355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Ерпылев » Зазеркальная Империя. Трилогия » Текст книги (страница 21)
Зазеркальная Империя. Трилогия
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 18:43

Текст книги "Зазеркальная Империя. Трилогия"


Автор книги: Андрей Ерпылев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 65 страниц)

– Да вы наглец, сударь, – шутить в таком положении! – Но тут же, словно спохватившись, посерьезнел и приступил к допросу: – Кто вы на самом деле? С какой целью вообще затеяна эта дикая история?

Александр осторожно сел на ковре, будто невзначай опершись спиной о перевернутое кресло, а рукой о ковер. При этом его пальцы легли точно на рукоять выбитого из руки Бекбулатова кольта. Теперь, если предохранитель снят, а патрон в стволе…

– Не много ли вопросов для первого раза, ротмистр?

– Да как вы смеете?! Я могу спокойно пристрелить вас тут, на месте, как вора, пробравшегося в мой дом.

Александр снова ухмыльнулся непослушными губами и сплюнул солоноватую кровь, обильно скопившуюся во рту. Рукоять плотно лежала в руке, предохранитель, он проверил, был снят, и теперь оставалось только улучить момент. Однако вдруг совершенно неожиданно возникла уверенность, что никогда он не сможет разрядить пистолет в этого чужого человека, бывшего ему на самом деле куда ближе, чем любой родственник или даже брат. В самого себя.

Видимо, стоявший напротив человек тоже ощутил нечто подобное, потому что в нерешительности опустил ствол пистолета на полированную поверхность стола и возмутился:

– Перестаньте наконец портить мой ковер, сударь!

Занятые столь милой беседой, они не обратили внимания на то, что лежавший до сих пор без сознания Бекбулатов давно приоткрыл глаза, выбрал жертву и теперь по миллиметру подтягивал под себя руки, готовясь к смертоносному змеиному броску.

Бежецкий-первый не успел ничего понять, когда сидевший перед ним человек, так похожий на него самого, молниеносно выхватил откуда-то из-за спины большой пистолет и нажал на спуск, казалось целя ему прямо в грудь. Сердце вдруг запнулось, и кровь отхлынула от лица. Но боли почему-то не возникло, стрелявший, хрипло хохотнув, уронил пистолет на ковер, а позади раздался вздох и мягкий шум, который издает тяжелое пальто, падая с вешалки.

С пистолетом на изготовку Александр обернулся и увидел лежавшего навзничь другого очень знакомого человека, уставившегося в потолок неподвижными глазами. Возле левой руки, безвольно закинутой к голове, валялся короткий, но даже на расстоянии выглядевший смертельно опасным нож. Сосредоточиться на чертах застывавшего на глазах лица мешало круглое черное отверстие, расположенное точно над переносицей.

– Разрешите представить, господин ротмистр, – саркастически раздалось из-за спины. – Штаб-ротмистр князь Бекбулатов Владимир Довлатович собственной персоной.

24

– Почему я должен вам верить?

Граф широкими шагами мерил комнату, намотав, вероятно, уже не одну версту и невольно останавливаясь всякий раз над телом Бекбулатова, с прикрытым краем ковра лицом. Его, Александра, двойник сидел в кресле, для верности пристегнутый к мощному подлокотнику наручником, и над его заплывшим кровавой маской лицом колдовала, причитая, Клара, вооруженная всяческими склянками, пузырьками, тампонами и бинтами. Бежецкий – второй в очередной раз взвыл, и ротмистр брезгливо осведомился:

– Неужели вы не в состоянии потерпеть, господин… э-э… Бежецкий. – При упоминании фамилии он саркастически улыбнулся.

Морщась от боли, Александр огрызнулся:

– Вас бы на мое место.

– Ну я – то на своем месте, – снисходительно заметил граф.

– А вы уверены?

Граф остановился на полушаге:

– Что вы хотите этим сказать?

Теперь настала очередь саркастически усмехнуться Александру, хотя это и было очень больно.

– Дело в том, граф, что мы с вами идентичны куда более, чем однояйцевые близнецы. У нас с вами совпадают не только отпечатки пальцев, но и рисунок роговицы, вероятно, даже анализ ДНК покажет наше полное сходство.

– Лжете! – Граф резко обернулся.

– А каким бы образом, граф, по-вашему, я бы смог пройти в Зимний?

– Подделка! – запальчиво выкрикнул граф, сам понимая, что сморозил глупость.

Александр снисходительно улыбнулся:

– К сожалению, это невозможно, граф, и вы это отлично знаете. Кстати, – вспомнил вдруг он, – вы зря горюете, по безвременно усопшему другу и переживаете его предательство. Могу вас успокоить: тот господин под ковром – не ваш друг.

– Почему вы так считаете?

– По тем же отпечаткам пальцев. Я буквально перед этим инцидентом, – Александр обвел глазами кабинет, – снял отпечатки пальцев данного субъекта с поверхности стакана.

– И?

– И отдал их сверить с эталонными, хранящимися в дактилотеке Корпуса. Папиллярные узоры, конечно, близки по конфигурации, но все равно значительно различаются.

– Кто же это тогда?

– А вот это я знаю не более вас, граф. Мне эта личность была известна под именем князя Бекбулатова.

Граф задумался:

– Так вот почему… Значит, настоящий Бекбулатов жив?

Александр пожал плечами, снова охнув от боли.

– Все равно я обязан вызвать полицию, – задумчиво промолвил Бежецкий-первый.

– Единственное, чего вы добьетесь, граф, – возразил Бежецкий-второй, – будет небывалый в истории медицины и юриспруденции казус, исследовать который, поверьте, станут годами. Вы получите всеобщую скандальную известность, и только, а злоумышленники во главе с Полковником успеют спрятать концы в воду и скрыться сами. А потом ударят в другом месте, использовав при этом полученный опыт.

– Что же вы предлагаете?

– Собрать оперативников, которым вы доверяете, и нанести визит домой к господину Полковнику.

Правая бровь Бежецкого-первого поднялась почти вертикально, а Бежецкий-второй с кривой усмешкой протянул ему руку с защелкнутым на запястье “браслетом”…

* * *

Уже светало, когда за квартал от нужного дома остановилось несколько автомобилей. Вышедшие из них люди действовали быстро и слаженно.

Повиновались они указаниям двух человек, которых можно было бы принять за близнецов, судя по росту, осанке и повадкам. Правда, один был с открытым лицом, а другой – в натянутой на лицо черной вязаной шапочке с прорезями для глаз и рта.

Прибывшие четко обложили здание и по всем правилам начали штурм. Разбуженные в четыре часа утра выстрелами, грохотом взрывов и отборным матом мирные обыватели, облепившие все окна, через несколько минут увидели только группу выводимых со скованными руками личностей, которых усаживали в подогнанный дверями прямо к крыльцу фургон без окон. Вызванные кем-то из жильцов полицейские с ревом сирен и мигалками подоспели, как всегда, к шапочному разбору, то есть к тому интересному моменту, когда и нападавших, и их пленников уже и след простыл,

Несколькими минутами позже выскочившие как чертики из табакерки репортеры, уворачиваясь от раздосадованных полицейских, вовсю жужжали камерами и щелкали блицами в развороченной квартире с бронированной дверью, профессионально выбитой взрывным зарядом. В воздухе, заставляя чихать и кашлять, лениво бродили зеленоватые клубы слезоточивого газа. Самыми значимыми трофеями, доставшимися полиции, помимо массы стреляных гильз и брошенного оружия были два изрешеченных пулями трупа, оставшихся неопознанными…

* * *

Со стороны оперативников на этот раз обошлось без потерь. Из обитателей “хитрой” квартиры троих, в том числе и “ассистентку профессора”, удалось взять живыми, но Полковник, видимо обладавший сверхъестественным чутьем на опасность, растворился бесследно, как привидение при третьем крике петуха.

25

Хотя пресс-конференция была назначена на полдень, уже к половине девятого утра вокруг студии “Радио-Петрополь” яблоку некуда было упасть. Несмотря на сеявший с рассвета нудный дождик, журналисты всех ведущих столичных и большинства основных зарубежных газет, телерепортеры, комментаторы и прочая пишущая, фотографирующая и снимающая публика собралась на пятачке перед домом купца первой гильдии Киселева, владельца “Киселев и сыновья. Фаянс и скобяные изделия”, меценатствующего напропалую и предоставившего часть дома редакции одной из самых скандальных радиостанций Северной Пальмиры. Не забывая костерить мерзейшую погоду, все нетерпеливо ожидали сенсации, причем не придворно-светского толка, а настоящей – способной встряхнуть все и вся, заставить все остальные животрепещущие новости, типа резкого обострения ситуации на восточной границе заморских территорий или очередного скандальнейшего адюльтера известной всем высокопоставленной особы, хотя бы на несколько дней отступить на второй план.

В журналистской среде Санкт-Петербурга уже давно и упорно муссировались мутноватые слухи, непонятно кем распространяемые, о готовящемся заявлении “главного дворцового наркоборца”, к тому же недавно приобщившегося к сонму коронованных особ, что уже само по себе было сенсацией. Согласно совсем уж несусветным предположениям, опять же неизвестно кого, заявления эти якобы были способны перевернуть все устои сонной столичной жизни и вызвать чуть ли не отставку кабинета министров. Прожженные писаки всех мастей, опираясь на опыт и прецеденты, могли предположить, что теперь, когда господин Бежецкий был защищен абсолютно от всего на свете неожиданно свалившейся на голову вчерашнего жандармского ротмистра великокняжеской короной, хоть и не очень тяжелой, но достаточно весомой, откровения его могли стать такими…

Смущенный царящим вокруг еще недавно неприметного здания ажиотажем, столичный обер-полицеймейстер князь Завадовский велел еще с вечера выставить усиленное оцепление по “распорядку А”. Дюжие парни из особого отряда городовых в глухих красных шлемах с непроницаемыми забралами и в бронежилетах плотной стеной полутораметровых прозрачных щитов огородили подходы к двухэтажному зданию постройки прошлого века. Репортеры и зеваки, запрудившие улицу, уважительно поглядывали на выставленные напоказ из-за щитов аршинные дубинки и расстегнутые кобуры револьверов. Судя по экипировке, молчаливые истуканы, цвет столичного корпуса городовых, шутить в случае чего не собирались и приказ имели самый жесткий. Как бы не напирали сзади, перед стеной щитов неизменно сохранялось пустое пространство, достаточное для двоих вольготно прогуливавшихся офицеров в более легком, хотя и не менее грозном снаряжении.

Князь Орлов тоже не обошел своего бывшего подчиненного вниманием, но профессионалов сыска из всех отделений Корпуса, в отличие от полицейских, совершенно не было заметно. Естественно, внешняя незаметность не означала, что “в случае чего”…

И, наконец, не желая, видно, отставать от своих коллег, градоправитель, петербургский генерал-губернатор князь Алметьев-Талшинский, почесав плешь, личным своим приказом выслал на Фонтанку несколько карет “скорой помощи”, а также, совсем уж некстати, пожарную команду.

Простояв три с лишним часа под нудным моросящим дождиком, толпа мало-помалу исчерпала все запасы и так небогатого терпения, ожидая неизвестно чего от одного из бывших “птенцов гнезда Орлова”, как известно “славящихся своей пунктуальностью”. Несколько раз, повинуясь крикам: “Едут! Едут!” из задних рядов, людская масса, ощетинившаяся мокрыми зонтами, приходила в движение, начинали щелкать во все стороны вспышки блицев, поднималось многоголосое бормотание комментаторов, а стражи порядка рефлекторно напрягались. Однако вскоре оказывалось, что все это было очередным фальстартом, результатом которого было с полдесятка поломанных зонтов, множество отдавленных ног да неизбежное перемещение более изворотливых и предприимчивых из задних рядов на место более доверчивых и недальновидных из передних (если не принимать во внимание пары-другой бумажников и золотых часов, ловко извлеченных из карманов зевак виртуозами-карманниками, неизбежнымих при любом мало-мальски значительном скоплении народа), и, поволновавшись пару минут, толпа снова замирала в ожидании, а городовые несколько расслаблялись.

Ожидаемый всеми момент настал точно в установленный устроителями пресс-конференции срок, когда, вопреки здравому смыслу, толпа репортеров и зевак окончательно уверилась в тщетности своих ожиданий. За несколько мгновений до наступления полудня к воротам студии подкатил автомобиль, на который мало кто обратил внимание. Именно в эту минуту внимание толпы было привлечено к поимке неопытного карманника, не рассчитавшего своих сил и схваченного, как говорится, за руку.

Прибывшего виновника переполоха, высокого мужчину в плаще, сопровождаемого другим, пониже, державшим у него над головой зонт, заметили только тогда, когда он почти добрался до дверей студии, встреченный выбежавшим ему навстречу сотрудником. Над толпой зашелестело невнятное: “Бежецкий… приехал…” только после того, как прибывшие пересекли кордон городовых особого отряда, расступившихся перед ними и тут же сомкнувших щиты за их спиной. Запоздало защелкавшие фотоаппараты запечатлели только чей-то удалявшийся затылок, к тому же полускрытый зонтом. Поняв, что их обманули, собравшиеся взревели и дружно пошли на штурм обрадовавшихся развлечению полицейских. Буквально в тот же момент, заглушая все остальные звуки, рявкнула полуденная пушка с бастиона близкой Петропавловской крепости…

Допущенные наконец внутрь журналисты долго рассаживались, препираясь из-за лучших мест, разворачивали съемочную аппаратуру, бубнили в микрофоны, словом, производили обычный шум перед началом важнейшего для пишущей братии события, настраиваясь на долгое и захватывающее общение с человеком, ставшим героем нескольких последних дней. Пытка ожиданием стала невыносимой, когда из задней двери в президиум прошли несколько человек, одним из которых и был долгожданный Александр Бежецкий, великий князь Саксен-Хильдбургхаузенский в блестящем парадном мундире Корпуса, встреченный всплеском шума и вспышками блицев.

Недоумение собравшихся представителей второй древнейшей профессии вызвало то, что чинно рассаживались за приготовленный стол с микрофонами только руководители студии “Радио-Петрополь”, Бежецкий же, несмотря на свой почти королевский титул, скромно стоял в сторонке. На неслышное в шуме предложение председательствующего директора студии господина Сарановича присесть он ответил отрицательным кивком и подошел к микрофону, укрепленному на штанге, выжидающе заложив руки за спину и слегка покачиваясь с пятки на носок.

Когда в студии установилась относительная тишина, ротмистр (или великий князь – как кому будет угодно) жестом пресек попытки репортеров задать какие-то вопросы и, прокашлявшись, начал:

– Вначале я хочу поприветствовать собравшихся здесь господ и, конечно, дам. – Полупоклон в сторону занявшей одно из лучших мест в переднем ряду репортерши “Дамского чтения” Полины Крестовоздвиженской с подругами из других рассчитанных на внимание слабого пола изданий. Когда шум, поднявшийся в зале, несколько утих, Бежецкий продолжил: – Мне не хочется развеивать ваши ожидания, но я, Александр Павлович Бежецкий, должен официально заявить, что по зрелому размышлению решил, что ноша правителя государства слишком тяжела для моих плеч, поэтому…

На этот раз гвалт поднялся такой, что последних слов говорившего невозможно было расслышать. Журналисты из задних рядов напирали на передних, беспрестанно щелкали вспышки блицев, а сыпавшиеся со всех сторон вопросы слились в многоголосый гул. Только через несколько минут неимоверными объединенными усилиями руководства студии и нескольких полицейских, призванных охранять спокойствие, удалось установить какое-то подобие порядка, однако полной тишины добиться не удалось. Перекрикивая особенно настырных писак, Бежецкий продолжил:

– Поэтому я намерен отречься от престола великого княжества Саксен-Хильдбургхаузенского в пользу своего не родившегося еще наследника. Моя супруга Елена Георгиевна Бежецкая, урожденная графиня Ландсберг фон Клейхгоф, отныне становится регентшей со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Я же, оставаясь целиком и полностью преданным Православной Вере, Государю и Отечеству Российскому, собираюсь подать его величеству прошение о соизволении оставить пост сотрудника Дворцовой Службы и вернуться в ряды Корпуса. Ради этого заявления я и собрал вас сегодня, господа. Прошу прощения, если кто-то разочарован краткостью моего выступления. Честь имею!

Бежецкий кивнул всем присутствующим, четко повернулся и сошел с возвышения.

Репортеры, видавшие в своей жизни многое, молчали, как будто пораженные громом. В гробовой тишине, прерываемой только гудением трансформаторов телевизионных камер, в которой, казалось, можно было бы услышать звук упавшей иголки, ротмистр пересек зал и направился к дверям. Однако покинуть его ему было не суждено…

Дверь студии распахнулась, и на пороге возник всклокоченный лысоватый субъект с дико блуждающими глазами, в замызганном бесформенном одеянии, представляющем нечто среднее между маскировочным плащом и античной хламидой. Увидев идущего прямо на него Бежецкого, странный тип, в котором внимательный человек непременно узнал бы изрядно осунувшегося Илью Евдокимовича Колосова, с нечленораздельным воплем выхватил из недр своей невообразимой туники огромный пистолет-пулемет и под визг ошалевших от ужаса дам-журналисток открыл огонь. Выпущенные практически в упор крупнокалиберные пули опрокинули ротмистра навзничь…

26

– Встречаются два еврея. “Слушай-таки сюда, Абрам! Я вчера так смеялся! Я вчера так смеялся! Я шел вечером мимо твоего дома, у тебя были окна не завешены, и я видел, как ты, совсем голый, бегал за своей Цилей. Я так смеялся! Ты не поверишь, Абрам!” – “Ты хочешь посмеяться еще больше, Хаим?” – “Ну?” – “Так это был не я”.

Владимир заходится диким хохотом, откидываясь на койке так, что голова ударяется о стену.

– Разве не смешно, господа? Хотите еще анекдотец…

Господа молчат и не смеются… Да и кому смеяться над анекдотами штаб-ротмистра, если он в комнате совершенно один?

Однако вечер анекдотов продолжается:

“Каждое утро к газетному киоску подходит старый еврей, берет свежую газету, смотрит на первую страницу и кладет газету обратно. И так изо дня в день. Наконец киоскер не выдерживает и спрашивает: “Почему это вы каждый день смотрите газету, не покупаете, а кладете обратно?…”

Если бы не неиссякаемый запас анекдотов, побасенок, песен, в конце концов Владимир давно бы уже сошел с ума. Впрочем, до этого осталось совсем немного: он как раз поймал себя на том, что киоскер спрашивает старого еврея о газете уже не один десяток раз подряд, а тот почему-то не отвечает. Может, его тоже нет?

Сколько времени он находится здесь, сначала в роскошной палате, ничем не стесненный, потом – в запертой, а под конец – в этом постоянно освещенном глухом кубе пять на пять шагов, Бекбулатов не знал. Сначала, после того как очухался от послеоперационного наркоза, ему было не до подсчета дней: на смену обычным временам суток пришли периоды сводящей с ума боли, чередующиеся блаженным забытьем после спасительного укола. Мало-помалу боль иссякла, уколы – тоже…

Владимир зажил как настоящий сибарит, благо добродушный лысоватый доктор уверил, что в Петербурге все в курсе и скоро лучший друг и начальник Александр Павлович Бежецкий его отсюда заберет самолично.

– А что вы хотели, батенька? Недолечившись, сбежали из больницы, занимались черт-те знает чем и где, ребра свои переломанные не берегли совсем…

Доигрались, дорогой мой, до абсцесса! Еще чуть-чуть – и финита ля комедиа! Спасибо, патрульные подобрали вас и доставили к нам…

“А-а, патруль, это, видимо, те трое на трассе… Еще бы не подобрали! Сначала чуть в могилу не вогнали… Спасители х…!”

Мысли как-то не складывались, путались постоянно, цеплялись одна за другую, рвались… Обрывки одних воспоминаний наползали на другие, тут же перебивались третьими… С любезным доктором спорить совершенно не хотелось, хотелось во всем соглашаться, доверять ему как лучшему другу, как Саше… Больше всего беспокоило чувство, что он что-то забыл, причем что-то такое, что просто необходимо вспомнить, иначе… Что иначе? Почему? Непонятно…

Воля, общение с симпатичными и безотказными сестрами милосердия, прогулки на природе – все прекратилось как-то само собой. Почему его перевели вдруг на “стойловое содержание”, Владимир так и не понял.

Палата резко уменьшилась в размере, на окнах, чуть ли не постоянно зашторенных, появилась частая решетка между стеклами, посещения “сестричек” прекратились. Однако на смену им пришли наконец настоящие воспоминания. Причем сразу большими фрагментами, связные и четкие.

Владимир Довлатович Бекбулатов, менеджер среднего звена совместного британо-российского предприятия “Альбакор” со штаб-квартирой в Нефтеюганске (черт, никогда не слыхал, где это?) проходит курс реабилитационного лечения после автомобильной аварии… Нефть, нефть и еще раз нефть. Контракты, фьючерсы, дивиденды, дисконты, откаты, стрелки… Лица коллег, сонные и туповатые, по-пацански стриженные затылки, косухи, мерсы и “тойоты”… При чем же здесь какой-го странный штаб-ротмистр? Кто такие Чебрйков, Расхвалов, Князь… Ну, Князь – это как раз понятно, погоняло чье-то блатное. Только вот чье именно…

Бежецкий… Не говорит почти ни о чем… Только чувство какое-то теплое. Почему-то ассоциируется со словом “друг”, хотя друзей с такой фамилией, это совершенно точно, у него никогда не было. Может быть, в детском саду… Или в гимназии… Почему в гимназии? Гимназия – это что-то дореволюционное… Толстой, Тургенев, Горький, “Детство Темы”… Наверное, лучше подходит школа. А почему “школа”? Резкая боль в голове, круги перед глазами. Спать, спать…

* * *

Рухнуло все в одночасье, когда Бекбулатов, как-то раз тупо разглядывая кусочек радующего глаз пестротой красок пейзажа, сквозь прутья решетки (штора была отодвинута потому, что в палате меняли постельное белье, а в полумраке у массивного сложения горничных работа не спорилась) увидел прогуливающегося по лужайке перед домом донельзя знакомого человека. Увидел и сразу узнал, даже со спины. Узнал, хотя совершенно не помнил ни лица, ни имени… Просто ДРУГ, просто Бе…

А человек тем временем повернулся, как бы специально позируя, анфас, и…

– Бежецкий! Саша! – Штаб-ротмистр, да, конечно, штаб-ротмистр, какой там менеджер, какая еще нефть, ринулся к окну и замолотил по глухо отдававшемуся под кулаками толстому стеклу, – Саша-а-а!!!

Черт, не слышит, где тут форточка?

В голове, застилая багровой пеленой глаза, нарастала боль, неторопливым зазубренным штопором ввинчиваясь в темя…

Табурет, он же тяжелый, поможет! Так его, в стекло. Черт, не берет! А так? Нет, все бесполезно. Отстаньте от меня, гады! Там Саша! Там же Бежецкий! Он приехал за мной! Отпустите!

Комариный укус в плечо, стиснутое не по-женски сильными пальцами…

– Саша-а-а-а!!!

Куда все поплыло? Где Саша? Почему вы меня держите? Какое вы имеете право? Я дворя…

* * *

И вот теперь эта конура. Пять шагов на пять. Пять в длину, пять в ширину. Неполных восемь по диагонали. Квадрат, как говорится, гипотенузы… Койка, привинченная к полу, намертво вделанный в стену столик, дыра в полу с кнопкой для спуска воды, запирающаяся снаружи дверь с лючком, через который подают пищу и забирают посуду, как и все здесь обитая чем-то мягким и толстым типа войлока. И постоянный мягкий, но невыносимо назойливый свет. Мертвенно белый, как и все здесь, льющийся, кажется, отовсюду, не дающий никакой тени. Из-за него кажется, что конура эта – то огромное помещение без стен, то спичечный коробок, давящий на темя, не дающий дышать…

Главное – не свихнуться здесь, не потерять снова память, не стать послушной игрушкой в чьих-то руках, марионеткой, чьи нити дергает кто-то другой.

Владимир борется изо всех сил, если не за свободу тела, то за свободу духа. Не дать, не дать снова затянуть себя в капкан, не расслабляться!

После того как он попытался взять заложника: уборщика, пришедшего прочищать унитаз, удачно заткнутый разорванной на части простыней (бесполезно, сразу же откуда-то пустили слезоточивый газ и стало как-то не до выдвижения требований…), перевели в такую же каморку, но, во-первых, с огромным “очком”, которое даже собственной задницей не заткнешь, во-вторых, с постельным бельем, да и с большинством одежды пришлось распрощаться. На юридическом языке такое действие называется “попыткой с негодными средствами”.

Для интереса попытался имитировать попытку су-ицида, то есть банальнейшего самоубийства, но и тут пришлось попотеть. Представьте себе картину: привязать веревку, даже если ее удастся сплести из разорванных на части трусов, не за что; разбить голову при отсутствии твердых предметов – проблематично; утопиться, засунув голову в сортир, благо размер позволяет, – бр-р-р, моветон, господа! Ну остается еще метод индийских йогов: лечь в постель, сложить руки на груди и впасть в нирвану, постепенно перетекающую в вечный сон. Увы, из-за природной живости характера Бекбулатов не только не вылежал бы положенных двух-трех недель, но и пары часов. Проглотить собственный язык? Ни за что! Народ не простит! Тем более как тюремщики угадают, что он подобным образом имитирует попытку самоубийства?

Вскрыть себе вены при помощи мягких, то ли резиновых, то ли пластиковых плошек и такой же ложки, не стоило и пытаться, дальше продвинулось дело, когда он разобрал регулярно предоставляемую ему поначалу электробритву (естественно, низковольтную – от батарейки) и, шипя от боли, докопался-таки бешено вибрирующей сеткой до крови… Ссадина потом бол ела долго, только добавив злости на садистов, держащих его здесь, но даже не воспалилась: наверняка распыляют в камере какие-нибудь антисептики…

Взамен бритвы выдали пластиковый тюбик с мазью для выведения волос. Из чистой вредности Владимир сожрал полтюбика безвкусной, отдающей керосином дряни мерзопакостной окраски – больше душа не принимала, – надеясь на то, что химия сделает свое черное дело… Понос был ужасающий! Даже когда казалось, что стал уже совершенно пустым изнутри и легким, как воздушный шарик, слезть с параши было немыслимо. Оставалось только бессильно скрипеть зубами и надеяться на вентиляцию, не подводившую, правда, до этого момента. Ну уж задохнуться исторгаемыми самостоятельно миазмами было бы слишком!… Измывательство тюремщиков и на этот раз было беспредельным: вместо бригады спасателей, врывающихся в камеру, Бекбулатову сердобольно просунули через окошко в двери, торопливо закрытое сразу же после данной операции (видимо, надзиратель опрометчиво не надел противогаз), сразу три рулона туалетной бумаги с каким-то легкомысленным утенком на обертке… Зато теперь штаб-ротмистр постепенно обрастал густой черной (вырвал пару волосков для экспертизы) и неожиданно курчавой бородой, так как средств для выведения растительности на лице более не предлагалось.

Труднее всего было с отсутствием времени. Вернее, самого времени-то было хоть отбавляй – отсутствовало только его течение. Смены дня и ночи не было, день у князя теперь начинался тогда, когда он просыпался, заканчиваясь, едва он “смеживал вежды”. Хоть как-то отмечать периоды между бодрствованием и сном “по-тюремному” не удалось. Ворсистый материал, покрывавший стены и пол, легко поддавался нажиму черенка ложки, выбранной в качестве инструмента хронометрирования, но так же легко потревоженные волокна возвращались на свое место, не оставляя никакого следа. Выщипать отметину пальцами и ногтями не удавалось из-за поистине стальной прочности ворса. На нем, кстати, не оставляли следы и все перепробованные Владимиром загрязнения, начиная от разного вида образцов пищи, кончая… хмм, некоторыми другими образцами. Зловредная паста для бритья, так подкузьмившая Бекбулатова, тоже не оказала на загадочный “войлок” никакого воздействия. Штаб-ротмистр засыпал, мечтая о паяльной лампе, бутыли с плавиковой кислотой или на худой конец толовой шашке с запалом, которые исправно попадали к нему в руки во сне, но, увы, таяли без следа с пробуждением…

Чтобы не потерять физической формы (слава Всевышнему, бок все-таки залечили на совесть!), Владимир начинал “день” с разминки, заключавшейся в методичном оббивании кулаков и ступней о мягкие стены и дверь, сотни-другой приседаний и не меньшего числа отжиманий. Бег на месте Бекбулатову никогда не нравился, но разбежаться на пяти шагах было некуда. Руки тосковали по гирям и эспандеру, не говоря о тренажере – “качалке”, но об этом оставалось только мечтать по причине отсутствия как первого, так и второго, не говоря уже о третьем.

Затем, удобно устроившись на “кровати”, Владимир, подобно степному акыну, заводил нескончаемую пластинку культурной программы: анекдоты чередовались со стихами, попсовые шлягеры – с таблицей умножения, неприличные частушки – с детскими считалочками… Втайне штаб-ротмистр лелеял сладкую мысль о том, что терпение у тюремщиков наконец закончится (а в том, что его слушают и внимательно наблюдают, он не сомневался ни минуты) и сюда ворвется десяток-другой головорезов, может быть, во главе с ненавистным докторишкой… Предвкушение молодецкой забавы туманило глаза, сами собой вырисовывались сладострастные подробности…

Сколько же времени уже длится пребывание в этом “чистилище” (или это уже ад?) и когда закончится? Неужели впереди вечность?…

“В тюремной камере оказались вместе русский и еврей. Один ходит из угла в угол, а другой (это был как раз еврей) сидит в задумчивости. Русский к нему обращается: “Послушай! У вас там был Эйнштейн, придумал какую-то теорию относительности. Вот ты еврей, умный, объясни, что это за теория за такая?” – “Как тебе объяснить? Вот ты сейчас ходишь… Но ты же все равно сидишь!”

Бекбулатов снова хохочет до слез.

– Вы слышали, господа, как тонко: ходишь, но все равно сидишь! Смейтесь же, смейтесь, господа!…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю