдельности и об обоих вместе…
– А какие они, эти фенол и альдегид? – перебила я брата.
– Какие? Ну, альдегид – это просто бесцветная жидкость, пахнет формалином, а фенол – кристаллики, такие розоватые.
Я была уверена, что фенол красивее. Я представила себе россыпь розовых кристаллов, одни – бледные, другие – густо-розовые, и все блестят. Я определенно была на стороне фенола.
– И я решил изменить фенол.
– Конечно, фенол! – обрадовалась я.
– Ведь альдегид при соединении с фенолом в конечном счете не даст той прочности, которая мне нужна, хотя и легко растворится в масле. Но решить – это одно, а проверить на опыте – другое. Каждый опыт – это государственные денежки. Это тебе не «наша лаборатория»! Ничего лишнего позволить себе нельзя. С изменением фенола я управился быстро. А дальше, – брат выпустил сильную струю дыма и покачал головой, – дальше началась адская работа. Я и сейчас в этом аду. Надо найти тот самый один-единственный момент сочетания всех условий, при котором смола будет растворяться. Ухватить этот момент за тончайший, скользкий волосок! Когда ты в радиоприемнике ищешь какую-нибудь станцию… Чуть недовернешь – не то. Перевернешь – опять не то. А тут в сто, в тысячу раз сложнее. Там только движение, а у нас температура, время, катализаторы и многое другое, и такое, чего ты понять не можешь… Я вот думаю, может быть, исходные вещества недостаточно очищены?
Брат зажег погасшую папиросу. Я удивилась, какие у него сухие, морщинистые руки, а концы пальцев, самые подушечки – в беловатых пузырях. Хватал, наверное, горячую реторту голыми руками – ловил момент.
– А сегодня, знаешь, в конце дня, я еще сидел, а наш заведующий лабораторией, уже без халата, в своем сером, отчетливом таком костюме, промелькнул у меня за спиной и между прочим, на ходу сказал: «Все сидите? Еще нет результатов?» Прямо как пилой провел мне по затылку, меня даже в пот бросило, уши загорелись. И все, что он про меня говорил – способный малый, доведет до дела, – все рухнуло. Ведь я знаю, за каждой такой фразочкой чего-чего только нет. И то, что «поторопились доверить», и «время дорого», и «опыты стоят денег», и всякое такое. А Петька, тот как стрельнет глазом ему вслед – тоже понятно, теряет ко мне доверие.
– Петя?! Ну, уж это ты выдумываешь!
– Да, да, я это ясно почувствовал. Вот Катя, она все так же мне верит. Она только еще больше насупилась.
Я видела их обоих, Катю и Петю. Они провожали брата, а я подошла и застала всех троих у подъезда. Вид у них был озябший, должно быть, долго стояли. У Пети круглые, как пульки, глаза неотрывно смотрели на брата. Катя показалась мне настоящей ученой девочкой, в очках, с плоским лицом, крепко сжатыми губами, очень определенной и уверенной.
– И ведь я знаю, – говорил брат, – знаю, что на верной дороге, и Иван Степанович тоже говорит, а вот решающего «чуть-чуть» не могу найти. И все затягивается, и у меня могут каждый день отобрать эту работу…
– Ничего, ничего, – забормотала я, – все получится. Я читала про одну актрису, у нее совсем не было времени готовить роли, а она ложилась на диван, чтобы начать обдумывать, и говорила себе: «времени у меня много, много…»
– Она, конечно, была не дура, твоя актриса, но мне от этого не легче.
Телефон молчал. Брат приходил домой все позже и позже. Я ни о чем не спрашивала. А что спрашивать, когда и так все понятно?
Он принес мне ее в носовом платке.
Огляделся – где бы развернуть, зажег настольную лампу и положил сверток в кружочек света. Затем, подсучив рукава и держа каждый палец отдельно, как это делают фокусники, осторожно откинул уголки платка. Яркая, чистая, золотисто-янтарная, тяжело заколебалась в банке жирная жидкость. Я взглянула на брата. Лицо его было в тени, над лампой. Он смеялся с закрытым ртом.
– Она?
Он кивнул, открутил притертую пробку и поднес банку к моему носу.
– Хорошо она пахнет, скипидарцем. Только теперь уже не «она», а «он», лак. Вот смотри! – Брат поднес баночку к свету, и в ней зажглось маленькое янтарное солнце. – Ты ведь ничего не видишь, кроме ровной жидкости, тебе даже в голову не придет, сколько тут нового! Ты даже не отличишь этот лак от любого другого! А на самом-то деле! Чего-чего тут только нет! Сам не ожидал! Это хорошая, долговечная изоляция для электрических машин! – торжественно произнес брат. – С такой изоляцией они проработают вдвое дольше прежнего! И это сделал твой брат! – Он победно взглянул на меня и вдруг вздохнул. – А я, знаешь, до сих пор не верю, что вот он, лак, что он уже есть, и мне как-то не хватает этих мучений. Я сейчас как наш котенок – съел котлетку и нюхает, где она?
– Ну, а как это все было, самый момент?
– Да… как-то даже незаметно. Сидели, сидели, отупели совсем. Берем очередную пробу, а она возьми да и растворись в масле!
– Ну, а вы?
– Мы сейчас же проснулись, конечно, и отправили этот сплав в скипидар. Растворился.
– Вот обрадовались-то!
– Сперва разволновались очень. Ведь надо реакцию повторить, и может, ничего еще не выйдет, тогда начинай сначала! Катя, правда, хлопнула разок в ладоши, но Петя сказал: «Цыц!» И вот мы тщательнейшим образом, не дай бог чего упустить, записали все условия, при которых реакция получилась, на полволоска нельзя было ошибиться. Даже стали и сели, как стояли и сидели, когда у нас вышло. Дышать совсем перестали. Сделали. Получилось. Еще раз сделали. Опять получилось. И тогда мы начали повторять, повторять, повторять реакцию, как сумасшедшие, а потом набрались нахальства и стали потихоньку менять условия, двигать то в одну, то в другую сторону и четко определили границы их действия.
– А заведующий-то как?
– На другое утро подходит к нашему столу. Я сделал вид, что ничего не случилось, и небрежно так, даже не вставая, протянул ему баночку. Он посмотрел на свет, взболтнул: «Ну что ж, проверим – и на завод!»
Я очень была горда. И только один червячок меня точил: моего участия в этом деле не было ни на грош. Хоть бы одну колбочку я вымыла! Я тогда не знала, что пригожусь, и именно в этом деле.
– Ну, – сказала я брату, – с успешным окончанием тебя!
– С каким окончанием? Никакого окончания, вот теперь-то и начинается самое страшное!
– Что еще?
– А то, что из стеклянной реторты мы будем переводить все в заводской реактор, и тут все что хочешь может произойти! Одно дело – реторта, другое – завод!
И вот, когда все было подготовлено к тому, чтобы приступить к процессу на заводе, брат заболел.
– Разрешите, мы сами начнем! – умоляли Петя и Катя. – Мы ничего не упустим!
Брат уже стучал зубами от озноба, но думал, что это так, простуда, скоро пройдет.
– Начинайте, я подключусь…
А это была не простуда, а малярия, страшные качели. От раскаленного к ледяному, от огненно-красного к мертвенно-белому. Когда у брата был огненный период, он не лежал на постели ровно, он весь приподнимался, изгибался, лез куда-то, его бил озноб, лицо становилось как свекла, губы чернели.
– Пи-ить… – хрипел он, а иногда начинал всхлипывать: – Ох, как я люблю Танюшу! (Танюша – это наша невеста, та, беленькая).
И так несколько часов. Потом жар быстро начинал спадать, и передо мной лежал мертвенно-белый человек, словно вдавленный в постель. Приподнять его в это время не было никаких сил. Засыпал он сразу. Будто обмирал. Я пугалась, слушала дыхание, хватала пульс. Был пульс, слабенький, редкий. Было дыхание – чуть заметные теплые волны касались моей щеки.
Утром я приходила – брат лежал неподвижно и все время тихонько смеялся, не разжимая губ. Когда я снимала с него рубашку, вдребезги мокрую от пота, приходилось поднимать ему голову, каждую руку, и особенно трудно было поднимать спину.
– А не слишком ли здесь много костей и суставов для тебя одной? – шутил брат.
Ставили градусник.
– Держи хорошенько, смотри, чтобы не выпал, я через десять минут приду.
Прихожу – градусник у него в руке. Смеется.
– До тридцати пяти не доперло.
Малярия не отпускала брата. Приступы шли один за другим. Когда у него был жар, я сидела с ним до глубокой ночи.
Температура спала, он заснул, я пошла к себе. Надо будет до утра сменить ему рубашку, а то простудится. Как бы проснуться?
Мне приснился телефонный звонок. Брат вызывал меня телефонным звонком – что-то случилось. Во сне я проснулась, побежала в комнату к брату, но добежать не могла, не было сил, а телефон гремел и гремел.
Наконец я проснулась на самом деле. Действительно, звонил телефон. Я вскочила. Но что это? Такого я никогда не видела. Весь переулок за окном заполнен пышным малиновым туманом, вроде сбитых сливок с малиновым соком. Дома в нем плавают, как куски пирога. Малиновый туман лез во все окна – в кухонное, и в наше, и в узкое окошко брата. А телефон все звонил. Кто это с ума сошел, звонит на рассвете? Танюша. Больше некому. Я взяла трубку. Откуда-то из далекого далека, совсем с другого конца земли, плачущий голос спрашивал брата. Не поймешь, мужской или женский. Я грозно ощетинилась:
– Он болен, подойти не может!
– Мы знаем, нам очень, очень нужно!
– Он спит, он очень ослаб, подняться не может!
– Ради бога, ради бога, у нас процесс не идет, мы с завода…
– Сейчас. Попробую его разбудить.
Брат пробормотал:
– Не надо рубашку, я сухой.
– С завода звонят, у них процесс не идет!
Брат открыл глаза.
– Спроси, что дала последняя проба.
Плачущий голос начал мне говорить что-то…
– Что? Что? – надрывалась я. – Повторите!
Господи, хоть бы я знала, о чем речь, может, догадалась бы, но я должна была слышать каждую букву, чтобы передать брату все, что нужно, а слышимость была – из рук вон!
– Что? Что? – кричала я в отчаянье. – Подождите, он что-то хочет сказать.
– Что они там делают? Что делают? – бормотал он. – Я сейчас сам поднимусь и подойду к телефону.
– Не сходи с ума. Как же ты подойдешь?
– Не перечь, Головастикова, давай тащи меня!
Видимо, волнение придало ему какие-то силы.
Расстояние от его кровати до сундука под телефоном было буквально и точно два шага. Но я смотрела на эти два шага с ужасом – как мы их одолеем? Вот что я сделаю: поставлю по дороге к телефону два стула. Стоять и ходить он все равно не может, а со стула на стул я его как-нибудь перетащу.
– Подождите! – крикнула я в телефон. – Он сейчас подойдет.
Там благодарно пискнули.
Я обхватила брата двумя руками за плечи и посадила.
– Сидишь?
– Сижу!
Потом закутала спину и плечи одеялом.
– Берись за стул!
Неимоверно длинная, неимоверно костлявая рука вытянулась из-под одеяла и ухватилась за спинку стула. Нет, я была истинным другом химической мысли, иначе откуда бы взялись у меня силы? Как я переволокла это громадное сооружение из костей с кровати на стул, со стула на другой стул и, наконец, на сундук? По дороге мы два раза отдыхали. Я кричала в трубку:
– Мы уже сидим на стуле! Теперь уже скоро.
На другом конце провода слышались бодрые восклицания.
Во время переселения груда костей непрерывно хихикала. Наконец брат утвердился на сундуке. Я прислонила его к стене.
– Сидишь?
– Сижу!
Хорошенько укутала одеялом, ноги обернула шерстяным платком.
И вот я беру трубку и кричу:
– Сейчас он будет говорить! – И тут же плюхаюсь на стул рядом с сундуком. А малиновый туман стал еще гуще, и пухлое ярко-малиновое солнце показалось в конце переулка.
– Последнюю пробу мне дайте!
Ну и голосок! Как у новорожденного.
– Что же вы делаете? – Теперь он лаял, как щенок. – Кончайте нагревание, давайте охлаждение, быстро! Катя! Если вы не перестанете плакать, ваши дурацкие слезы попадут в куб и испортят реакцию! Берите последнюю пробу и звоните еще раз.
Я взяла из его мокрой руки трубку и повесила ее. Он сидел на сундуке, закрыв глаза и опустив руки. Опять звонок, даю ему трубку.
– Так, так, – говорит он более мирно. – Возьмите еще пробу и позвоните мне.
Мы опять отдыхали. А солнце тем временем прогнало туман, из малинового стало оранжевым и растопырило свои лучи по всему переулку. Звонок. Брат берет трубку сам.
