Текст книги "Не завтра жизнь кончается"

Автор книги: Ангелина Маркина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Мы поговорим об этом в другой раз.

Но другого раза не было предусмотрено в их жизни…

А тогда, почти тридцать лет тому назад, попрощавшись со всеми, Лиза с Ильёй свернули на свою улицу. Над ними дышало яркими звёздами тёплое ночное небо. По обе стороны улицы кутались в садах уютные дома, почти все уснувшие, с тёмными окнами, серыми заборами и калитками. Рядом с их домом возвышалось здание гостиницы, где всё ещё светилось два или три одиноких окна.

Илья шёл молча, что-то думая, и вдруг совершенно неожиданно и просто проговорил:

– Рыжик, прости меня.

Она спокойно спросила:

– За что?

Он прокашлялся, по-настоящему волнуясь, и ответил:

– Ну, за всё, ты сама знаешь, за что.

Она молчала, и он снова попросил:

– Ну, прости, не сердись. Я всё понял, больше таких глупостей не будет.

Нет, он никогда не умел ни спорить, ни убеждать и доказывать, ни просить о чём-нибудь. И это было его лучшим качеством.

– А я и не сержусь, – ответила она. – Сердиться здесь бесполезно. Мы не дети. Поссорились – отдай мои игрушки, а помирились – давай будем снова дружить. Просто теперь мы с тобой будем жить как все.

– Ты о чём? – не понял он.

– О том, что теперь мы будем жить так, как жили эти дни: каждый сам по себе, хоть и под одной крышей. Вернее, вы с мамой, а я сама по себе. И будем делать вид, что у нас семья и всё в порядке.

Он растерянно молчал, и она добавила:

– А то, что было прежде, как-то испарилось.

Его лицо не выражало ничего, кроме благородства. Терпеливого и сдержанного благородства.

– Не говори глупости, – мягко и спокойно заметил он таким тоном, словно хотел убедить капризного и трудного, но любимого ребёнка. – У меня всё осталось по-прежнему.

Удивляясь своему спокойствию, она просто ответила:

– А у меня – нет.

С благородством надо родиться. Или безмерно любить, чтобы так терпеть, никогда не раздражаясь. Даже не глядя на него, она знала, какое у него сейчас выражение глаз: страдальческое и беспомощное. Надо бы замолчать и пожалеть, но она так же спокойно сказала:

– Ты предал меня.

Минуту он молчал, словно обдумывая её обвинение, потом мягко и сдержанно спросил:

– Ну что ты снова придумала?

– Я не придумала, – твёрдо проговорила она. – И я говорю не только о твоих гастролях в командировке. Ты предал меня здесь, дома, когда объединился против меня с твоей мамой. Вы доказали мне, что мы не одна семья, как я до этого считала. Теперь я знаю, что ты с мамой это одно, а я – совсем другое, отдельное от вас. И вы очень напрасно всё это проделали.

Он замолчал, понимая, что она в некоторой степени права. Но он не знал, что говорить и как из этого выбраться. Конечно, он воспользовался поддержкой и защитой мамы. Но ему казалось, что она просто присоединится к ним, не решившись оставаться одна. Хотя, если быть совсем честным, то он вообще ни о чём таком не думал. Он не любил предвидеть и продумывать варианты событий наперёд, а предпочитал решать их тогда, когда они наступали. А вернее, он вообще старался не решать их, а просто отходить и ждать, пока они решатся сами. Теперь он растерянно и подавленно шёл рядом, и ей стало жаль его. Надо было всё-таки учитывать, что его мама была для него важнее, чем она, потому что прежде, чем в его жизни появилась она, Лиза, они с мамой были и остаются самыми близкими людьми. Жён у него может быть несколько, а мама одна навсегда. И глупо становиться между ними и разделять их. Нет, она никогда не дойдёт до такой глупости, как эти избитые и традиционно нелепые конфликты между невесткой и свекровью, эти бесплодные и мучительные войны за первенство в душе мужчины, которого они обе любят, и который любит их. Виноват, конечно, не Илья, а Валентина Адамовна. А может быть, вообще никто. Просто так сложилось и так должно быть.

– Хорошо, как же нам всё исправить, скажи? – спросил Илья.

– Не знаю, – подумав, ответила она, и добавила: – Я перестала тебе верить. Ты вообще ненадёжный в жизни человек.

– Почему ты вдруг так решила?

Её раздражал его наивный тон и такие же наивные, бессмысленные вопросы. И всё же она терпеливо объяснила:

– Я не вдруг это решила. Твоя мама помогла мне разобраться в тебе.

– Что за глупости? Ты же сама позвала её переехать к нам.

– Да, и хорошо, что она согласилась.

– Мама очень хорошо к тебе относится.

– Я знаю. И я к ней тоже хорошо отношусь. Но только и всего. А мне казалось, что нас связывает что-то большее, чем просто хорошие отношения. И что мы для твоей мамы – семья.

– Это так и есть.

– Нет, это не так. Я понимаю, что она не может любить меня так же, как тебя. Но она должна быть одинаково справедливой к нам обоим. А она приняла только твою сторону и вы устроили мне настоящее аутодафе, непонятно только, за что. И всё же я не осуждаю её. Она мать, любит тебя, я могу её понять и простить. Но как мог согласиться на это ты?

Он молча слушал её и она подумала, что нагружает его непосильными психологическими и нравственными задачами, в которых он никогда не любил разбираться.

– Ну, что ты такое придумываешь? – спросил он, хмурясь и страдальчески пытаясь найти что-то более убедительное. – По-моему, ничего такого не было, и мы даже не думали ни о чём таком.

О вечное различие между мужчиной и женщиной в понимании всего, что происходит в жизни и даже в мире! Разный подход, разные ценностные, иногда даже нравственные мерки, признаваемые даже учёными психологами. По их утверждениям мужчина мыслит более глобально и обобщённо, а женщина более частично, конкретно и узко, более притянуто и привязано к семье. Иногда они совершенно не могут понять друг друга именно потому, что крайне важные проблемы женщины кажутся совершенно неважными и надуманными для мужчины. И это не потому, что он бездушен или не хочет её понять, а потому, что они по-разному смотрят на одни и те же явления, по-разному оценивают и понимают происходящее как существа разного пола, разные во многом другом. Поэтому лучше даже не пытаться подогнать одно к другому, не ждать, а тем более не требовать совершенного соответствия и совпадения всегда и во всём.

Зная это, она вздохнула и примирительно сказала:

– Хорошо, допустим, что я всё это надумала, и я не права. Допустим, мне просто показалось, что поддержку мамы ты использовал предательски нехорошо. Допустим, что Серёжка просто выдумал и сболтнул ерунду, а на самом деле ничего такого не было.

Она сделала паузу, ожидая, что он схватится за это спасительное предположение, но он сдержанно молчал.

– На днях ты уезжаешь, – сказала она, стараясь говорить совсем спокойно. – Если всё то, что наговорил Серёжка, неправда, и ты вёл себя там как нормальный семейный человек, а я напрасно к тебе придираюсь, то не бери с собой штатский костюм и не бегай там в самоволки как молодой и холостой солдатик. Это посильная для тебя жертва?

Он легко и с поспешной готовностью ответил:

– Конечно, посильная. Если ты так хочешь, я не буду его брать.

У неё отлегло от сердца при мысли, что он всё-таки добрый и сговорчивый человек. И хорошо, что ей удалось уладить все их недоразумения, не вмешивая Валентину Адамовну и никак не задевая её материнские чувства к сыну, без сцен ревности или перетягивания его каждой на свою сторону.

Она взяла его под руку и уже совсем примирительно и мягко спросила:

– Ведь не все же там бегают по вечерам? Есть же там и нормальные семейные люди? Так почему же ты не с ними, а с холостяками? Разве ты холостяк, как Серёжка? Разве я должна напоминать тебе об этом?

Он помолчал, жуя губами и что-то думая, потом так же мягко, словно оправдываясь, проговорил:

– Рыжик, я с теми, с кем вместе работаю и служу. Ты же должна понимать. Это своего рода армейское братство и я должен делать то, что делают все.

– Но ведь не все же прыгают через забор и бегают в самоволки, ты же сам только что признал.

– Ну, всякие бывают ситуации, – неопределённо протянул он. – Там одуреешь, сидя в казарме. Хочется выйти, попить пива, походить по городу. Я же не солдат в конце концов.

Всё сказанное до этого потеряло всякий смысл и она поняла, что ни в чём не смогла убедить его.

– Хорошо, делай, как знаешь, – отступила она. – Только подумай и реши, хочешь ли и дальше быть моим мужем.

Они молча дошли до дома, прошли в калитку и уже перед самой дверью она сказала:

– Учти, Илья: если возьмёшь костюм, я не напишу тебе больше ни одного письма. А потом решим, нужно ли нам вообще быть вместе…

Он посмотрел на неё с молчаливым страданием в глазах, как всякий раз, когда проигрывал в споре, и ей снова стало жаль его.

Когда они легли в постель и он обнял её, мягко привлекая к себе, она уступила, всё-таки считая близость атавистической животной страстью мужской половины человечества, которую женщине приходится просто терпеть…

В день его отъезда она вышла утром из спальни и ей не понравилось, что его чемодан был уже собран. Валентина Адамовна укладывала сверху электробритву, щётки, полотенце и всё то, что может понадобиться в первую очередь. Чемодан был подозрительно набит, и Лиза подумала, что они всё-таки положили злополучный костюм. Это перечёркивало и разрушало всё, о чём они говорили. Она не знала, стоит ли спрашивать об этом, и решила всё-таки спросить именно при Валентине Адамовне, чтобы та не дала ему возможности сделать такую глупость.

– Илья, ты помнишь, о чём мы говорили и что ты пообещал? – спросила она, но он ничего не ответил и она снова спросила: – Ты всё-таки взял с собой тот костюм?

Помогая маме закрыть чемодан и не глядя на Лизу, он небрежно и мягко проговорил:

– Рыжик, не глупи.

– Это не ответ на вопрос, – спокойно повторила она и добавила: – Ты ведь помнишь, о чём мы говорили?

– Рыжик, ну, не заводи снова, – сговорчивым тоном ответил Илья, и она почувствовала в его голосе предвкушение скорого отъезда, предстоящей свободы и возможности трусливо сбежать от всех проблем. В этом была уже предательская отрешённость от всего, что оставалось здесь, и от неё в том числе.

– Илья, – медленно проговорила она. – Если ты наплюёшь на своё обещание и возмёшь этот чёртов костюм, ты об этом очень пожалеешь.

Она не скрывала раздражения и не хотела сдерживаться, негодуя не только на него, но уже на более опытную в жизни свекровь и говорила даже больше для неё, надеясь, что та убедит сына не обострять до крайности отношения в семье. Чтобы дать им возможность всё исправить, она оставила их одних, прошла на кухню, долго чистила там зубы и умывалась. Вернувшись, поняла, что ничего не изменилось. Чемодан стоял на том же месте и в том же положении. У неё похолодело в груди, но она уже ничего не сказала и пошла в спальню переодеваться, чтобы проводить его на автобус.

Значит, так должно быть…

Несколько минут дороги, натянутых и долгих, они прошли молча. Ещё немного, пока доехали до военгородка. Несколько минут там со знакомыми, Ариной, Олегом и опоздавшим Серёжкой в ожидании следующего автобуса на аэродром. Несколько весёлых шуток, обычных разговоров и напутственных советов, остроумных замечаний, чтобы скрасить и скрыть напряжённость ожидания предстоящей разлуки – и наступил момент прощания. Они, как и все, чуть отделились и отошли в сторонку от остальных. Он обнял её и она тихо спросила:

– Скажи мне честно: ты всё-таки взял его?

По его растерянным и виноватым глазам она уже знала ответ до того, как он нелепо проговорил:

– Хорошо, я сейчас отдам его тебе.

Отстраняясь от него, она с горечью прошептала:

– Сейчас, при всех? Ты просто дурак…

У него жалко искривилось лицо, и он попытался так же жалко улыбнуться, но улыбка исчезла с его лица, когда она насмешливо сказала:

– Значит, это твой выбор…

Она смотрела на него со странной жалостью, смешанной если не с презрением, то с чем-то очень близким к этому, когда подумала: «слабак».

Растерянно и жалко обняв, он поцеловал её в щеку и пошёл в автобус, словно трусливо спасаясь от всего неприятного. Она стояла вместе со всеми провожавшими, стараясь не смотреть на него, пока автобус не покатил по дороге, выдавливая след шин в песке. Тогда она повернулась и пошла обратно, еле сдерживая слёзы и чувствуя, как не хватает дыхания от острой боли в сердце.

Арина догнала её, взяла под руку и, увидев её глаза, сказала:

– Нельзя так расстраиваться из-за разлуки с мужем, даже на такой приличный срок, как два месяца.

Лиза отрицательно покачала головой и слёзы потекли по её лицу.

– Поехали ко мне, – предложила Арина, но Лиза снова отрицательно покачала головой:

– Не хочу к тебе. Не хочу никуда. Не хочу ничего.

– Перестань. Пошли, походим.

– В лес, в чащу, в дебри, в камеру-одиночку, чтобы никого не видеть и не знать, – проговорила Лиза.

– Хорошо, хорошо, не городи чушь. Не пускай всё вглубь. Пошли, побродим и поговорим где-нибудь, где нет людей. Пошли…

Они прошли дорогу вдоль домов и свернули на тропинку к небольшому озеру. Там было пустынно, тихо и покойно, как в настоящем лесу. Всё росло и мирно покачивалось, неторопливо и спокойно, сегодня так же, как вчера, а вчера так же, как много лет и веков тому назад. Утреннее солнце пригревало землю и по-весеннему чистые и влажные ветки деревьев, ещё голые и тёмные, мечтательно дремали. Голубое небо чуть розовело на востоке, сквозило светлой синевой, по которой мягко и бездумно плыли в бесконечность золотисто-белые облака. Пахло свежей прохладой воды, и розоватые ветки ивняка клонились к озеру.

– Что же теперь делать? – спросила Лиза, глядя на воду.

– Ты ужасная максималистка. Из-за чего так рвать себе душу? Давай разберёмся во всём спокойно.

– Не в чем разбираться, – тем же тоном проговорила Лиза, и Арина поморщилась:

– Только без патетических фраз и без мелодрамы, хорошо? Расскажи всё чётко и ясно. Что случилось? Вы не помирились?

Лиза молчала, продолжая смотреть на воду, потом сказала:

– Помирились – не помирились. Всё ерунда. Разве можно что-то решать с этими недоразвитыми существами? Я всё больше убеждаюсь в том, что этот сильный пол – просто ошибка природы.

Арина улыбнулась.

– Из одной крайности не надо впадать в другую.

Лиза отрицательно покачала головой:

– Ты не понимаешь. Он трусливо и подло врёт, как шкодливый кот. Ненавижу ложь. Не переношу слабаков. Если на таком вранье строить жизнь, то что нас связывает? Постель? Противно. Господи, всё летит к чёрту, вся моя жизнь…

Арина насмешливо хмыкнула:

– Тоже мне трагедия. Все немного привирают, таков этот несовершенный мир. Ты думаешь, что я избежала этой участи? Мой Олежек такой же, как все. И все так живут.

– А я не хочу, как все.

– Да что ты? – насмешливо переспросила Арина.

Лиза почти с вызовом ответила:

– А что – нельзя? Это преступление? Если не хочу привирать, подличать и лицемерить, как все, то это преступление? Это недопустимое уродство в этом грязном скопище, которое именуется человеческим обществом?

Арина мудро промолчала, напряжение немного спало, и Лиза уже спокойнее сказала:

– И ты знаешь, что не все так живут, не все.

– Да, может быть, не все. Конечно, не все, – согласилась Арина. – И что из того? У нас нормальные мужики, здоровые и красивые, умные, потому что обеспечивают нас приличными и честно заработанными деньгами. Это не вороватые и подленькие торгаши, воришки, мясники или снабженцы. Это военные, оборона, авиация – цвет нации. Как не верти, а это лучшие из лучших.

– Ты рассуждаешь как…

– Ничуть, – перебила её Арина. – Я здраво смотрю на вещи, реально и разумно. Ты же витаешь в облаках, а потом обрушиваешься в самую пропасть потому, что муж, видите ли, соврал. Ну и что?

– Ты, оказывается, безжалостная, – проговорила Лиза, но Арина не обиделась, а уверенно и даже весело ответила:

– Нет, я добрая. Но я хочу, чтобы ты не кисла как кисейная барышня, а принимала жизнь такой, какая она есть. И мужа тоже. В чём твоё горе? Была уверена, что ты не такая, как все, и встретила особенного, и любовь у вас не как у всех, и жизнь хотелось прожить не так, как все. А из этого ничего не получается. Современные рыцари – не твои любимые декабристы.

– Замолчи. Оставь декабристов.

– Хорошо, я согласна: их имена святы. Оставим их. Хотя, почему же оставим? Разве они не обманывали своих жён? Разве хоть один из них говорил правду жене о своём участии в тайном обществе? А их жёны вместо упрёков и возмущения, поехали за ними в Сибирь. Но что за трагедия случилась с тобой? Муж солгал или не проявил должного внимания, – и у тебя рушится мир?

– Ты этого не поймёшь.

– Конечно, куда уж нам в суконный ряд. Нам не понять таких изысканных дворянок.

– Не паясничай. Не знаю, зачем ты говоришь это, ты ведь совсем не такая.

Арина закрыла глаза и молча вздохнула:

– Нет, разумеется, я не такая. Но если тебе так опротивел твой муж – разойдись с ним. Оставь его, подай на развод, пошли его к чёрту.

Лиза почти с ужасом посмотрела на неё и ответила:

– Это исключено.

– А-а-а, – радостно протянула Арина и добавила: – Ещё бы! Сейчас ты жена офицера, ты среди тех, о ком больше всего заботится государство. Ведь твой муж – это армия, оборона, авиация – цвет и гордость государства. У тебя всегда есть жильё, ты более чем вдоволь обеспечена деньгами, твой муж обут и одет бесплатно, а ты ещё и пайки получаешь каждый месяц. А кем ты станешь, если разойдёшься с ним? Одинокая учительница с ребёнком и мизерной зарплатой где-то в деревне. Жилья нет и его надо ждать лет двадцать, а пока получишь какую-нибудь однокомнатную каморку – состаришься.

– Да плевала я на твои деньги, тёплое жильё и жирные пайки. Я не буду из-за них жить с человеком, которого больше не могу уважать.

– Ах, ах, княжна Волконская. Так почему же ты не разойдёшься с ним?

Лиза удручённо молчала и Арина ответила за неё:

– Да, да, я помню: убеждения и обеты молодости, презрение к разведенным. Поклялась, что никогда не будешь в их числе. А вот не надо ни в чём клясться и никого презирать, а то жизнь подслушает, да носом в это и ткнёт.

Лиза отрицательно покачала головой:

– У нас никто и никогда не разводился, ни в мамином, ни в отцовском роду. Если выходили замуж или женились, то раз и навсегда. Я не могу принести эту гниль в жизнь нашей семьи и всей родни. Это такой позор… Я была отличницей, сама поехала в столицу, поступила в институт, не увлекалась никакой модной гнилью, не ввязалась ни в какие сомнительные компании, не втяпалась в случайную беременность, как это очень любят показывать в кино, не опозорилась и не опозорила родителей, а теперь я стану разведенной гнилушкой в семье и в роду? Нас ведь три сестры, самая младшая ещё не замужем… Ты понимаешь, что это значит?

Лиза в отчаянии посмотрела на подругу и снова очень тихо проговорила:

– Нет, это невозможно. Лучше умереть, чем дойти до этого.

Арина даже растерялась, но потом решительно заявила:

– Ну, что ты в самом деле! Что за взгляды у тебя? Да тысячи людей расходятся…

Но Лиза решительно ответила:

– Хоть миллионы, я этого никогда не сделаю.

Она вдруг замолчала, словно вспомнив что-то, и через мгновение сказала:

– И жить с ним я тоже не могу.

Наступило молчание и было слышно, как тихо скрипит старая корявая ива, склонившись к воде.

– Это не тот человек, за которого я выходила замуж, – тихо и спокойно проговорила Лиза. – Это пустой лгун. Я не могу даже уважать его…

Арина вздохнула и задумчиво прочла:

 
Увы, не властны мы в себе.
И часто в молодые леты даём поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе…
 

Они обе снова замолчали, глядя на озеро. И вдруг Лиза, закрыв лицо руками, повернулась к шершавому стволу ивы и, вся вздрагивая и захлёбываясь, расплакалась.

Арина тихо стояла рядом, глядя себе под ноги, потом спокойно сказала:

– Поплачь. Наверное, это необходимо. Слезы всё смоют и унесут всю тяжесть и всю глупость проблем. И придёт правильное решение.

Ещё некоторое время Лиза тихо плакала, а Арина ждала. Когда та немного упокоилась, она мягко сказала:

– Ты прости, я наговорила тебе много обидного, чтобы ты поплакала. Это всегда помогает. Но ты же знаешь, что на самом деле я так не думаю.

– Я знаю, – ответила Лиза. – И всё же многое ты сказала правильно.

– И ещё одно хочу сказать тебе. Не знаю, признаёт ли это наука или психология, но в народе говорят: если бросишь одного мужа гуляку, лентяя или пьяницу, то другой будет ещё худшим образцом этих пороков. Запомни это. Я не раз это видела.

Они замолчали, а через некоторое время Арина просто предложила:

– Слушай, пошли всё-таки ко мне.

– Пошли, – согласилась Лиза.

Домой она приехала поздно вечером. Алёшенька давно спал, а Валентина Адамовна что-то читала, лёжа в постели. Она ни о чём не спросила, Лиза ничего не объяснила, молча прошла в спальню и закрыла за собой дверь, не включая свет, разделась, легла в постель, но ещё долго не могла уснуть.

И всё же Лизе было жаль свекровь, остававшуюся только вдвоём с Алёшенькой, в то время, как у неё была работа, ученики и Арина.

– Мне очень жаль её, – сказала она как-то Арине. – Я её позвала к нам жить, а теперь она здесь совершенно одинока: ни друзей, ни бывших сотрудников, ни сына рядом. А она всё-таки очень интересная и умная женщина. И я её всё равно люблю.

– Так в чём дело? Помирись с ней.

– В том-то и дело, что мы с ней не ссорились. Просто охладели друг к другу и разочаровались. Каждый носит в душе свои обиды и не понимает другого. И это очень тяжело.

Помолчав и подумав, Лиза сказала:

– Знаешь, у меня такое ощущение, словно судьба подслушала мои мечты и планы, а теперь безжалостно рушит всё и делает назло, наоборот.

– Ну, что за глупости тебе приходят в голову?

– Нет, правда. Больше всего в жизни я боялась, что у меня в семье будет тягостная обстановка неприязни и глухих обид, от которых дышать нечем. Однажды в детстве я была в такой семье. Когда папу послали в Киев на целый год на курсы, мы с мамой поехали тоже с ним. Я тогда училась в седьмом классе. Какое-то время мы жили у маминой землячки, её звали Соня, а её мужа Казик, Казимир или Казимеж, он был поляк. Наверное, когда-то они были красивыми и совсем другими, судя по их сыну. Он был года на два старше меня и очень красивый мальчик. Я влюбилась в него с первого взгляда и очень страдала, боясь, что он об этом догадается. Но он не обращал на меня ни малейшего внимания, такой красивый, сдержанный и хорошо воспитанный. Но его родители были редкими вредными, невыносимыми и постоянно грызущимися занудами. Они ненавидели и всё время подкалывали и подначивали друг друга. Я тогда думала: почему они так мучаются и не разойдутся? Мне это запомнилось как самое страшное в семейной жизни, и я очень боялась, чтобы мне не попался такой муж-зануда или я не стала бы такой занудой сама. Слава Богу, этого не случилось. Но вот теперь у меня не ладится со свекровью, тягостная обстановка в доме и я не знаю, как это исправить.

Арина хмыкнула:

– Илья прав: ты мастер надумывать себе всякие фантазии и переживать из-за них. Не обращай ни на что внимания. Она с тобой разговаривает? И отлично. Если ей станет плохо или одиноко, она с тобой помирится. А не хочет – и не надо. Приезжай завтра к нам, пойдём с нашими ребятками погуляем, вместе пообедаем, поваляемся, поболтаем обо всём, забудем всякую ерунду, и будем жить легко и с удовольствием.

В субботу Лиза забрала сына и поехала к Арине. Они вернулись поздно вечером и Валентина Адамовна заметила:

– Не надо возить ребёнка так поздно по гостям. Ему давно пора спать, а ты можешь ездить туда одна.

Лиза ничего не ответила, понимая, что свекровь права. Но внезапно надулся уставший Алёшенька и, защищая её, заявил:

– Мама сама лучше знает.

– Не смей грубить, – одёрнула его Лиза. – Бабушка права, тебе действительно давно пора спать. Мы с тобой загулялись.

Защищая свекровь, Лиза втайне надеялась заслужить её прежнее расположение и вернуть их былую дружбу. Но ничего не изменилось.

В воскресенье Лиза с Ариной поехали в Вильнюс, до которого было гораздо ближе, чем до Минска или Витебска. Поезд шёл мимо небольших городков с непривычными литовскими названиями: Швенчёнис, Швенченеляй, Пабраде. В вагоне становилось всё больше сдержанных и чопорно холодноватых литовцев, звучала чужая и непонятная речь, чувствовалось окружение другого народа, живущего по своим законам и правилам, отличающегося от других своими особенными чертами характера, поведения и даже выражением лиц. Лиза встречала настороженно-любопытные взгляды, иногда казавшиеся ей даже враждебными, и думала, что они так же осторожно разглядывают её, как и она их, угадывая в ней иноплеменницу. И никакие годы воспитательной пропаганды не заставят литовцев питать к ней, русской, то братское родство, которое без всякой пропаганды легко чувствуется с белорусами. А эти вежливы, сдержанны, но чужие.

Когда они вышли на вокзале Вильнюса, Лиза спросила:

– Тебе легко среди литовцев? Так же, как среди белорусов?

Арина улыбнулась и, отрицательно покачав головой, отшутилась:

– Не разжигай национальную рознь. Но если серьёзно и не для прессы, то конечно, нет никакого сравнения.

– А вот почему это так? Может, это гены наших и их предков? Ведь литовцы – это отпрыски пруссов, германцев, – извечных соперников и противников славян. И вообще современная Германия – это древние земли славян, вытесненных и выбитых оттуда их агрессивными соседями, германскими племенами. Мы учили это в институте и, кажется, даже в школе. Помнишь: поэльбские и полабские славяне? Славянские слова сохранились даже в названиях современных немецких городов. Берлин – это славянская Беролина, а Лейпциг – славянское Липси или Липцы. У нас даже сейчас много мест с этим названием в разных областях.

Арина кивнула и сказала:

– Кажется, это такая давняя история, что не верится в её реальность. А ведь это когда-то было. И дрались наши предки славяне за каждую пядь своей земли, и полагали свои русоволосые головы.

– А теперь мы можем свободно ходить по земле древних пруссов и осматривать узкие улочки их города. Мне даже кажется, что само название «прусы» – это искажённое «порусы», то есть порусские земли, по Руси, как ты думаешь?

– Никогда не слышала о такой трактовке. Но это интересная идея.

– И вообще, вот ты сказала про русоволосые головы. А ведь во всех украинских песнях поётся не о русоволосых, а совсем другое: «кари очи, чёрни брови». Почему так? Когда и почему это поменялось? Какие народы влились в народ Киевской Руси, так изменив древние славянские племена? Хазары, половцы, печенеги или татары? А вот латыши, литовцы и эстонцы в основном русоволосые. Но совсем не родственные нам.

– Как и немцы. Но там, я думаю, немало славянской крови всё-таки смешалось с ними. Может быть, поэтому они так любят славянок?

Они почти весь день бродили по старинным мощёным улочкам Вильнюса, рассматривали его остроконечные черепичные крыши с флюгерами, готические строения католических костёлов, лепные украшения фасадов, прикасались к его незнакомой жизни, сдержанной и холодной. В магазине молочных продуктов их поразило разнообразие всяких сырков, творожных масс, сливок и ряженок в красочных упаковках.

– У меня такое впечатление, что мы за границей, в Европе, – заметила Лиза.

Наклонившись, чтобы лучше рассмотреть сырки в стаканчиках, она нечаянно прикоснулась к стоявшей впереди в очереди литовке. Та обернулась и смерила Лизу таким неприязненным взглядом, словно она наступила её на ногу. И даже искреннее извинение Лизы ничего не изменило и не умилосердило женщину.

– Почему они нас так не любят? – спросила она Арину, когда они вышли из магазинчика.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Арина. – Маленькие люди никогда не любили высоких, сильных и красивых. А маленькие народы, наверное, так же относятся ко всем другим. Хотя мне кажется, что они и друг друга не очень любят. Просто это другой народ – и всё.

Они посидели в летнем кафе с аккуратными и уютными столиками, цветными салфетками и вышколенными, бесстрастными и замкнутыми официантами.

– Ну, как тебе этот старинный западный город вообще? – спросила Арина, размешивая ложечкой тающее в розетке мороженое.

– Красивый, но всё-таки чужой, – ответила Лиза. – Я больше люблю наши города. Они теплее и ласковее, приветливее и душевнее.

– Ты права. В этом городе какая-то музейная красивость. Что-то до неживого правильное и чопорное. Чужое и холодное.

– Именно. Наши города, может быть, не такие чистые и упорядоченные, но в них больше души и человеческого тепла. В них какая-то наша простодушная открытость и вечная молодость, как в Минске.

– Ну, конечно, – засмеялась Арина. – Каждый кулик своё болото хвалит. Так и мы с тобой.

Целый день, проведенный в другом городе, показался целым месяцем отсутствия, и они даже соскучились за милыми и тихими Поставами. Им казалось, что они и сами немножко изменились и многое увидели теперь совсем по-другому.

– Ты знаешь, я уже спокойнее думаю о моём добром и терпеливом Илье, – вдруг сказала Лиза, сама удивляясь своим мыслям. – Ведь мы совсем недавно ездили с ним в этот же Вильнюс за покупками. И я знаю, что даже моя родная мама не позволила бы мне покупать всё, что я тогда накупила. А Илья только улыбался и ничего не возражал, терпеливо ходил со мной по магазинам и носил покупки. Хотя ему самому почти ничего не купили.

– А я помню, как мы были у вас с Шурочкой, – вспомнила Арина. – Нас тогда просто удивил твой Илья. Он оставил тебя сидеть с нами, а сам подавал чай. И потом вместе с тобой пошёл нас провожать. Тебе не кажется, что ты к нему чересчур придираешься?

Лиза пожала плечами:

– Может быть. Конечно, он очень добрый. За все годы нашей жизни он никогда на меня голос не повысил и грубого слова не сказал. Мы с ним никогда не ссорились. До этой командировки.

– И эта ссора настоящая чепуха, – решительно сказала Арина. – Ты её себе просто выдумала.

Лиза нерешительно ответила:

– Может быть. Может быть, я стерва.

Арина засмеялась:

– До чего ты любишь крайности. Как подросток. А пора уже взрослеть. И надо больше прощать. Вот хотя бы эта их командировка. Может быть, они и приволокнулись там за какими-то утешительницами командировочных. Но ты не хочешь понять, что мужчины на это смотрят совсем иначе. Даже на их скачки на сторону надо смотреть как на обычное отправление физиологических потребностей, только и всего, поверь мне.

– Может, ты права, – снова согласилась Лиза и ей стало легче.

Конечно, надо прощать. Взять и просто всё отбросить. И забыть. И жизнь снова станет интересной и светлой, какой она и должна быть.

Простив Илью, она почувствовала настоящее облегчение, словно освободившись от невидимой тяжести.

Она привезла из Вильнюса пирожные, шоколадные конфеты и пахнущие ванилью творожные смеси в бумажных красочных стаканчиках. Оставив всё на столе, она заметила, как Валентина Адамовна с достоинством переложила всё на тарелку, чтобы не запачкалась скатерть.