Текст книги "Маски и лица (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Кабинет тонул в сизых сумерках. За окном, над крышами Москвы, таял бледный мартовский день, оставляя после себя лишь холодное пепельное сияние. Иван Павлович не зажигал свет. Ему было легче думать в этой полутьме, где очертания знакомых вещей – массивного сейфа, книжных шкафов, гипсового бюста Гиппократа – теряли четкость, становились просто тенями.

На столе перед ним, резко белея в сумраке, лежали два конверта.

Первый – отчет из патологоанатомического отделения Хирургического госпиталя.

Иван Павлович развернул лист, и знакомый убористый почерк профессора Воронцова пополз перед глазами, как строчки эпитафии.

«…легкие резко увеличены, тестоватой консистенции, при разрезе – обильное выделение пенистой, кровянистой жидкости…»

Иван Палыч нахмурился.

«…гистология показывает массивную десквамацию эпителия бронхов и альвеол, инфильтрацию лимфоцитами… Картина полностью соответствует наиболее вирулентной форме так называемого „испанского гриппа“…»

«Испанка». Слово, от которого кровь стыла в жилах. Уже здесь. Болезнь пришла. И будет убивать дальше. Лечения нет. Вакцины нет. Только карантин, маски и надежда, что пронесет.

Иван Павлович положил листок, ощущая тяжесть в пальцах, будто держал не бумагу, а свинцовую плиту. Потом потянулся ко второму конверту.

Он был иным. Плотная, хорошая бумага, казенный бланк. От ВЧК. Иван Палыч уже знал, что прочтет. Запрос об «Интернациональной санитарной комиссии» ушел неделю назад. Но нужно было все же убедиться на сто процентов.

Ответ был краток, как выстрел.

«…в реестрах Международного Комитета Красного Креста не значится… документы, предъявленные на станции Смоленск, являются качественной подделкой… оперативная разработка ведется…»

Внизу – размашистая подпись: «Дзержинский».

Иван Палыч откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. В голове, преодолевая усталость, начали сцепляться шестеренки, складываться части пазла.

Фальшивая комиссия. Немецкие склады под Гродно. «Южане» в вагоне. Стремительная болезнь. Качественные подделки мандатов.

Что это? Биологическая диверсия?

Похоже на то, что заразу привезли специально. Как оружие. Чтобы посеять хаос в тылу, добить ослабленную страну, сорвать переговоры, уничтожить надежду, которую давал пенициллин. Кто-то решил поиграть в богов, разливая смерть из пробирок.

Нужно предупредить причастных. Но чтобы идти к тому же Семашко или Дзержинскому, и тем более Ленину нужны доказательства. Слова того старого солдата – Федот Терентьевич Гусев, – к делу не пришьешь. Нужны факты.

Взгляд упал на фотографию в медной рамке на краю стола. Анна Львовна, снятая прошлым летом в Зарном. Она смеялась, запрокинув голову, и солнце запутывалось в ее волосах. Теперь под ее сердцем билась новая жизнь.

Их жизнь. В этом городе. В эту весну. Хотелось спокойствия и тишина, но покой нам только сниться…

Нужно решать эту проблему. Потому что если не решить, то беда может постучаться в дверь. А вероятнее вообще стучаться не будет. Просто ворвется и…

Он резко встал. В темноте нащупал выключатель. Резкий свет электрической лампы ударил в глаза. Осветил стол, два этих роковых документа, карту Москвы, испещренную красными пометками – предполагаемые места для изоляторов.

Иван Павлович принялся ходить из угла в угол.

Что там говорил Федот Терентьевич? «Конвой… Перемещали… один важный груз… Из бывших немецких складов, что под Гродно остались… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли».

Лаборатория…

Понятно, что маскировали враги все под «Интернациональную санитарную комиссию» от Красного Креста.

Иван Палыч подошёл к карте, висевшей на стене. Палец лег на Москву, скользнул на запад. Смоленск… Далее… Гродно. Пограничная зона. Война с поляками тлела там, как недотушенный костёр. Хаос. Идеальные условия для того, чтобы протащить через линию фронта что угодно – хоть ящики с золотом, хоть ампулы со смертью.

Он подумал о ящиках «с надписями». О «врачах в штатском, с военной выправкой». О кожаных чемоданчиках, из которых делали уколы, а потом стали бояться. Лаборатория на колёсах. Передвижная фабрика заразы. Или… её хранилище.

Официального следа нет. Дзержинский подтвердил: организация-призрак. Значит, искать надо не по бумагам, а по земле. По слухам. По страху, который такая команда неизбежно оставляет за собой. По обрывкам разговоров на полустанках, по шепоту в госпиталях прифронтовой полосы, по внезапным вспышкам болезни там, где их не должно быть.

Мысль созревала, тяжёлая, опасная, как неразорвавшийся снаряд.

Здесь, в кабинете, он строил оборону. Отдавал приказы о производстве хлорной извести, согласовывал развёртывание лазаретов в школах, читал отчёты, которые всё равно отставали от реальности на три дня. Он был диспетчером надвигающейся катастрофы.

А там, на западе, возможно, всё ещё тлеет её очаг. Тот самый «важный груз». Или люди, которые знали, куда его дели. Или следы, ведущие к тем, кто всё это заказал. К Далтону? К лже-французу? К призрачной комиссии? Или они не причем?

Он не сыщик. Он врач. Но он был, чёрт возьми, здесь, в этом времени, не для того, чтобы заполнять бумаги, пока чума подбирается к Москве.

Иван Палыч резко повернулся к столу. Налил в стакан воды из графина, выпил залпом. Вода была тёплой, безвкусной. Решение уже кристаллизовалось внутри, холодное и острое.

Надо ехать. Выяснить все самому. Составить карту движения этой заразы. И тогда… тогда картина будет ясной. А еще есть шанс найти противоядие. Ведь не мог же противник везти заразу, не обезопасившись сам?

Инспекционная поездка. Вот повод и прикрытие. Проверка санитарного состояния прифронтовых госпиталей, оценка угрозы проникновения эпидемии с запада, координация с местными здравотделами. Всё по делу. Всё в рамках его диктаторских полномочий по борьбе с «испанкой».

И попутно… попутно он будет задавать вопросы. О странных санитарных поездах. О необычных «медиках». О ящиках со странными надписями, которые могли видеть железнодорожники или крестьяне. Он поедет по тому же маршруту, что и тот роковой эшелон. От Смоленска – на запад.

Риск. Безумный риск. Бросить Москву, Аннушку (он сжал кулаки при этой мысли), фабрику на пике мобилизации. Но оставить эту нить нераспутанной – было риском большим. Пассивное ожидание удара здесь, в кабинете, стало для него невыносимым.

Он сел и начал быстро, почти лихорадочно, писать. Две записки.

Первая – Семашко. Сухой, официальный рапорт о необходимости срочной выездной инспекции в прифронтовую полосу с обоснованием эпидемиологической угрозы. Просьба об официальном мандате и выделении транспорта.

Вторая – Валдису Иванову в ЧК. Короткая и по существу: «Еду туда, откуда пришла хворь. По следам солдата Гусева. Нужна „крыша“ и человек, который умеет не только спрашивать, но и слушать. Если можешь – встречайся завтра утром. Важно.»

Он позвонил в канцелярию, вызвал дежурного курьера. Молодой парень, сонный, принял конверты, щёлкнув каблуками.

Когда дверь закрылась, Иван Палыч снова подошёл к окну. Небо на востоке начинало светлеть, из чёрного превращаясь в густо-синее. Наступало утро.

* * *

Перрон Казанского вокзала встретил их запахом дыма, дегтя и утренней прохлады. Паровоз, чудовищная чёрная туша, шипел паром, извергая из железного нутра клубы белого, едкого облака. Народу – тьма: красноармейцы с вещмешками, чиновники с потёртыми портфелями, беженцы с узлами – весь сгусток тревожной, военной России.

Валдис Иванов стоял у вагона, небрежно прислонившись к стене, но каждое движение его выдавало напряжение. Вместо привычного кожаного пиджака – поношенная солдатская шинель и простая фуражка без кокарды – одежда для командировки, не привлекающая лишних глаз.

Увидев Ивана Палыча с саквояжем, Валдис оттолкнулся от стены и быстрыми шагами пошёл навстречу.

– Иван Павлович, – он взял доктора за локоть, отвёл в сторону, подальше от потока людей. – Ты с ума сошёл⁈

– Угроза эпидемии с запада – не выдумка. Семашко одобрение дал, подписал мандат на инспекцию прифронтовых госпиталей, – спокойно ответил доктор.

– Понимаешь, на что ты лезешь? Это не московские бандиты, которых можно взять за жабры! Там – фронт. Там – поляки, банды, мародёры, свои шпионы и чужие! Ты, замнаркома, директор единственной в стране фабрики пенициллина, поедешь туда, где в любой кустарь может приставить к виску ствол! Искать что? Призраков?

– Понимаю твое беспокойство, Валдис. Но кто другой? Я поеду туда, где всё началось, – голос Ивана Палыча стал тише, но твёрже. – Солдат Гусев видел их. Говорил с ними. Они выгрузили «груз» под Смоленском. Значит, след ещё тёплый. Здесь, в Москве, я могу только ждать следующего удара. Там – могу его опередить. Так надо, Валдис. Это единственная возможность не дать болезни распространиться. То знает, может где-то есть еще одна такая лаборатория?

– Какая еще лаборатория?

– Потом расскажу.

Валдис замер на секунду, изучая его лицо. Потом выдохнул, и напряжение в его плечах слегка спало, сменившись на мрачную, привычную деловитость.

– Чёрт с тобой, – пробормотал он, отпуская локоть. – Я доложил шефу по твоей командировке. Он скривился, сказал с тобой ехать. В случае чего – прикрывать. – Иванов достал из кармана шинели два билета, сунул один в руку Ивану Палычу. – Вот. Купе. Я еду с тобой.

Уголок губ доктора дрогнул в подобии улыбки.

– Только смотри, – Валдис погрози пальцем. – На рожон не лезь. Стрелять, если что, буду я.

– Понял, товарищ чекист, – кивнул Иван Палыч.

– Тогда пошли. Поезд тронется через пять минут.

* * *

Они протиснулись в вагон, мимо шумящих пассажиров третьего класса, прошли по коридору. Купе было тесным, с двумя полками, заляпанным окошком и скрипучей дверью.

Валдис швырнул свой вещмешок на верхнюю полку, снял шинель.

– Пристреляться к роли успеем в дороге, – сказал он, садясь у окна и доставая пачку «Звезды». – А сейчас рассказывай, что за лаборатория? И куда едем? Кого ищем? Конкретно.

Иван Палыч опустил саквояж на нижнюю полку, сел напротив. За окном поплыли назад склады, домишки, заборы. С грохотом и лязгом колёс, с протяжным, тоскливым гудком паровоза, начиналась их дорога на запад – туда, где начиналась неизвестность.

– Едем в Смоленск, – начал доктор, глядя на мелькающие шпалы. – А там – посмотрим. Ищем любые следы той «санитарной комиссии». Допросы на станциях. Расспросы в местных ЧК и госпиталях. Может, кто-то из их «врачей» отстал от поезда. Или «груз» где-то спрятали… – Он повернулся к Валдису. – Солдат сказал – были какие-то ящики с надписями. Вроде из немецких складов. Если это было бактериологическое оружие… его не стали бы уничтожать. Скорее всего спрятали. Для следующей атаки.

Валдис закурил, выпустил струйку дыма в застоявшийся воздух купе.

– Значит, ищем склад. Или людей, которые его сторожат. – Он кивнул. – Логично. Дьявольски опасно, но логично. Ладно. Расскажи ещё раз про симптомы этой «испанки». А то мало ли… встретим по дороге кого… Надо знать, с кем имеем дело.

Иван Палыч откинулся на спинку сиденья и принялся вдохновенно читать лекцию.

* * *

Дверь купе скрипнула, отворившись прежде, чем кто-то успел в неё постучать. На пороге стоял человек.

Худой, жилистый, одет в потёртый, но чистый пиджак и такие же брюки. На носу – старомодные, в тонкой металлической оправе, очки. Из-под них на мир смотрели маленькие, необычайно подвижные и хитрые глаза. Усы – аккуратные, стрелкой. Над левой бровью – шрам, тонкая белая ниточка, будто от удара лезвием или осколком. Выглядел он лет на сорок, но энергия от него исходила такая, будто внутри работал вечный двигатель.

– Доброго здравия, граждане! – голос у него был приятным, немного сипловатым, с лёгкой театральной выучкой. Мужчина снял картуз. – Простите великодушно за вторжение. Василий Семёныч Потапов, к вашим услугам. Не будет ли возможности присесть на минутку? Там, в общем вагоне, гражданка с младенцем на руках… место уступил. А тут, вижу, у вас просторно, да и народ, смотрю, интеллигентный, не буйный. Если соизволите.

Иван Палыч кивнул.

– Садитесь, – сказал Валдис, указывая на свободное место рядом с доктором. – Мы не против.

– Благодарствую! – Потапов ловко юркнул внутрь, притворил дверь и уселся, положив картуз на колени.

Потом, широко улыбнувшись, оглядел купе быстрым, всё замечающим взглядом: саквояж доктора, простую шинель Валдиса, их лица.

– Да-а, путь неблизкий. До Смоленска, чай? Или дальше?

– До Смоленска, – коротко бросил Валдис, делая вид, что смотрит в окно.

– О, город славный! – оживился попутчик. – История! Стены кремлёвские… Война, конечно, покорёжила всё, но дух-то остался! Я сам, между прочим, по части истории… ну, и по другим частям. – Он хихикнул, будто сделал тонкий намёк, и вдруг полез во внутренний карман пиджака. – Скучно в дороге, граждане. Погода холодная стоит. Я бы даже сказал зябко. Не соблаговолите ли разделить со мной скромную трапезу? Для знакомства, так сказать!

Он вытащил плоскую, потертую флягу из тёмного металла. Отвернул пробку – и в тесное купе тут же ударил резкий, сивушный запах самогона двойной перегонки.

– Отличный продукт! – с деланным восторгом заверил Потапов. – Самогон, да, но чистый, как слеза! У одного знакомого монопольщика приобрёл. Составите компанию?

Запах был настолько ядрёным, что у Ивана Палыча запершило в горле. Он покачал головой, поднял ладонь.

– Благодарю, нет. По служебной надобности еду. Нельзя.

Валдис даже не обернулся. Просто бросил в пространство:

– Не пью.

– О-о-ой! – Потапов сделал театрально-огорчённое лицо. – Да вы что, граждане! В такую даль – и на сухую? Да это же… это против законов гостеприимства! Ну, по глоточку, для сугреву! Погода-то не майская…

– Спасибо за предложение, но все же – нет. Прошу извинить, – повторил Иван Палыч.

Хитрые глазки Потапова забегали от одного пассажира к другому, оценивая, вычисляя. Уловил сталь в тоне доктора, ледяную неподвижность чекиста. Понял, что нажимать бесполезно и даже опасно.

– Ну, как знаете, как знаете… – Он с некоторой обидой закрутил пробку обратно и сунул флягу в карман. – Честь имею. Я, конечно, понимаю… служебный долг, дисциплина. Сам, бывало, при царском режиме в акцизной службе… – Он махнул рукой, словно отгоняя призрак прошлого. – Эх, жизнь! Ну, не пьёте – не надо. Может, тогда поговорим? Скучно же. Вы, я смотрю, люди занятные. – Он прищурился, изучая Ивана Палыча. – Вы, батенька, сильно на медика смахиваете. Я в лицах разбираюсь. А вы, товарищ, – он кивнул в сторону Валдиса, – уж простите за прямоту, сильно на чекиста. Хоть и в шинели рядовой. Осанка у вас… особая.

Валдис медленно повернул голову. Надо отдать должное его выдержки – виду он не подал. Просто взглянул на Потапова. Без угрозы. Просто прямой, тяжёлый, изучающий взгляд, под которым многие начинали ёрзать.

– Ошибаетесь, гражданин, – тихо сказал Валдис. – Я – инспектор Наркомпути. Проверяю состояние вагонов. А вот мой спутник – да, санитарный врач. Едем с ревизией.

– Инспектор… Наркомпути… – протянул Потапов, в его глазах мелькнул неподдельный, живой интерес, смешанный с осторожностью. – Ну, что ж… всяко бывает. А коли ревизия – значит, дело есть. Небось, насчёт этой новой хвори, что с запада идёт? Слухи ходят…

Иван Палыч и Валдис переглянулись. Миг, но Потапов этот взгляд уловил. Он притих, как охотничья собака, почуявшая дичь. Его подвижное лицо стало вдруг серьёзным, хитрость в глазах сменилась на деловую заинтересованность.

– Слухи ходят? – повторил Иван Палыч.

Тот облизал губы, наклонился вперёд, понизив голос до конфиденциального шёпота.

– Да разные, батенька… Вы разве газет не читаете? Да не только в газетах.

– И что же именно говорят? Что там за слухи?

– Слухи? – переспросил он, разводя руками и наигранно хохотнув. – Ох, товарищ… инспектор. Да какие нынче слухи не ходят! То поляки идут, то чума, то ещё какая напасть. Народ напуганный, языки чешут без умолку.

– И все-таки, мы настаиваем.

– Слышал, конечно, краем уха. Говорят, болезнь страшная, человека за сутки в могилу. Что с лёгкими что-то… синеют все. Но кто ж их знает, правда это или бабьи сказки! Я сам не видел, слава Богу. И знакомые мои – люди здоровые, не из хилых. Так что толком-то мне ничего и не известно.

Он отмахнулся, будто сгоняя надоедливую муху. Жест был слишком нервным для такого пустякового вопроса. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, теперь избегали прямого взгляда Валдиса, скользя по стене, по потолку купе.

– В деревнях, может, что говорят? – не отступал Валдис, не меняя тона, но делая ударение на слове. – Небось, болтают про странные случаи? Не в городах, а в глубинке, где каждую избушку на виду.

– В деревнях? – Потапов резко кашлянул в кулак, будто поперхнувшись воздухом. – Там… там своё горе. Голод, разруха, свои хвори. Кто их разберёт, отчего помер – от тифа, от голодухи или от этой самой новомодной… – Он махнул рукой, замолчав. Потом добавил, уже совсем тихо, почти шёпотом, но так, чтобы было слышно: – Нет, товарищ инспектор. Не слыхал я ничего такого, чтобы выделялось. Всё как обычно. Болеют, мрут. Война ведь.

В его голосе прозвучала странная, плохо сыгранная нота фатализма. Она не сочеталась с его прежней суетливой живостью. Он вдруг стал очень тихим и очень внимательным, как зверёк, учуявший не запах дичи, а запах стали и пороха.

Валдис не стал настаивать.

– Жаль, – произнёс он, снова поворачиваясь к окну, будто теряя интерес. – Информация сейчас – дороже хлеба. А кто её знает… тому и почёт, и уважение.

* * *

Вечер спустился над бегущей за окном Россией плотной, сизой пеленой. За редкими огоньками станций и одиноких хуторов уже не было видно земли – только чёрная бездна, разрываемая ритмичным, гипнотизирующим стуком колёс.

– Ох, и скукотища же в дороге, граждане, – вздохнул Потапов, похаживая по тесному купе. Его энергия, казалось, заряжалась от движения поезда. – Сидишь, как сыч, в четырёх стенах. Не пора ли подкрепиться? Говорят, в этом составе вагон-ресторан есть. Не княжеский, конечно, но щи да каша, поди, найдутся. Не соблаговолите?

Иван Палыч переглянулся с Валдисом. Есть и вправду хотелось. А сидеть втроём в нагнетающей тишине с этим болтливым, неотвязным попутчиком – напрягало нервы сильнее любой работы.

– Пожалуй, – кивнул доктор, поднимаясь.

– Вот и отлично! – оживился Потапов. – Я проведу, я знаю, где он. В прошлый раз ехал – запомнил.

Они вышли в коридор, покачивающийся в такт ходу поезда. Освещение было тусклым, желтоватым, отбрасывающим длинные, пляшущие тени. Потапов, картинно поправляя очки, засеменил вперёд, указывая путь.

Валдис на мгновение задержал Ивана Палыча, пропуская того вперёд. И когда доктор поравнялся с ним, чекист наклонился, будто поправляя портянку. Шепнул:

– Будь настороже с ним.

Иван Палыч едва заметно кивнул.

Потапов, между тем, обернулся в конце коридора, придерживая дверь в следующий вагон с преувеличенной вежливостью.

– Прошу, господа добрые, не стесняйтесь! – пропел он, и его глаза в тусклом свете блеснули каким-то странным, ликующим огоньком.

– После вас, – сухо сказал Валдис, делая жест, будто пропускает Потапова вперёд из чистой учтивости.

– Ох, какая церемонность! – снова захихикал Василий Семёныч и шагнул в проём.

В этот миг Валдис, проходя следом, как бы случайно, не рассчитав шага в качке, слегка задел его плечом. Движение было естественным, почти незаметным. Край пиджака Потапова отогнулся.

И этого мгновения хватило.

Цепкий взгляд Ивана Павловича

Упал на то, что было скрыто под тканью пиджака, у левого бока. Не фляга. Не свёрток.

Короткий, матово-чёрный, с удобной рукоятью – револьвер системы «Наган» или что-то очень на него похожее, в самодельной, но добротной кобуре, притороченной к ремню.

Глава 9

Смоленск встретил их гулом паровозов и взбудораженной, прифронтовой суетой. На перроне толпились военные, беженцы с узлами, и всё это месиво гудело, кричало и двигалось в разном ритме, что, впрочем, только играло приехавшим на руку.

Потапов выпрыгнул из вагона первым, обернулся с сияющей улыбкой.

– Ну вот и прибыли, граждане! Куда теперь? Может, вместе? Я тут немного ориентируюсь, могу в гостинице местечко хорошее посоветовать, недорого…

Валдис, спускавшийся следом с вещмешком, вдруг охнул, схватился за живот и скривился в мучительной гримасе.

– Тьфу ты… простите, гражданин. Что-то скрутило… Ух-х! Кажись, в дороге отравился чем-то. Не прошел даром вагон-ресторан, – он бросил на Потапова укоризненный взгляд. – Иван Павлович, выручай, живот крутит… До ближайшего отхожего места бы добрести.

Иван Палыч мгновенно сориентировался, подхватил «страдающего» под руку.

– Конечно, конечно. Василий Семёныч, спасибо за компанию, но мы вас больше задерживать не смеем. Вам – по своим делам, нам – по служебным.

– Да я могу подождать! – настаивал Потапов, явно занервничав. – Или проводить… Тут как раз недалеко…

– Не надо, – отрезал Валдис, сдавленно прошипев. – При всём народе… неудобно. Проходите. Я надолго. Отвлекать никого не хочу.

– Да я же…

– Идите! Кто знает, может и живот вовсе. А какая-нибудь… «испанка»!

Он сделал такой исступлённый, болезненный жест рукой, что Потапов инстинктивно отшатнулся. Воспользовавшись этим, Иван Палыч, почти волоком, повёл своего «больного» товарища прочь, в сторону кирпичного здания вокзальных служб, мимо цистерн с водой и груд ржавого металлолома.

Они скрылись за углом. Валдис мгновенно выпрямился, гримаса боли исчезла с его лица, сменившись холодной сосредоточенностью. Он резко выглянул из-за угла.

Потапов стоял на прежнем месте, но уже не смотрел им вслед. Он что-то жевал (семечки? сухарик?), а его взгляд методично, сектор за сектором, прочёсывал толпу на перроне.

– Идём, – тихо сказал Валдис, оттягивая Ивана Палыча вглубь запутанного лабиринта привокзальных построек. – Быстро, но не бегом. Не привлекать внимания.

Через пять минут они были уже на пыльной, разбитой улице, вдали от вокзального гомона. Остановились у забора, за которым паслась тощая корова.

– «Хвост», – отдышавшись, произнёс Валдис.

– Думаете, это был именно «хвост»?

– Не сомневаюсь. Мастеровитый. Болтун, пьянчуга – отличная легенда. Никто такого всерьёз не примет. А он всё слышит, всё видит, примечает. И оружие при себе носит. Да и имя думаю не настоящее.

– А кто же его послал?

– Пока не знаю. Конечно можно было бы его прижать в тамбуре, допрос так сказать устроить, с пристрастием… Но большая вероятность, что он не в курсе всех дел. Наверняка какой-то наемник. Сунули сотню в руку, велели приглядеть за нами. А потом доложить нужным людям. Вот и все.

– Кому доложить?

Видимо тем самым, кого мы ищем. «Комиссии». Они могли быть предупреждены о московской проверке. Подсадить к нам своего человека в поезд – логично.

– Что будем делать?

– Менять планы, – Валдис достал папиросу, но не закурил, просто покрутил её в пальцах. – Гостиницу, которую я присмотрел, – отметаем. Пойдём в горздрав, представимся. Потребуем для инспекции разместить нас прямо при госпитале, в казённом доме. Там охрана, свой режим. Будем вести себя как высокое начальство с проверкой – открыто, официально. Это с одной стороны ограничит нашу свободу, но с другой – даст защиту. «Хвосту» будет труднее к нам подобраться в такой обстановке.

Он посмотрел на Ивана Палыча.

– Главное – понимать: если был один «хвост», могут быть и другие. Не такие сговорчивые.

Иван Павлович кивнул, сжимая ручку саквояжа. Ощущение было странным: они приехали расследовать тайну, а оказались сами в центре чужой слежки. Москва с её кабинетными интригами казалась теперь тихим, безопасным местом.

– Ладно, – он глубоко вдохнул пыльный, прогретый солнцем воздух Смоленска. – Значит, начинаем с официального визита. А что насчёт… настоящей цели?

Валдис хитро прищурился.

– Об этом мы будем спрашивать не в кабинетах, а в курилках. Не у начальников, а у санитарок, кочегаров. У простого народа одним словом. Но очень, очень осторожно. Потому что если Потапов был их ушами, то где-то рядом обязательно ходят их руки. Идём. Война на два фронта начинается. С эпидемией – и с теми, кто её принёс.

* * *

Работа закипела на следующий же день.

Городской госпиталь высоких гостей ждал – всюду пахло свежей краской, а наволочки были такими белыми, что слепили глаза. Подготовились. Даже главный вход перекрыли – видимо чтобы кто попало не пачкал коврик у входа, расстеленный по всей видимости для дорогих гостей. Пришлось обходить.

Иван Павлович и Валдис уже почти вышли к кирпичному корпусу, как путь им преградило необычное зрелище.

Из двери, над которой висела кривая табличка «Патологоанатомическое отделение», вышли два санитара. Выкатили на самодельной деревянной тележке здоровенный, обитый жестью чан. Пар валил столбом, а запах бил в нос едкой, ядрёной волной хлорной извести.

Санитары были похожи как две капли воды – оба богатырского сложения, с лицами, которые, казалось, были вырублены топором из дуба. Только у одного, что постарше, в рыжей щетине уже серебрилась седина, а у другого, помоложе, переносица была кривой, будто её ломали и собирали обратно. Они двигались в идеальном, молчаливом согласии, даже не глядя друг на друга, будто были частями одного механизма.

И тут тележка наехала колесом на камень. Чан грохнул, подпрыгнул, и из-под крышки хлестнул фонтан кипящей белой жидкости. Младший санитар, не моргнув глазом, ловко отпрыгнул. Старший лишь хмыкнул:

– Ну, Егор, опять везешь как пьяный смотритель.

– Сам везешь, Федь, – буркнул Егор, поправляя чач на тележке. – У тебя всегда камень под левым колесом вырастает, я замечал.

В этот момент их пути пересеклись с путями двух интеллигентного вида дам – медсестры и санитарки, – несущих стерилизатор с кипящими бинтами. Женщины, увлёкшись разговором, не обратили внимания на тележку.

– Осторожно! – басовито рявкнул Федор.

– Смотреть надо! – процедил второй. – Здесь проход, а не бульвар.

Медсестры обложили их достаточно красноречиво и затейливо. И пошли дальше.

– Бабы! – фыркнул один громила.

– Дуры, – согласился второй.

И покатили дальше.

Главный врач, Агафон Игнатьевич Вершинин, встретил дорогих гостей уже входа, нервно переминаясь с ноги на ногу. Был он человеком лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами, но сейчас эти глаза бегали от Ивана Павловича к Валдису и обратно, как у школьника, вызванного к директору. Руки главврача заметно дрожали.

– Товарищ Петров, этсамое! Товарищ… – он взглянул на мандат Валдиса, – … инспектор! Добро пожаловать в Смоленск, этсамое. Честь имею представиться – Вершинин, Агафон Игнатьевич, главный врач госпиталя. Проходите.

Прошли в больницу, поднялись на второй этаж, в кабинет главврача.

– Прошу… располагайтесь, этсамое.

Он сделал широкий, несколько суетливый жест к креслам, но сам остался стоять, будто не решаясь сесть без разрешения. Его взгляд то и дело возвращался к аккуратной папке в руках Ивана Павловича – он явно видел в ней разгромный акт проверки.

– Спасибо, Агафон Игнатьевич, – Иван Павлович сел, положив папку на колени. – Не беспокойтесь, мы не для формальностей. Ситуация в стране требует самого тесного взаимодействия.

– Конечно, конечно! – Вершинин поспешно кивнул, наконец опускаясь в своё кресло. Он поправил пенсне, которое от волнения съехало на кончик носа. – Мы делаем всё возможное. Оборудование, разумеется, устаревшее, медикаментов, этсамое, катастрофически не хватает, штат укомплектован на две трети… но моральный дух персонала высокий! – Он выпалил это почти как лозунг, глядя на Ивана Павловича с немым вопросом: «Достаточно ли?»

Валдис, стоявший у окна и безучастно смотревший во двор, слегка кашлянул. Вершинин вздрогнул, как от выстрела.

– Агафон Игнатьевич, – начал Иван Павлович мягко, но твёрдо, – мы здесь не для того, чтобы искать недостатки. Мы здесь потому, что через ваш госпиталь, как через ключевой узел, проходит поток раненых и больных с западного направления. И нас интересует не только текущая работа, но и… необычные случаи. Особые перевозки. Всё, что выходило за рамки обычного госпитального графика.

Лицо Вершинина побледнело. Он, очевидно, воспринял эти слова не как поиск информации, а как намёк на какие-то вопиющие нарушения, которые уже известны в Москве.

– Товарищ Петров, Иван Павлович… уверяю вас… – он проглотил комок в горле, – все санитарные нормы мы стараемся соблюдать! Да, этсамое, были случаи… были привозные больные с неясной этимологией, несколько случаев пневмонии с крайне быстрым течением… но мы немедленно, этсамое, изолировали, докладывали в горздрав… Никаких утаек!

Иван Павлович понял: врач встревожен не расследованием, а страхом за свою репутацию и госпиталь. Он решил сменить тактику.

– Агафон Игнатьевич, – он отложил папку в сторону, и его лицо стало почти дружеским, – я сам врач. Я знаю, что значит работать в таких условиях. Я не проверяющий из наркомфина. Я – ваш коллега. И мне нужна ваша помощь не как отчётность, а как экспертное мнение. Вы ведь здесь, на земле. Вы видите то, что не видно из Москвы.

Вершинин замер. Страх в его глазах начал медленно уступать место настороженному, но уже профессиональному интересу.

– Вы… о чём именно?

– О случаях, похожих на «испанку». О любых санитарных командах, прибывавших не по линии фронта, а… со стороны. О железнодорожных эшелонах, где могли перевозить не только раненых, но и… специальный медицинский груз. Возможно, под видом Красного Креста.

Вершинин задумался. Его пальцы нервно начали постукивать по столу. Страх перед проверкой отступил, уступив место другой тревоге – более глубокой, врачебной.

– Было… – наконец, тихо сказал он. – Недели две назад. Прибыл санитарный поезд, не наш, транзитный. Сопровождали его… странные люди. Не военные врачи. Говорили, этсамое, на ломаном русском, показывали какие-то бумаги с печатями. Выгрузили несколько носилок с больными… состояние было тяжёлое, цианоз, кровохарканье. Забрали, этсамое, их в отдельный барак, никого не подпускали. А потом… через день их не стало. Ни больных, ни тех врачей. Сказали – перевели в специализированный лазарет. Но какой лазарет? Я запросы посылал – следов нет.

Он посмотрел на Ивана Павловича.

– Я думал… думал, может, новая форма тифа, этсамое? Но симптоматика… она не укладывалась. И скорость… – Он покачал головой. – Они умерли все. За двое суток.

Иван Павлович и Валдис переглянулись. Вершинин только что подтвердил самое страшное.

– Агафон Игнатьевич, – сказал Иван Павлович, и в его голосе зазвучала твёрдая, почти командирская нота, – Насчет проверки вы не переживайте. Я уверен, вы ее пройдете. Мы будем рады, если вы поможете нам.

Вершинин выпрямился в кресле. В его глазах мелькнуло что-то давно забытое – решимость. Он кивнул.