Текст книги "Не завтра жизнь кончается"

Автор книги: Ангелина Маркина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Если ещё поедешь в Вильнюс, привези больше молочных продуктов, – сказала Валентина Адамовна. – Говорят, что они там очень вкусные.

– Хорошо, – пообещала Лиза.

Занятая размолвкой с Ильёй и свекровью, Лиза, казалось, забыла об Антоне и даже почти перестала замечать его. После отъезда мужа, пережив все свои неприятности, выплакав их и простив, она освободилась от тяжести всех обид и жизнь пошла так же размеренно и спокойно, как раньше. Хотя с Валентиной Адамовной у них по-прежнему остались сдержанно-вежливые отношения, дружба с Ариной восполняла всё остальное. Оставшись одни, без мужей, они проводили вместе почти всё свободное время. Тем более, что наступала тёплая, ласковая и просто невероятная по красоте весна.

Лиза по-прежнему ходила с девочками домой после уроков, но Антон больше не присоединялся к ним, а иногда как бы случайно встречал её уже после того, как она оставалась одна.

Когда в один из вечеров он вышел из тени дерева, она не сразу узнала его.

– Я не испугал вас? – спросил он, чуть улыбаясь весёлыми и загадочными глазами.

– Нет, – сдержанно ответила она.

Они молча пошли рядом, дыша свежестью весеннего воздуха, пьянящего и лёгкого, как тихое дыхание.

– Вы не заметили, что я становлюсь таким же романтиком и мечтателем, как вы? – спросил он, медленно и задумчиво шагая рядом.

– А я, по-вашему, мечтатель?

– Конечно. И это ваше самое замечательное качество. У вас чистая и романтическая душа.

Она улыбнулась, обдумывая, как ответить на такую неприкрытую лесть, и просто сказала:

– Значит, у меня хороший и добрый муж, если я смогла всё это сохранить.

Он иронически улыбнулся и кивнул:

– Я это заметил, не надо хвастать. Это все заметили.

Наступило молчание, из которого первым вышел он, откровенно проговорив:

– Я очень завидую вашему мужу.

Решив ответить той же лестью, она смело призналась:

– А я – той девушке, на которой вы когда-нибудь женитесь.

Он пристально глянул на неё и спросил:

– Вы это серьёзно?

– Чуть-чуть, – улыбнулась она. – Мне кажется, вы будете хорошим мужем и будете любить жену. И этой лести вам пока хватит. А то у вас закружится голова от успехов.

Медленно ступая по дорожке, он серьёзно сказал:

– Она у меня уже давно кружится. И вам не кажется, что мы ведём опасные разговоры?

– Ничуть. Ведь всё это пустая болтовня, вы же знаете.

Она спокойно посмотрела на него, а он так же серьёзно ответил:

– Для меня это не пустая болтовня. Это гораздо серьёзнее, чем я думал.

Она промолчала. Такие слова, конечно, волнуют. И он это знает. И не раз говорил их другим, испытывая на них их волшебную силу. Интересно, как он их скажет, когда будет действительно чувствовать что-то настоящее? И будет ли? Может быть, ему не нужно ничего серьёзного. Его устраивает лёгкая игра, интрижка, приключения. Но почему именно с ней? Рассчитывает на какие-то поблажки на уроках или в школе? Но они ему уже почти не нужны: учебный год скоро закончится. А в течение года она не делала ему никаких поблажек. Тогда что же? Обычная извечная проба сил?

– Значит, для вас это все пустое? – серьёзно спросил он.

Чтобы не обидеть его, она сказала:

– Что касается головокружения, то да.

– Вы хотите сказать, что у вас от меня совершенно не кружится голова?

– Ничуть, – легко ответила она и улыбнулась: – А вам хотелось бы вскружить мне голову?

Не ожидая такого прямого и смелого вопроса, он не сразу нашёлся, что ответить. Но быстро взяв себя в руки, так же смело спросил:

– А если да?

Она засмеялась так же легко, как говорила, волнуя его этим уверенным и беззаботным смехом, всем своим беспечным и спокойным видом, независимым и притягательным.

– А если да, то зря стараетесь, – сказала она просто и уверенно. – Мы уже говорили об этом. И если вы этого не поняли и посмели так обо мне думать, то пора положить этому конец.

Он улыбнулся и кивнул, но уже через минуту серьёзно спросил:

– Вы действительно решили прекратить наши встречи?

Она тоже улыбнулась и так же легко и просто разъяснила:

– У нас с вами не было и быть не могло никаких встреч. Не знаю, что дало вам право так неправильно истолковать наши обычные беседы.

Остановившись, она посмотрела в его серьёзные серые глаза и сказала:

– Я очень высокого мнения о вас и хотела бы это сохранить. Поэтому вы больше никогда и нигде, кроме школы, не будете ждать меня. Думаю, что умному человеку больше никаких объяснений не нужно.

Помолчав, он кивнул и проговорил:

– Понятно.

В его ладной и крепкой фигуре, в том, как он свободно держался, была такая уверенность и смелость ещё ни к кому и ни к чему не привязанной мужской вольности, такая влекущая полнота чего-то нерастраченного и даже нетронутого, что ей стало жаль расставаться с ним и с их интересными беседами, пересыпанными остроумными шутками, волнующими намёками и даже лёгким флиртом, которые так разнообразили её жизнь. Но жизни у них были разные. И легко повернувшись, она пошла к калитке своего дома.

Через несколько дней, войдя в учительскую, Лиза застала шумный и возмущённый разговор. Говорили почти все. Шурочка, а вернее, учительница географии Александра Ивановна, сидела за одним из столов с заплаканными глазами и вытирала носовым платком лицо, повторяя:

– Это просто хамство, настоящее хамство… Кто дал им право так со мной разговаривать? Почему такое хамство?

Евдокия Васильевна, глядя на Лизу тёмными, как ягоды, глазами, с упрёком сказала:

– Это всё ваша работа. Это вы виноваты.

– Ну что вы зря на неё нападаете? При чём здесь она? – послышались голоса в защиту Лизы.

– А что случилось? – спросила Лиза.

– Ваш класс – это рассадник вольнодумства и хамства, – так же твердо и уверенно заявила Евдокия Васильевна. – Они не были такими до вашего приезда и классного руководства. Это вы их такими делаете. Ваши дружеские беседы и современные методы воспитания.

– В чём всё-таки дело? – стараясь говорить по-прежнему спокойно, снова спросила Лиза.

– Ваши ученики сорвали урок и нагрубили Александре Ивановне, – объяснил учитель математики Андрей Михайлович. – Но в этом надо ещё разобраться.

– Нечего здесь разбираться, и так всё ясно, – уверенная в своей правоте Евдокия Васильевна не собиралась кому бы то ни было уступать командование. – Это панибратство с учениками, эти беседы на равных, эти концерты, балы и дешёвая популярность, а вот результат.

Лиза подчёркнуто спокойно поставила журнал на полку и подошла к своему столу.

– Ваша выдержка, конечно, восхищает нас всех, – язвительно заметила Евдокия Васильевна, обращаясь к Лизе. – Но вы хотя бы поинтересовались, что произошло.

– А зачем? – насмешливо и спокойно спросила Лиза. – Тогда вы не сможете так помитинговать. Я уже дважды спросила, что произошло, но вам не до этого.

Евдокия Васильевна на минуту потеряла дар речи и в учительской наступила идеальная тишина. Никто и никогда не смел так разговаривать с сестрой жены второго секретаря райкома партии.

– Да как вы смеете? – срываясь на крик, возмутилась та.

– Ну почему же не смею, если вы смеете так отчитывать меня, ничего не объясняя? – спокойно и чуть насмешливо спросила Лиза.

– Нет, вы только послушайте, как она разговаривает? – снова возмутилась Евдокия Васильевна.

– Не надо разговаривать с другими так, как не хотите, чтобы разговаривали с вами, – стараясь говорить по-прежнему спокойно, ответила Лиза и спросила: – Не это ли диктаторство причина трагедии в моём классе?

– Вот как теперь разговаривают со старшими, – поддержала Евдокию Васильевну Ольга Павловна, учительница белорусского языка и литературы, аккуратная, белокурая женщина лет сорока.

– Простите меня старшие, но, отчитывая младших, как провинившихся школьниц, не мешало бы вам всё-таки помнить, что мы все, независимо от возраста, прежде всего коллеги, – заметила Арина, но никто из молодых не осмелился поддержать её.

– Как же можно ждать вежливости и уважения от учеников, если учителя так разговаривают? – заявила Ольга Павловна и, отходя к двери, чтобы выйти, предостерегла: – Прекратите. Ведь в коридоре ученики и всё туда слышно.

Ольга Павловна вышла, прозвенел звонок, но в учительской кипели страсти до тех пор, пока не вошла Роза Марковна.

– Тише, тише, идите на уроки, не срывайте занятия, – мягко и даже испуганно проговорила она и все сразу замолчали. – Тихо, после уроков все останемся и поговорим. Всё, тихо, – закончила она тем же мягким голосом, и все молча стали расходиться по классам.

Последний урок у Лизы был не в её классе, поэтому она сразу же после звонка зашла к ним. Некоторые уже начали расходиться и она попросила всех вернуться в класс.

– Что, произошло с Александрой Ивановной? – спросила она, но все молчали.

– Меня ждут в учительской, я вас очень прошу кратко и ясно всё рассказать. Таня, вы староста, я вас слушаю, – настойчиво повторила Лиза.

Таня нерешительно оглянулась на класс.

– Говори, говори, – подбодрили её все.

– Ну и скажу, – вдруг почти сердито проговорила она и, обращаясь к Лизе, почти с вызовом заявила: – Ваша Александра Ивановна всегда кого-нибудь обзывает. А нам это не нравится. И нам это надоело. Мы ей это и сказали.

– Кого она обозвала и как? Побыстрее, пожалуйста, – попросила Лиза.

– Тоню Шашикову. Та не выучила урок. А когда ей учить? У неё маленький ребёнок и болеет. Мама старенькая лежит в больнице. Ну, когда ей учить эту чёртову географию? А ваша Александра говорит: «Я такой тупости никогда не видела, слушать противно». Ну, я и сказала, что нам её тоже и слушать, и видеть противно. Все меня поддержали. А она расплакалась и убежала из класса.

Лиза даже закрыла глаза и минуту растерянно молчала. Потом посмотрела на класс и сказала:

– Как вы могли?

Все виновато молчали. Таня Шашикова тихо плакала, сидя за партой. Лиза повернулась и вышла из класса.

В учительской уже шёл довольно бурный разговор, когда она вошла. Роза Марковна с грустной и страдальческой улыбкой сидела за столом, глядя на всех мудрыми еврейскими глазами так, словно ей было больно за глупость и бессмысленность всего происходящего. Седые волосы обрамляли её бледное и усталое лицо, и она молча слушала то, что, перебивая друг друга, говорили учителя.

Арина кивнула Лизе на место рядом с собой и тихо шепнула:

– Тебе надо было поговорить с классом.

– Уже поговорила, – так же тихо ответила Лиза.

Подождав, пока все немного выговорились, Роза Марковна встала:

– Попрошу всех успокоиться, – устало проговорила она. – Будем говорить по очереди и слушать друг друга, не перебивая. Александра Ивановна, что у вас произошло в десятом классе? Мы вас внимательно слушаем.

Александра Ивановна встала и обиженно проговорила:

– Это ужасный класс. Я не знаю, почему они такими стали. В прошлом году они были совсем другими. Сейчас грубят, насмешничают. Я сделала замечание, а мне ответили, что я им опротивела, и они не хотят меня больше видеть, Я не пойду к ним больше на урок.

– Понятно, садитесь. Теперь обменяемся мнениями. Вы, Евдокия Васильевна? Прошу вас.

Евдокия Васильевна одёрнула вязаную кофточку и уверенным, не терпящим возражений тоном, сказала:

– Мы жили спокойно и тихо без этих нововведений, модных веяний, и отношение ко всем учителям было ровным и уважительным. Теперь эти молодые офицерши всё разрушили. Они здесь временные перелётные птички, работа им не нужна, денег у них куры не клюют, сами они ни в чём не нуждаются. Хотят – работают, надоест – бросают. Времени у них вдоволь, бегают на танцульки вместе с учениками, и здесь балы и танцульки устраивают. И вообще разводят дружеское панибратство с учениками. И вот результат: кто не ходит на эти скачки, тот устарел, отстал от жизни, на того неприятно смотреть и тот получает хамские выходки и грубость в ответ на замечание. Я считаю, что с этим нужно покончить. Это возмутительно.

Было непонятно, с чем же всё-таки надо покончить и Лиза с трудом сдержала улыбку.

– Ясно, – проговорила Роза Марковна и обвела всех усталым взглядом. – Кто ещё хочет высказать своё мнение?

– Можно мне? – поднялась Ольга Павловна. – Я полностью согласна с тем, что это надо прекратить. Мы пришли сюда учить и работать, а не заслуживать их любовь и популярность.

– Одно другому не мешает, скорее, наоборот, – сказал Андрей Михайлович.

– Не перебивайте. Вы на её стороне потому, что она молодая и симпатичная, – ответила Ольга Павловна.

– А вы именно поэтому против? – снова не сдержался Андрей Михайлович.

– Нет, так дальше невозможно, я больше не хочу ничего говорить, разберитесь в этом вы, как директор, Роза Марковна, – заявила Ольга Павловна и села.

– А можно я? – поднялась Арина. – Стыдно говорить о том, что сейчас некоторыми коллегами руководит просто зависть.

Взрыв возмущения в учительской вызвал улыбку на её лице и она спокойно сказала:

– А этот хор голосов доказывает, что я права.

– Тихо, пожалуйста, тише, – проговорила Роза Марковна. – Теперь вы, Елизавета Сергеевна.

– Обидно слушать такие язвительные отзывы о нашем концерте и новогоднем вечере. Ведь все вместе помогали его подготовить и всем он понравился. Когда же вы говорили неправду, Евдокия Васильевна, тогда или теперь? Вы недавно возмущались, что я с вами неуважительно говорила. Не за эту ли вашу, мягко говоря, неискренность я должна питать к вам это глубокое уважение? Чтобы уважали вас, надо уважать других. Александра Ивановна оскорбила ученицу, а ей ответили тем же. Это взрослые люди. В таких случаях надо набраться мужества и просто извиниться, а не лить слезы.

– Не надо нас учить, что делать, – раздражённо ответила Александра Ивановна, но Лиза, словно не слыша её выкрика, сказала:

– И ещё об одном. Да, я работаю не из-за денег, но разве я считаюсь со временем, если нужно что-то сделать для школы? Да, я не нуждаюсь в деньгах, так что из этого? Надо с кем-то поделиться?

В учительской поднялся гул возмущения, а Лиза спокойно села. Негромкий голос Розы Марковны прозвучал примирительно и тихо:

– Всё, давайте заканчивать. Я думаю, что все сделают для себя правильные выводы из этого случая. С учениками надо быть тактичнее. И будьте терпимее друг с другом. Всё надо решать мирно, у всех есть недостатки, и каждый пусть осудит только себя. Я сама поговорю с классом. А теперь давайте расходиться. Всех ждут дома ваши семьи, идите все домой. А вы, Елизавета Сергеевна, останьтесь, мне надо с вами поговорить.

Когда все молча разошлись, Роза Марковна сказала:

– Я вас вполне поддерживаю и вы во многом правы, но я хотела вам сказать ещё кое-что очень важное.

Лиза внимательно слушала, глядя в усталые и горестные глаза старой учительницы.

– Видите ли в чём дело… – Роза Марковна медлила, подбирая слова и обдумывая, повторила: – Понимаете…вот в чём дело, – уже ровнее и прямо заговорила она, мягко, ласково глядя на Лизу: – Вы умная и милая молодая женщина, у вас всё хорошо сложилось в жизни. Нет, нет, не перебивайте меня, я знаю, что говорю. Послушайте меня просто как человека с большим жизненным опытом. Вы всё правильно говорили, но, во-первых, надо это делать мягче, добрее, не обижая людей. А во-вторых, не надо, иногда просто нельзя говорить всё, что вы считаете правильным. Даже если это правда. Вернее, тем более, если это правда. С годами вы этому научитесь. Но до того времени вы можете нажить себе много завистников и даже врагов. Будьте проще и добрее со всеми.

– Зачем? – спросила Лиза. – Я не хочу быть ни проще, ни добрее с такими, как Евдокия и Ольга. Вы считаете, что я должна лицемерить?

– Нет, нет, что вы? Поймите, они ведь неплохие люди, поверьте мне. Просто вы не понимаете друг друга. – Роза Марковна жалостливо улыбнулась и с чисто еврейской мудростью спросила: – Зачем вам враги? Вы же умная женщина и видите, как они ополчились на вас? Сегодня вы их разбили и победили, но так будет не всегда. Они вам этого не простят и однажды могут объединиться против вас. А у всех нас есть свои ошибки, упущения. И если их раздуть, то будет очень трудно защититься. Правда и справедливость очень важные и красивые понятия, но они, к сожалению, не всегда побеждают. Поверьте мне, что даже с самыми близкими людьми, даже с мужем не всегда полезна правда. Я имею в виду обличение до самой крайней правды. Не надо этого делать. Иногда полезнее и лучше, даже мудрее не доходить до самой крайней правды, а сделать вид, что вы не всё видите и понимаете. Этот мир очень несовершенен и люди тоже. В том числе и мы сами. Не забывайте об этом. Даже муж не всегда способен простить вашу правду. Никогда не надо доходить до крайностей, послушайте моего совета, как дочь. Не надо лицемерить, но надо быть мудрой. Женщина должна быть очень мудрой, потому что не на мудрости философов и мудрецов держится мир, а на мудрости женщины, поверьте мне. Послушайте меня и просто подумайте над этим, просто подумайте. Хорошо?

– Хорошо, я подумаю, – пообещала Лиза.

– Вот и отлично. У вас очень мало жизненного опыта, со временем вы поймёте, как непросто жить среди людей, как надо научиться многим неписаным правилам, которых нет в учебниках, но их надо знать. Поверьте: люди не любят тех, кто лучше, умнее, красивее и успешнее других. Иногда коллектив просто выталкивает из своей среды самых умных и даже талантливых. Выживает их не жалея. И, как ни странно, но без них людям становится легче. Вы меня поняли?

– Да, – задумчиво проговорила Лиза.

Роза Марковна жалостливо улыбнулась и кивнула:

– Хорошо. Я знала, что вы всё поймёте. Пока я здесь, в этой школе ничего такого не случится. Но в другом месте вам может быть очень трудно и горько. Будьте мягче с людьми и осторожнее.

– Хорошо. Я постараюсь.

Роза Марковна снова кивнула и вдруг поспешно проговорила:

– А теперь идите, идите.

– Давайте я провожу вас, – предложила Лиза.

– Нет, нет, спасибо. Меня уже ждёт муж и мы будем идти медленно и долго, по-стариковски. А вы идите…

Лиза вышла из школы со смущением, жалостью и глубоким уважением к этой мудрой женщине.

На улице было темно, и когда она перешла мостик, он вышел из-за дерева.

– Испугались? – ласково спросил он.

– Немножко, – откровенно призналась она.

– Не надо пугаться. В нашем городе в любое время не опасно.

Её никто и никогда не ждал так тайно и волнующе, потому что ей никогда не надо было ни от кого прятаться. Разве что ещё в школе, в их деревне. Там было неписаное правило – парень должен был заслужить право ходить с девушкой. И не просто заслужить, а добиться этого. Часто приходилось очень хорошо побегать за ней в прямом смысле слова, чтобы она согласилась позволить ему ходить рядом.

Теперь, не считаясь ни с чем, её ждал и ходил с ней такой умный и красивый парень, о котором многие мечтали. Это был уже совсем не тот хвастун и зазнайка, который пришёл в её класс осенью. В нём чувствовалась притягательная теплота преданности и нежности, твёрдая надёжность и уверенность в том, что он сумеет справиться со всеми трудностями этого мира, принять правильное решение, помочь, спасти, защитить. За таким можно пойти на край света и с ним нигде не пропадёшь. Наверное, за такими мужьями отправились в Сибирь декабристки. И где-то живёт та счастливая, которую с твёрдым упорством выходит этот удивительный парень, завоюет и заполучит, чтобы защищать, оберегать и любить её всю жизнь. Да, такой не отступится и получит ту, которую полюбит. О, если бы она могла знать тогда, что за сотни километров от Белоруссии уже ходит в шестой класс та упрямая, заносчивая и грубая девчушка, которая станет его женой и на долгие тридцать лет испортит ему и себе жизнь…

– Мы ведь договорились, что наши прогулки закончились, – сказала она.

– Разве? – его лицо осветилось такой уверенной и весёлой радостью, что, казалось, никакие неприветливые слова не могли ни потушить, ни даже ослабить эту радость. – А мне показалось, что это была просто шутка, – так же весело добавил он, смело и чуть лукаво глядя на неё.

– Вы ошибаетесь. Я никогда не шучу такими вещами, – ответила она сдержанно, намеренно не замечая его радости.

– Ну, если так, то это было только ваше решение. А я ведь не соглашался с ним, – так же лукаво ответил он.

– Наоборот, насколько я помню, вы тоже с этим согласились.

– Может быть, очень может быть. Но теперь я передумал.

Она внимательно посмотрела на него, словно всё ещё не веря его словам, и сказала:

– Вы просто опасный человек. Вашему слову нельзя верить. Вы можете не выполнить обещанное или вообще отречься от своего решения.

Он не принял её серьёзность, и по-прежнему весело проговорил:

– Может быть, может быть…

– Мне не нравится ваш игривый тон, – сказала она так же сдержанно.

– Мне он тоже не нравится, – сразу становясь серьёзным, согласился он. Немного подумав, так же серьёзно добавил: – Просто я очень волнуюсь и теряюсь в вашем присутствии. И чтобы скрыть это, говорю глупости. Извините.

Её тронула его откровенность, и она промолчала. Воспользовавшись этим, он умело перевёл разговор на другую тему, спросив:

– Ну, чем закончилась жалоба Александры?

Она удивлённо глянула на него и ответила:

– А вы не очень высокого мнения о своих учителях.

– О таких, как она, – нет, – откровенно и твердо согласился он.

– И вы считаете, что мне нравится такое слушать?

– Я считаю, что вам нравится слушать правду, ведь так?

– Да, так. Но этот конфликт произошёл именно потому, что вы не уважаете таких учителей, как она, а она – таких учеников.

– Правильно. Только мы об этом не говорим вслух, а она считает, что ей позволено всё. И я думаю, что вы не защищали её там, ведь нет?

– Почему вы так думаете?

– По многим причинам. И если я сейчас скажу об этом откровенно, вы снова обвините меня в лести. Но я всё равно скажу: вы другая, совсем другая и вы никогда бы так не поступили, как она. Я даже уверен, что вам пришлось там выдержать настоящий бой с нашими… курицами, извините за это слово. И помогала вам Арина и Роза Марковна. Может быть, ещё Андрей Михайлович. Я угадал? Только честно.

Она снова промолчала и он предложил:

– Хорошо, если они вас расстроили и вам нужно на ком-то согнать злость, сгоните её на мне. Я буду даже рад.

Она с иронией спросила:

– Вы всегда берёте на себя эту буферную роль мальчика для битья или только со мной?

– Конечно, только с вами. Никому другому я ничего подобного никогда не позволяю.

– Неужели не стыдно, так откровенно льстить и подхалимничать?

Он весело и легко засмеялся и так же весело ответил:

– Вы знаете, ничуть не стыдно и даже приятно. Наверное, я очень испорченный человек.

– Иногда мне тоже так кажется, – сказала она, тоже улыбаясь, и он сразу же проговорил:

– Ну вот, зато вы снова такая же милая и обаятельная, как всегда.

– Фу, опять эти пошленькие…, – поморщилась она.

– Хорошо, больше не буду, – с покорной готовностью ответил он, и, воспользовавшись удобной минутой, она неожиданно спросила:

– Почему плакала Таня тогда за школой? Вы её обидели?

Он опустил голову и, став серьёзным, ответил:

– Как классному руководителю я вам ничего не скажу. Это не моя тайна.

– А как другу? – спросила она.

– Как другу – надо подумать… Во всяком случае, я её не обижал.

– Тогда почему она плакала?

Подумав, он сказал:

– Ей показалось, что я должен ответить на её чувства, и она решила сама мне в этом признаться, как Татьяна Ларина. Только я совсем не Онегин.

– Как отвратительно вы об этом говорите, – поморщилась она.

– Я просто не знаю, как об этом говорить, – жёстко и сдержанно ответил он и добавил: – Я вообще ни с кем не обсуждаю такие дела. Вы же сами спросили, а теперь меня обвиняете.

– Хорошо, больше не буду, – примирительно проговорила она. – Это ваша любимая фразочка.

– Серьёзно? – переходя на её тон и шутливо улыбаясь, спросил он, и она тоже улыбнулась, решив больше не возвращаться к этой теме.

Как легко и хорошо, как интересно было говорить с ним о чём угодно, даже о чепухе! Словно так было всегда, словно они давно знали и понимали друг друга.

Тёплый вечер мягко кутал в серые сумерки небольшие аккуратные домики, прятавшиеся в тёмных садах. Деревья сплетали тонкие нежные ветви на фоне лилово-синего неба с тающими следами заката. За ним медленно расплывался и уходил за горизонт темнеющий след багрянца.

Было удивительно тихо и хорошо, так необыкновенно хорошо на душе, что она на мгновение чуть прикрыла глаза, отпуская это время и уплывая в то состояние полной и ничем не ограниченной свободы от всего и всех, которое иногда испытывала в присутствии этого человека. Исчезали и растворялись все связующие и все условности этого мира, оставалась только необыкновенная светлая и тихая радость этой минуты, ни с чем не связанной и ничем не обусловленной. Идти с ним рядом и ощущать его присутствие было так же хорошо, как просто жить в этом свежем и дышащем весенними запахами воздухе, в этом удивительном, тёплом вечере…

Повернувшись к нему, она по глазам его увидела, что он понимает её, переживает и чувствует то же, что она, не меньше её поражённый и удивлённый этим. Короткое мгновение непонятной и необъяснимой радости мелькнуло и пролетело, как лёгкое и невидимое прикосновение ангела, оставляя восторг удивления и тайного желания пережить это снова… Она боялась, что он заговорит, и прозой слова разрушит чудо этого мгновения. Но, словно угадывая её мысли, он медленно шёл рядом, и, глядя себе под ноги, молчал.

Что за игра судьбы или каприз высшей и неведомой силы переплетает жизни людей? Почему, по каким законам и совпадениям каких обстоятельств или причинно-следственных связей возникают и завязываются между человеческими душами невидимые и необъяснимые нити взаимопонимания и родства? Откуда они приходят и через какие пространственно-временные бездны веков или тысячелетий тянутся? Может быть, есть какая-то утерянная в веках правда в том, что в незапамятные времена люди были единым целым, а потом их разделили неведомые силы и с тех пор каждый человек ищет в мире эту свою единственную половинку?

Она удивлённо посмотрела на него, и, встретив такой же внимательный и пытливый взгляд его красивых серых глаз, опустила голову, глядя под ноги на сухой и по-весеннему чистый асфальт.

– А давай всё-таки на «ты», – вдруг предложил он. – Ведь ты же не думаешь обо мне на «вы». Так к чему эти условности?

Ничего не ответив, она подумала, что он прав. А он сразу же спросил:

– Почему ты больше не хочешь встречаться со мной?

Неожиданно для себя, легко переходя на «ты», она чётко ответила:

– Я уже говорила, что никогда, ни разу не встречалась с тобой.

– Разве?

– Конечно.

– А что же это было?

– Наверное, ты просто бегал за мной.

Он легко, красиво и весело засмеялся. Ей очень нравился его смех. Беспечный, ласковый и мягкий, очень располагающий и свободный. В нём была вся его душа: беспечная и добрая, ничем ещё не связанная, вольная и смелая душа молодого мужчины.

– Почему же ты позволяла мне это? – лукаво улыбаясь, спросил он.

Подумав, она откровенно призналась:

– Я не сразу это поняла. Мне казалось, что тебе интересно спорить со мной и вообще говорить на разные темы. Что ты узнаёшь от меня что-то новое, и это может тебе пригодиться.

– Всё именно так и было. А потом ты испугалась?

Она удивлённо посмотрела на него, а он смело и уверенно добавил:

– Испугалась, что я смогу закрутить тебе голову.

От неожиданности она не сразу нашлась, что ответить.

– Однако, – наконец произнесла она. – Твоему зазнайству нет границ.

– Почему нет? – с той же настойчивостью спросил он.

Такая откровенная почти циничная самоуверенность была возмутительной.

– И чем же ты надеешься вскружить мне голову? – насмешливо спросила она, словно раздумывая вслух, и добавила: – Читал ты непростительно мало, ничего интересного, чего бы я не знала, рассказать не можешь. Наоборот, многое узнаёшь от меня. Ведёшь себя часто бестактно и даже грубо, а твои фамильярность и зазнайство просто отталкивают. Так чем же? Теми неумелыми и даже пошленькими комплиментами, которые ты так щедро рассыпаешь всем подряд? Нет, у тебя нет ничего, чем ты мог бы вскружить мне голову.

– А ты мне? – сразу же спросил он, с ласковой улыбкой глядя на неё.

– А я тебе не хочу.

– Почему?

– Чтобы ты потом не жалел, что я испортила тебе жизнь.

– А если я не буду ни о чём жалеть?

Она поморщилась, и, отвернувшись, проговорила:

– Детская считалка: а если, а если…

Повернувшись к нему, уверенно и твёрдо ответила:

– Никаких «если» быть не может, запомни.

Расставшись с ним у гостиницы, она старалась объективно разобраться во всём.

Конечно, он не перестанет встречать её. Да она и не надеялась, что он, как послушный мальчик, подчинится её решению и откажется от того, что задумал и что, очевидно, стало для него уже определённой целью.

Если бы он не проговорился, что решил вскружить ей голову, она, наверное, иначе бы вела себя с ним. Теперь ей хотелось просто проучить его за это безграничное зазнайство, за уверенность в том, что ему удастся вскружить голову любой женщине, даже своей учительнице, к тому же, замужней женщине. Конечно, ей было интересно и приятно с ним разговаривать, слушать его весёлый и беззаботный смех, встречать его восхищённые, захватывающие дух взгляды. Было приятно разгадывать и перечёркивать его умелые, завуалированные под искренние признания похвалы и комплименты, перебрасываться остроумными шутками, восхищаться его красивым голосом, когда он задушевно и искренне пел ей, с преданной нежностью и настоящим талантом. Отпуская время, она испытывала с ним никогда раньше и ни с кем другим не пережитое чувство полной свободы и радости, казалось, совершенно не связанной с ним. Он был только средством, только вспомогательным условием возникновения этого ощущения свободы и радости жизни. Радости от всего окружающего, что как-то особенно и невероятно красиво преображалось. Наверное, пришло такое время, такой возраст или так сложились все обстоятельства, что как-то по-новому и по-настоящему начала пониматься и ощущаться вся полнота, красота и смысл этой жизни. А он просто случайно оказался рядом.

Конечно, она иногда довольно свободно вела себя с ним. Забывая обо всём, что их разделяло, она была смелой в суждениях и шутках, сознавая, что именно её положение замужней женщины и учительницы позволяет ей быть такой смелой и свободной. Исподволь наблюдая за ним, она понимала, что он принимает её неосторожное поведение как наивную неопытность, уверенный в том, что именно он ведёт и главенствует в их отношениях, а она незаметно для себя неосознанно и постепенно теряет позиции и сдаёт крепости одну за другой. Но когда у него лукаво и загадочно сияли глаза, и он чувствовал себя едва ли не полным победителем, она умело отодвигала его на прежнее место, и, переживая временное поражение, он нетерпеливо рвался вернуть утраченное, захваченный недавним ощущением близкой победы и уверенный, что всё равно добьётся её. И постепенно, незаметно для себя, привыкал и увлекался этой игрой. А она, понимая это, была неуязвима и защищена.