Текст книги "100 знаменитых символов Украины"

Автор книги: Андрей Хорошевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Но однажды утром вдруг подул легкий ветерок, быстро разогнавший туман. Выглянуло солнце, и дозорный увидел совсем недалеко такой желанный берег, зеленые деревья и невысокие горы.

– Ялос! Ялос! Берег! Берег! – понеслось по судну.

Корабль пристал к берегу. Спустя некоторое время на этом месте возникло поселение, названное в честь спасительного ялоса-берега – Ялтой…

В наш век скептицизма и всеобщего недоверия мы не привыкли верить преданиям. Может, это и правильно. Вот и в случае рассказанной нами легенды о возникновении Ялты скептики сразу же занимают боевую позицию и стремятся разбить в пух и прах древнее сказание. Да, когда-то на южном побережье Крымского полуострова действительно были греческие поселения, о чем, кстати, свидетельствуют многочисленные археологические находки. Но это еще ничего не значит, ведь слово «ялос», собственно говоря, происходит из современного греческого языка, и, соответственно, древние греки знать его никак не могли. Так что все нами рассказанное – не более чем вымысел, красивая сказка, не имеющая ничего общего с реальностью. Ну и что это меняет? Ведь легенды о славных героях и их приключениях для того и живут, чтобы ими наслаждаться, а не для того, чтобы в них безоговорочно верить.

Вот так и Ялта. Конечно, у жемчужины Южного берега Крыма есть своя официальная, проверенная и утвержденная самыми дотошными историками история, и о ней мы обязательно расскажем. Но Ялта – это тоже легенда, Ялта – это приключение, реальное и одновременно сказочное. Ялтой нужно наслаждаться, и совсем необязательно в нее верить…

Но забудем (по крайней мере, на время) о красивых, но не совсем правдивых легендах и примкнем к сторонникам серьезного и последовательного изложения исторических фактов. Джалита, Ялита, Каллита, Гиалита и Эталита… Даже минимальные знания истории крымского края позволяют понять, что вышеперечисленные слова происходят из татарского языка, точнее, его крымского диалекта. И означают эти разные, но похожие по созвучию слова одно и то же. Так крымские татары называли небольшую деревеньку на берегу Черного моря, надежно защищенную от бурь и ветров горной грядой. Если верить историческим документам, то впервые название Ялта (а точнее, Джалита) появляется в сочинении арабского историка Аль-Идриси «Развлечение истомленного в странствии по областям», увидевшем свет в 1145 году. Правда, в то время татары заселяли в основном степной и предгорный Крым, тогда как побережье постепенно перешло под власть генуэзцев и венецианцев, быстро распространивших свое влияние на значительную часть полуострова. Естественно, что такая экспансия не устраивала таврийских греков, которые в итоге смогли консолидировать разбросанные по побережью поселения в единое княжество Феодоро (с центром в одноименном поселении), известное также под названием Мангуп. На протяжении длительного времени на крымском берегу существовало определенное «двоевластие» – не слишком активная борьба между княжеством Феодоро-Мангуп и генуэзцами по большому счету так и не выявила победителя.

Однако, как это иногда случается, исход борьбы двух противоборствующих сторон решила третья сторона. Причем в случае Крыма решила окончательно и бесповоротно. В 1475 году к берегам южного Крыма подошел флот турецкого султана. Генуэзцы сдались янычарам практически без борьбы, после чего подданные султана вошли в земли, принадлежавшие княжеству Феодоро. Исход борьбы был предрешен еще до того, как противоборствующие стороны сошлись на поле брани, – слишком уж явно турецкая армия во многом превосходила греческое войско. Однако греки отчаянно сопротивлялись, дольше всего держалась столица греческого княжества. И все же борьба закончилась тем, чем она и должна была закончиться, – Османская империя полностью подчинила себе крымское побережье.

Надо сказать, что европейская историческая наука не всегда справедлива к деяниям османских владык и их подданных. Точнее, несправедливо отношение к ним тех из нас, кто историей интересуется, скажем так, в качестве увлечения. Что нам представляется, когда мы слышим словосочетание «турецкое владычество»? Конечно, полчища беспощадных ко всему живому янычар, сожженные деревни и разрушенные города, жуткая смерть для тех, кто пытался сопротивляться, и мученическое рабство для остальных, и прочие ужасы. Конечно же, все это было. Но не будем столь однозначны в своих оценках. Во-первых, в те времена гуманизм был не в чести и турки, на самом деле, в этом смысле мало чем отличались от других народов. А во-вторых, не стоит думать, что Турция захватывала новые земли лишь для того, что выжать из них все соки и оставить после себя голую пустыню. И Ялта тому яркий пример. Если углубиться немного в сторону от привычных ялтинских туристических маршрутов и пройтись по кварталам Старой Ялты, то станет ясно, что Ялта – город турецкий. По крайней мере, когда-то был таковым. Особенно сильным будет впечатление, если из Ялты в мановение ока перенестись в старые кварталы Стамбула или какого-нибудь другого турецкого города.

Османская империя не только разрушала, но и строила. Пребывание турок стало временем если и не расцвета, то, как минимум, серьезного подъема крымского побережья. Правда, пробыли турки в Крыму в общем-то недолго. В начале XVI века Османская империя отказалась от намерений серьезного и планомерного освоения крымского побережья. Что было причиной неожиданного решения, точно неизвестно. По одной из версий, внутренние распри в самой Османской империи, по другой – турок слишком сильно напугало сильнейшее землетрясение, случившееся в Крыму. Так или иначе, хотя формально Ялта и другие прибрежные поселения находились под властью султана, фактическими правителями Крыма были крымские ханы.

Новый этап в жизни Ялты, как и всего Крыма, начался во второй половине XVIII столетия, когда Крым попал в сферу влияния и интересов правителей Российской империи. В 1771 году войска под командованием А. В. Суворова обосновались в Ялте и построили здесь редут. Спустя 12 лет, в 1783 году, Ялта, как и весь Крым, полностью перешла под контроль русских войск. Несколько десятков лет она находилась в весьма плачевном состоянии. Земли в Ялте и окрестных районах императорским указом были переданы помещикам «для разведения лимонных, апельсиновых, оливковых и других деревьев». Однако же новые землевладельцы не стремились вкладывать силы и средства в развитие городка, к тому же сильно сказывалось отсутствие дорог. Только когда в 1820-х годах Ялта была соединена шоссейной дорогой с Симферополем, а в 1830-х – с Севастополем, город получил новый толчок к развитию. Собственно говоря, до 1838 года поселение, когда-то входившее в состав личных владений турецкого султана, не считалось городом. Только после императорского рескрипта и специального указа Сената Ялта получила соответствующий статус. «Приняв во внимание особенное местное положение южного берега полуострова Таврического, – говорилось в Указе, – быстрое возрастание там населения и приметное между жителями распространение промышленности, признали мы за благо, для устранения неудобств, происходящих от накопления дел в присутственных местах уезда Симферопольского, учредить в Таврической губернии новый уезд из части Симферопольского уезда и составить новый уезд под названием Ялтинского, переименовав местечко Ялты городом».

Неподалеку от знаменитой ялтинской набережной есть улица Боткинская, однако, честно говоря, мы не знаем, есть ли в Ялте или где-нибудь еще на Южном берегу Крыма памятник знаменитому доктору, личному врачу царской семьи С. П. Боткину. Если нет, то тогда его просто обязательно нужно поставить. Ведь именно Боткин, можно сказать, открыл Ялту как курорт. Казалось бы, это очевидно, но до него почему-то никто этого не замечал: климат Южного берега не просто полезен, а очень полезен для здоровья. Сделав это бесспорное наблюдение, Боткин посоветовал императору Александру II приобрести в Крыму дачу. В 1860 году имение «Ливадия», расположенное неподалеку от Ялты, стало царской резиденцией. После чего вслед за царской семьей в Ялту потянулись «сливки общества». В Крыму начался строительный бум. Но строили и ехали в Ялту не только для того, чтобы отдыхать и лечиться, но и для того, чтобы, как говорится, «на других посмотреть и себя показать». Ялта стала модной – если раньше весь петербургский и московский бомонд предпочитал отдыхать за границей, где-нибудь на Лазурном берегу или же неподалеку от Женевского озера, то теперь «русская Ривьера» притягивала к себе цвет общества.

В советские времена Ялта превратилась «в здравницу для трудящихся и творческой интеллигенции». Естественно, что новые здравницы, по крайней мере на первых порах, располагались в домах, ранее принадлежавшим купцам, крупным чиновникам, дворянам, в общем, всем тем, кто для победившего пролетариата изначально являлся классовым врагом. Надо сказать, что развитию крымских курортов уделялось немалое значение, недаром в 1920 году Ленин подписал декрет «Об использовании Крыма для лечения трудящихся», а руководить крымскими курортами назначил своего брата Дмитрия Ульянова. Что же касается Ялты, то ее в 1921 году переименовали в Красноармейск, правда, вскоре эту очевиднейшую глупость исправили и вернули городу прежнее название.

Говоря о тех или иных памятных местах, принято вспоминать известных людей, когда-либо там побывавших. Но применительно к Ялте подобное занятие выглядело бы по крайней мере утомительно. Ведь перечисление всех более или менее прославленных личностей, побывавших в Ялте, представлял бы собой длиннющий список, выглядевший примерно следующим образом: практически все знаменитые и не очень писатели и поэты, едва ли не все более или менее известные художники, музыканты, вообще люди искусства, жившие и творившие в Украине, России, Советском Союзе и на постсоветском пространстве. Плюс к этому политики, врачи, ученые, конструкторы космических ракет и так далее, и тому подобное. И потому в Ялте просто не счесть мест, связанных с великими и знаменитыми людьми.

На этом, пожалуй, мы закончим рассказ об истории самого известного украинского курорта. Естественно, что Ялта продолжает жить своей жизнью. Летом – шумной и разгульной, как и положено любому курорту. Когда же курортный сезон заканчивается, город затихает и курортная суета уходит вместе с летом.

В заключение же мы позволим себе дать один совет, основанный на личном опыте. Конечно, для многих Ялта – это море и солнце. И вполне естественно, что жителям северных широт хочется как можно дольше насладиться всеми курортными прелестями. И все же мы бы посоветовали хотя бы раз приехать сюда ранней весной или поздней осенью. И тогда вам откроется Ялта, живущая своей собственной жизнью, независимой от прихотей тысяч курортников. Конечно, море и песок будут еще или уже холодными и неприветливыми, но зато вы увидите настоящую Ялту – тихую, немного томную и бесконечно красивую…

Архитектурные символы Украины

Владимирский собор

«Тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, марта тринадцатого дня мы, нижеподписавшиеся, художник Виктор Михайлович Васнецов и Временный хозяйственный и строительный Комитет по окончанию Владимирского собора в г. Киеве одобрили план росписей лицевыми изображениями и орнаментами при готовой масляной подготовке, а также написание шести образов главного иконостаса и четырнадцати малых образов Царских врат главного иконостаса на готовых цинковых досках, по программе профессора А. В. Прахова. Работу обязуюсь исполнять со своими помощниками и из своих доброкачественных материалов в течение двух лет со дня подписания сего условия».

Когда Виктор Михайлович Васнецов собирался ехать в Киев, то рассчитывал, что поездка эта продлится два года, может быть, немного больше. Об этом, собственно говоря, и свидетельствовал приведенный документ. Однако же «человек предполагает, а Бог располагает». Работы по росписи стен Владимирского собора продолжались долгих 11 лет. За это время Виктор Михайлович успел с десяток раз простудиться (продуваемый всеми ветрами недостроенный собор плохо отапливался и подхватить простуду ничего не стоило), несколько раз падал с высоты, ругался до хрипоты с рабочими и подрядчиками.

Но это все пустое, мелкие неприятности. Другое волновало художника, совсем другое. Когда титаническая работа была наконец-таки завершена и когда весь мир должен был ахнуть от увиденного на стенах храма, вдруг в душу Виктора Михайловича черной змеей закралось сомнение: «А вдруг все это напрасно, вдруг эти одиннадцать лет прошли впустую, вдруг я и другие пытались доказать недоказуемое?» Почему же так неспокойно было на душе художника?

«По меркам великого искусства умозрения в красках живопись Владимирского собора есть утрата духовной высоты Истины». Так о работе Васнецова и других живописцев говорили святые отцы. И каково было слышать эти слова Васнецову, который всегда был глубоко верующим человеком, просто не мыслил свою жизнь без Бога? И дрогнул художник, разуверился в своих силах. «Мне самому казалось в гордыне безумной, – писал Васнецов, – что именно я – и только я – понял дух древней русской живописи и еще, в несколько ином духе, Нестеров. Я сам думал, что я проник в дух русской иконы и что я выразил внутренний мир живописца того времени, что я постиг – это уж от гордости – технику этого старого времени. Оказалось, однако, что я глубоко заблуждался. Дух древней русской иконы оказался во много раз выше, чем я думал… Моя живопись – это только слабое отражение, притом еще выхолощенное, очень богатого мира древней русской иконы». А это ведь самое страшное для художника, да и для любого творческого человека – осознание того, что ты потратил время зря, понимание, что ты не достиг, чего хотел, и есть в этом мире то, что тебе не подвластно.

Позволим себе не согласиться ни со святыми отцами, ни со знаменитым художником. То, что создали во Владимирском соборе Васнецов, Нестеров, Врубель, другие художники, – это шедевр на все времена, неповторимое и непостижимое чудо.

В советские годы Владимирский собор назвали бы «долгостроем» (хоть это понятия и несовместимые – «советское время» и «строительство православного собора»). Действительно, еще в 1852 году по инициативе митрополита Филарета и согласно указам Священного синода и императора Николая I был начат сбор средств на строительство храма, посвященного крестителю Руси святому Владимиру Великому. Дело поначалу пошло споро – за семь лет удалось собрать 100 тысяч рублей, да еще настоятель Киево-Печерской лавры пообещал выделить миллион штук кирпича на благое дело. И в это же время петербургский архитектор Иван Штром разработал проект, поражавший воображение своей грандиозностью – огромный, о тринадцати куполах, собор должен был стать украшением Киева. Однако же не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями. Ста тысяч рублей и миллиона штук кирпича явно не хватало на грандиозный проект архитектора Штрома. Доработку проекта собора поручили киевскому епархиальному архитектору Павлу Спарро. Он уменьшил размеры храма, сократил число куполов до семи. Проект Спарро был принят к исполнению, однако архитектор неожиданно отказался от руководства строительством, сославшись на большую занятость.

Два года идея строительства Владимирского собора находилась в подвешенном состоянии, до тех пор, пока в 1862 году проект храма не перепоручили киевскому архитектору Александру Беретти. Наконец 15 июля 1862 года, в День святого Владимира, состоялась торжественная закладка фундамента Владимирского собора.

Через четыре года строительство здания храма было завершено, строители готовились к началу отделочных работ. И вдруг случилось непредвиденное – вследствие каких-то просчетов стены храма не выдержали собственного веса и дали трещины. Строительство Владимирского собора было законсервировано на неопределенный срок.

В 1875 году Киев с высочайшим визитом посетил государь император Александр II. Среди прочих объектов, осмотренных царем, был и многострадальный Владимирский собор. Заброшенный храм вызвал недовольство Его Величества, после чего последовало распоряжение немедленно продолжить работы по его строительству. Новый проект был разработан архитектором Владимиром Николаевым. Казалось, что строительство собора будет наконец-таки завершено. Но не тут-то было. Вновь возникли технические сложности, и вновь последовала смена главного архитектора. Рудольфу Бернгарду и его подчиненным пришлось очень долго бороться с грунтовыми водами, подтачивавшими фундамент собора.

Многие, даже те, кто не особенно интересуется живописью, знают, что Владимирский собор расписывали великие русские художники. Но вряд ли читатель осведомлен о том, что появились они в Киеве благодаря А. В. Прахову. А между тем Адриан Викторович – личность уникальная и для своего времени известнейшая. Реставратор, искусствовед, один из самых знаменитых знатоков древнерусского искусства. И при этом человек, обладавший связями в правительственных кругах. Именно благодаря этим связям профессор Прахов сумел получить подряд на роспись Владимирского собора. Правда, далось это ему совсем нелегко; Адриану Викторовичу пришлось даже пойти, мягко говоря, на хитрость. Предполагая пригласить великих мастеров кисти и зная о предстоящих в связи с этим больших расходах, Прахов умышленно занижал стоимость работ. А уже потом, когда, как говорится, отступать было некуда, добивался новых ассигнований. Когда приходилось совсем туго, профессор использовал последний довод: «Господа, – увещевал он ответственных за финансирование чиновников, – вы же знаете, что о строительстве Владимирского собора печется сам государь император. Вы же не хотите огорчить Его Величество?» Это действовало безотказно. Говорят, что роспись Владимирского собора обошлась казне ни много ни мало в 300 тысяч рублей. Однако то, что было явлено миру на стенах храма, стоит любых денег.

Правда, до этого было еще далеко. Все ж таки присутствовала изрядная доля авантюризма в характере профессора Прахова. Он был уверен, что художники без колебаний согласятся на интересную и выгодную работу. Однако Репин отказал сразу, Суриков и Поленов поначалу согласились, но затем изменили свое решение. Работа ведь была не только интересна со всех точек зрения, но и очень сложна.

В этот момент Прахов вспомнил о Михаиле Врубеле. Дело в том, что они уже работали вместе на восстановлении Кирилловской церкви. Слава об уникальной по красоте фреске Врубеля «Сошествие Святого Духа» разошлась далеко за пределы Киева. Самым поразительным было то, что художник, выполняя такую сложнейшую работу, не делал каких-либо предварительных эскизов и набросков. Врубель просто брал в руку кисть и рисовал, и казалось, что написанные им фигуры так и были здесь столетиями, а он лишь чуть-чуть их подправляет.

Прахов не сомневался, что именно Врубель должен выполнить бо́льшую часть работ по росписи Владимирского собора. Но представленные Врубелем два эскиза – «Воскресение» и «Ангел с кадилом и свечой» – церковная комиссия признала «неудовлетворительными по причине отсутствия религиозности». К тому же, как говорят, в это время между Врубелем и женой Прахова Эмилией вспыхнул роман, что тоже наложило отпечаток на взаимоотношения художника и реставратора. Как бы то ни было, но в итоге Михаил Врубель расписывал только правый неф [6] собора.

Положение было отчаянным, казалось, что задумка пойдет прахом. Но вдруг спасение пришло, да с такой стороны, откуда ждать его не приходилось. Среди прочих профессор Прахов предлагал расписать Владимирский собор и Виктору Васнецову, к тому времени уже очень известному в художественных кругах мастеру, прекрасно знавшему иконопись и древнерусскую культуру. Собственно говоря, Виктор Михайлович и родился-то в семье художника, и даже почти закончил духовную семинарию, правда, не доучился и с последнего курса уехал поступать в Академию художеств.

Однако Васнецов отказался, сославшись на вполне обычные причины: занятость, сложность предстоящей работы, нежелание переезжать с обжитого места. И расписывал бы стены Владимирского собора кто-то другой, если бы не один прекрасный теплый весенний день. Васнецов находился за городом, наслаждался дачной идиллией. Он сидел на лужайке перед верандой, когда в дверях появилась его жена с маленьким сыном на руках. Женщина мягко улыбалась мальчику, а ребенок словно потянулся руками к весеннему солнцу. Увидев это зрелище, художник подумал, что должен обязательно запечатлеть лица родных ему людей в образе Богоматери с младенцем. Ранним утром следующего дня Васнецов отправился на почту и отослал телеграмму профессору Прахову. Чем, надо сказать, несказанно его обрадовал.

Работы по росписи собора уже шли полным ходом, когда в 1890 году Адриан Прахов увидел картину Михаила Нестерова «Видение отрока Варфоломея», посвященную великому русскому святому Сергию Радонежскому (Варфоломей – мирское имя святого). И тотчас он пригласил молодого художника, ученика Перова и Маковского, в Киев. Интересно, что во многом судьбы двух художников – Васнецова и Нестерова – схожи. Оба родились в очень религиозных семьях, оба закончили Петербургскую академию художеств, и для обоих слова «духовность» и «вера в Бога» были смыслом жизни.

Как только Владимирский собор открыл свои двери, так сразу же разгорелась жаркая дискуссия. Наверное, не было другого такого храма, в споры вокруг которого было бы вовлечено столько людей, как из мира искусства, так и со стороны церкви. О чем спорили эти люди? Дело в том, что со стен собора смотрели не лики святых, а живые лица. Особенно поражала каждого входящего под свод собора «Васнецовская Богоматерь», которая одновременно казалась и Царицей Небесной, несущей Спасителя, и обычной женщиной, на руках которой был простой мальчик. Вот это отступление от канонических норм и вызывало неудовольствие многих святых отцов и тех, кто в вере своей во главу угла ставил соблюдение правил, а не истинный духовный мир человека.

Но оставим в стороне все эти споры, тем более что они уже давным-давно завершились. Все это не важно. Как, в общем-то, и не очень важно, что торжественное освящение Владимирского собора, на котором присутствовали император Николай II и императрица Александра Федоровна, состоялось 20 августа 1896 года. Как и не важно то, что в советские времена храм был превращен в Антирелигиозный музей (точнее, в филиал Музея истории религии). Ведь не для царей и императоров работали Васнецов, Нестеров, Врубель и другие живописцы, и уж тем более не для того, чтобы экскурсоводы Антирелигиозного музея, проводя экскурсии, говорили посетителям заученные фразы вроде того, что «архитектурная идея Владимирского собора лишена целостности и законченности, но настенная живопись, выполненная великими русскими художниками, представляет огромную культурную и историческую ценность». Да, действительно представляет ценность, сомнений нет. Но не об этом думали художники. «Есть у нас великое дело, нас единящее, – это искусство, – сказал однажды Виктор Васнецов. – Им мы живем, для него живем и им служим своему народу». И вряд ли к этим великим словам нужно что-то добавлять.

Десятинная церковь

«И повеле Владимир рубить церкви и поставляти по местом идеже стояше кумиры…» Киевский князь Владимир Святославич, крестивший Русь, взялся за дело решительно. Ведь киевляне отнюдь не собирались в одночасье расставаться со своими богами и поклоняться новому. Что говорить, если сам Владимир, занявший княжеский престол в 978 году, первым делом воздвиг возле своего дворца новое большое капище языческих богов. «И стал Владимир княжить в Киеве, и поставил кумиры на холме за двором теремным: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокоша. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам и оскверняли землю жертвами своими». Так писал о начале княжения Владимира Нестор-летописец. А спустя десять лет не нужны оказались старые боги…

Первой церковью, построенной во времена княжения Владимира Великого, была деревянная церковь Святого Василия. Располагалась она точно на том месте, где когда-то Владимир и подданные его приносили жертвы Перуну и другим языческим богам. А жертвы, надо сказать, были страшные – человеческие. Но дерево – материал ненадежный, того и гляди пожар (а губительные пожары случались в деревянном Киеве очень часто) уничтожит красоту. И потому повелел Владимир Святославич воздвигнуть в центре стольного града Киева церковь во славу Пресвятой Богородицы – первую каменную церковь в Киевской Руси.

Место для новой церкви было выбрано не случайно. По преданию, там, где стояла Десятинная церковь, за пять лет до Крещения Руси были принесены в жертву богам варяги-христиане Иоанн и Федор. В начале XX века во время археологических раскопок неподалеку от фундамента Десятинной церкви были найдены остатки деревянного сооружения. Как предполагают некоторые исследователи, именно там жили первомученики Иоанн и Федор.

Церковь Святой Богородицы должна была стать украшением нового христианского города и чтобы она «небесной красоте была подобна», приказал Владимир Святославич одаривать ее десятой частью всех княжеских доходов. Оттого и получила церковь Пресвятой Богородицы свое второе, более известное название – Десятинная. «Если же это отменит кто – пусть будет проклят…», – по преданию, определяя церкви десятую часть своих доходов, святой Владимир Креститель произнес эти слова. И потому считается, что только тогда, когда будет восстановлена Десятинная церковь и, таким образом, будет снято проклятие князя Владимира, тогда обретет Киев свое былое величие как центр православного мира.

«Когда Владимир жил в законе христианском, надумал он соорудить каменную церковь Святой Богородицы и привел мастеров из греков и начал возводить. А когда закончил сооружение, украсил ее иконами, и поручил ее Анастасу-корсунянину. И попов корсуньских приставил служить в ней». Традиция приглашать на строительство и роспись храмов греческих мастеров еще долго сохранялась в Киевской Руси. Из Херсонеса Таврического (Корсуня, как называли славяне греческое поселение на берегах Черного моря) были привезены иконы и кресты.

Размеры церкви впечатляли – шестистолпное крестовокупольное здание было длиной 42 метра и шириной 34. Согласно летописным данным, венчали Десятинную церковь двадцать пять куполов. Стены ее были сложены из плинфы, которая обжигалась в специальных печах, поставленных неподалеку от места строительства. Опирались стены на деревянные фундаменты, залитые известковым раствором. Внутреннее убранство Десятинной церкви считалось одним из самых богатых и красивых в православном мире – мраморные колонны, фресковая живопись, выполненная лучшими греческими мастерами, мозаичные полы из разноцветного мрамора, порфира и яшмы. В храме находилось три престола, главный посвящался Богородице, один из боковых – святому Николаю, а второй – священномученику Клименту, Римскому Папе конца I века, мощи которого хранились в церкви. На площади перед Десятинной церковью была поставлена бронзовая квадрига, доставленная в Киев из Херсонеса. «Взя же ида медяне две капищи и четыре кони медяны, – говорилось об этом в «Повести временных лет», – иже и ныне стоять за Святою Богородицею».

Когда было начато строительство Десятинной церкви, точно не известно, а вот закончено оно было в 996 году. Как сообщают летописи, церковь была освящена вторым митрополитом Киевским Леонтием, а князь Владимир по этому поводу «сотвори же праздник велик в той день боярам и старцем градским и убогим раздае имение много».

В самом начале XI века Десятинная церковь была повреждена пожаром, однако была быстро восстановлена, к тому же строители добавили к ней три новых галереи. К счастью, во время пожара чудом не пострадали реликвии, хранившиеся в церкви. Например, чудодейственная икона Богородицы, попавшая в Киев из Корсуня. По преданию, эта икона позже стала главной святыней Польши. После смерти Владимира Десятинная церковь стала княжеской усыпальницей, здесь был похоронен сам Владимир и его христианская супруга Анна.

Естественно, что самая большая и богатая церковь первой подвергалась разграблению супостатами, нападавшими на столицу Киевской Руси. Так было в 1169 году когда на Киев напала дружина князя Андрея Боголюбского, ив 1203-м – при набеге князя Рюрика Ростиславича. А в 1240 году Десятинная церковь стала последним оплотом героической, но, к сожалению, безнадежной обороны киевлян против полчищ хана Батыя. Оставшиеся в живых горожане и дружинники под командованием воеводы Дмитрия укрылись в храме. По одним данным, перекрытия здания просто не выдержали наплыва большого количества людей, по другим – татаро-монголы разрушили церковь с помощью стенобитных машин. Как бы то ни было, разрушенная до основания Десятинная церковь стала братской могилой для сотен, если не тысяч киевлян.

Долгих четыре столетия лежала Десятинная церковь в руинах, пока в 1636 году митрополит Петр Могила не распорядился «Десятинную церковь Пресвятой Девы, находящуюся у ворот киевских, выкопать из мрака и открыть дневному свету». Правда, до окончательного восстановления памятника древнерусского зодчества дело не дошло. На месте Десятинной церкви был воздвигнут небольшой храм Николая Десятинного. Во времена митрополичьего служения Петра Могилы на руинах Десятинной церкви был обнаружен саркофаг князя Владимира и его супруги Анны. По распоряжению митрополита главу Владимира Великого захоронили в храме Спаса на Берестове, а потом перенесли в Успенский собор Киево-Печерской лавры. Другие же останки были захоронены в Софийском соборе.

В 1824 году была предпринята вторая попытка восстановить Десятинную церковь. По инициативе митрополита Евгения Болховитинова был расчищен фундамент храма, а после объявлен конкурс на лучший проект церкви. Проекты киевских архитекторов А. Меленского и М. Ефимова наиболее точно повторяли первоначальный облик Десятинной церкви, по крайней мере, они были целиком выдержаны в стиле древнерусской архитектуры. Однако Священным синодом был утвержден проект петербургского архитектора П. Стасова. Этот проект был не так уж плох, так сказать, с общеархитектурной точки зрения, однако же византийско-московский стиль Десятинной церкви не имел ничего общего с храмом, построенным древнерусскими зодчими. Новая Десятинная церковь простояла до начала 1930-х годов, когда она по решению правительства Советской Украины была разобрана на кирпичи.