Текст книги "Маски и лица (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Настя Николаева…

Весьма интересную информацию она дала. Но… откуда она сама это все знает – особенно в расположение улочек в Париже?

Настя, Настя…

Каштановые локоны, серо-зеленые глаза с поволокой, безупречная, поставленная речь. И этот французский. Не то чтобы доктор был полиглотом, но уровень – он чувствовал – был не «выучила по самоучителю». Этот живой, парижский, чуть снисходительный сленг, с которым она щебетала, поправляя «француза».

«Откуда? Из знатной семьи? Из бывших?» – лениво покрутилась мысль. Да, вполне. Дочерей дворян, купцов, промышленников раньше учили языкам и манерам. Революция смела их мир, но знания-то остались. Многие такие девушки теперь пробивались как могли: секретаршами, переводчицами, актрисами. Лаборанткой на фармфабрике – почему бы и нет? Работа чистая, перспективная. И обаяние, данное природой и воспитанием, помогало ей мгновенно вписываться в любой коллектив.

Но тогда – зачем ей было подходить и рассказывать про Анрио? Рисковать? Простая «бывшая» скорее бы молчала, боясь привлечь внимание. А Настя – не побоялась. Более того, сделала это легко, почти игриво, как будто разоблачать шпионов для нее – привычное дело.

А еще эти гости… Клетчатый добряк Далтон, сухой Лайвси, боксер Джерси и этот «парижанин», не знающий Парижа. Благотворительное общество? При нынешней блокаде и хаосе в Европе? Сомнительно. Очень. Скорее уж разведка или, что вероятнее, частный бизнес. Крупные фармацевтические фирмы, почуяв запах денег и будущего рынка, которые нес с собой пенициллин.

Хотят украсть технологию?

А что, если этот разговор Насти и гостей – не разоблачение, а… отвод глаз? Чтобы создать себе образ бдительной сотрудницы, отсекая подозрения от себя самой? Или, наоборот, она – наш агент? Внедренный ЧК? Отсюда и безупречный французский, и смелость, и… интерес Ленина? Владимир Ильич ведь специально о ней спросил, велел «относиться ровно». Мол, не тронь. Странная просьба. Тогда почему не предупредил напрямую? Не доверяет?

Сколько же вопросов!

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он должен был что-то сделать с информацией про фальшивых гостей. Позвонить Валдису? Но Блюмкин, который их сопровождал, и так из ЧК. Значит, они уже под колпаком? Или Блюмкин, с его сомнительным прошлым и связями с эсерами, мог быть в доле? Нет, паранойя. После провала мятежа левых эсеров и его личного «подвига» с Каплан, Яша, кажется, окончательно определился и рвался доказать лояльность. Вряд ли он рискнул бы вести двойную игру с иностранцами прямо под носом у Дзержинского.

«Значит, ЧК в курсе. Возможно, даже провоцируют. А я – просто зритель в этом спектакле. Или… одна из фигур на доске», – с горечью подумал Иван Павлович.

Как же он устал от этих игр. Его место – у микроскопа, у операционного стола, у ферментера. Не в этой паутине подозрений.

Он потянулся к телефону, чтобы все же набрать Иванова и просто поделиться своими соображениями по-дружески. Но в этот момент аппарат на столе резко и настойчиво зазвонил сам, разрывая тишину кабинета. Иван Павлович вздрогнул, отдернув руку, словно от огня.

Снял трубку.

– Да, слушаю.

– Иван Павлович? – голос секретарши Семашко звучал непривычно напряженно. – Николай Александрович просит вас срочно, немедленно прибыть к нему в кабинет. Это крайне важно. Безотлагательно.

– Что случилось? – спросил Иван Павлович, но в ответ услышал лишь короткое:

– Он вам все объяснит. Ждем вас.

Связь прервалась.

Иван Павлович медленно положил трубку. Все мысли о Насте, о французах, о фальшивых благотворителях разом улетучились, сменившись новой, более острой и тяжелой тревогой.

«Крайне важно. Безотлагательно». Чутье подсказывало – намечается что-то важное.

* * *

Кабинет наркома здравоохранения РСФСР. Москва. Конец марта 1919 года.

Кабинет Николая Александровича Семашко по-прежнему напоминал операционный штаб военного времени. Однако на стене вместо карты фронтов теперь висела схема распространения эпидемических заболеваний по губерниям, испещренная тревожными красными кружками.

«Что за болезнь?» – невольно отметил про себя Иван Павлович, косясь на карту. Информации по эпидемиям – по крайне мере таким крупным, – не приходило. Потом, приглядевшись, понял – это схема условного распространения, с учетом различных факторов, от розы ветров, до основных трактов и дорог, по которым идут наибольшие людские потоки.

Сам нарком, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей, не предложил чаю. Вместо этого молча протянул Ивану Павловичу несколько листов тонкой папиросной бумаги, исписанных убористым машинописным текстом.

– От наших, закордонных, – глухо произнес Семашко, откидываясь в кресле и снимая пенсне, чтобы потереть переносицу. – Читай, Иван Павлович. Читай и не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Иван Павлович развернул листы. Это была сводка, составленная из донесений агентуры в Европе и Америке. Сухой язык отчетов не мог скрыть нарисованной ими печальной картины.

«…Вторая волна заболевания, обозначаемого как „испанский грипп“ или „испанка“, характеризуется беспрецедентной вирулентностью. Если первая волна (весна-лето 1918) поражала в основном солдат в окопах, то нынешняя не щадит никого…»

Доктор пробежал глазами по строчкам, и знакомый, забытый было в суете заводских и госпитальных дел, ужас из его прошлой жизни начал медленно подниматься из глубин памяти.

«…Клиническая картина нетипична. Болезнь развивается стремительно. Здоровый человек умирает за 24–48 часов. Характерный цианоз (посинение) лица и конечностей из-за массового поражения легких и острой дыхательной недостаточности. Кровохарканье, пневмония, отек легких… Смертность среди заболевших в возрастной группе 20–40 лет достигает 10–20 %, что в десятки раз выше обычного гриппа…»

– Двадцать процентов… – тихо выдохнул Иван Павлович, переводя взгляд на Семашко. – Это же каждый пятый из заболевших молодых и здоровых. Словно чума…

– Хуже чумы, – мрачно согласился Семашко. – Чуму мы хоть как-то умеем локализовывать. А эта гадость, судя по всему, передается по воздуху, как простуда. В Барселоне за неделю вымерли целые кварталы. В Филадельфии за один только октябрь прошлого года – больше двенадцати тысяч трупов. Трупы складывали штабелями, не успевали хоронить. В Кейптауне трамваи ходят, полные мертвецов – вагоновожатые умирали на ходу.

Он ткнул пальцем в листок.

– Смотри дальше. Про Африку. Про Индию – это все из заграничных газет наша агентура достает. А это, сам понимаешь, цифры «причесанные». По факту наверняка все хуже. Там счет идет уже на миллионы. Миллионы, Иван Павлович! Мировая война отдыхает.

Иван Павлович продолжил чтение.

«…Эпидемиологи отмечают волнообразный характер. После некоторого спада зимой 1918–1919 гг. наблюдается новый, более мощный подъем. Причина неизвестна. Лечения не существует. Рекомендации властей: изоляция, ношение масок, запрет массовых собраний… Эффективность низкая…»

– Николай Александрович, – поднял голову Иван Павлович. – Эти данные… они точные?

– Достаточно точные, чтобы бить в набат, – Семашко встал и начал мерить кабинет нервными шагами. – Наши ребята работают не зря. Они передают вырезки из газет, отчеты местных органов здравоохранения, сводки военных врачей. Картина везде одинаковая: паника, коллапс медицины, горы трупов. И она движется сюда. Через Польшу, через Румынию, через Финляндию. Уже есть случаи в Петрограде. Единичные, но они есть. Мы это все конечно держим, не афишируем, чтобы панику не разводить. Но…

Он резко остановился перед Иваном Павловичем.

– Ты понимаешь, что будет, если эта волна накроет Москву? Петроград? Центральную Россию? У нас нет столько коек. Нет столько санитаров. Больницы превратятся в морги за неделю. А за ними рухнет все: транспорт, снабжение, управление. На фоне Гражданской войны это будет концом. Концом всего.

Семашко нахмурился, совсем тихо продолжил:

– И пенициллин, как ты понимаешь, бессилен против вируса! Он работает против бактерий, против вторичных инфекций, которые могут убить ослабленного гриппом. Но против самой «испанки» у нас нет оружия. Ни у нас, ни у них.

Он снова сел, обхватив голову руками.

– Ты можешь подумать, что я паникую раньше времени…

– Нет, я так не думаю, – покачал головой Иван Павлович. – Нам нужно готовиться уже сейчас.

– Это верно. Не допустить. Или хотя бы сдержать, пока не пройдет пик. Или пока не появится вакцина, на которую нет ни времени, ни ресурсов. Нам нужно то, что в военном уставе называется «укрепление тыла».

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю мобилизацию. Санитарную, – Семашко посмотрел на Ивана Павловича. – Сможешь наладить производство дезинфектантов? Нужно много. Хлорная известь, карболка, спирт. Нужны марлевые повязки. Их должны шить на всех текстильных фабриках. Нужны изоляторы. Мы должны заранее определить здания – школы, казармы, пустующие склады, – которые можно быстро переоборудовать под временные госпитали. Нужны инструкции для населения, которые нужно напечатать и разослать по всем волисполкомам. И нужен человек, который возглавит всю эту адскую работу.

Он многозначительно глянул на Ивана Павловича.

– Это должен быть не чиновник, а практик. Человек, который разбирается в вопросе. Человек, который умеет организовывать. И который уже доказал, что может создавать медицинские чудеса на пустом месте. Этот человек – ты, Иван Павлович.

В кабинете повисла тишина. Конечно же отказать не было никакой возможности.

– Хорошо, я создам комиссию, – тихо ответил Иван Павлович. – Чрезвычайную санитарно-эпидемиологическую комиссию при наркомздраве. «Чрезвычайку». Но только… Нужны полномочия, Николай Александрович. Диктаторские. Чтобы не согласовывать каждый ящик хлорки с двадцатью инстанциями.

Семашко рассмеялся.

– Диктаторские? Аполитично рассуждаешь! Раньше за такое могли… да и сейчас… Да шучу я! Конечно все понимаю. Будут тебе диктаторские! Я договорюсь с Владимиром Ильичом, объясню ему все. Он уже в курсе сводок. Он понимает масштаб угрозы лучше многих моих подчиненных. Ты получишь все, что попросишь. Но и спрос с тебя будет – по самой высшей мере.

Иван Павлович кивнул.

* * *

И вновь не удалось связаться с Валдисом.

Иван Павлович вышел от Семашко в тяжелых раздумьях, добрался до госпиталя, чтобы набросать на бумаге хотя бы примерный план подготовки, как госпитальный двор пронзил рев моторов. Подъехала закрытая санитарная линейка. Не хороший знак. Из нее выгрузили носилки. Двое мужчин, завернутые в серые солдатские шинели, были без сознания, с синюшными, почти черными лицами. Тихий, клокочущий хрип вырывался из их горла с каждым выдохом.

Профессор Воронцов, уже облаченный в халат и маску, встретил его у входа в инфекционный барак – недавно отгороженное крыло госпиталя, обнесенное колючей проволокой и охраняемое двумя красноармейцами с винтовками.

– Александр Петрович, что за история?

– Иван Павлович, как хорошо, что вы тут! – голос Воронцова звучал приглушенно и страшно устало. – Вот, доставили только что из военного лагеря под Подольском. Шесть человек. Четверо уже умерли в пути или вчера вечером. Здоровые мужики. Заболели вечером – к утру были уже в агонии. У двоих из оставшихся в живых началось кровохарканье.

Иван Павлович молча кивнул. Сердце упало. Знакомый ужас из отчетов материализовался здесь, в двадцати шагах от него.

Они вошли внутрь. Воздух в помещении был густым и тяжелым – видимо Воронцов уже успел дать указания по обработке. Молодец, понимает всю серьёзность ситуации. Впрочем, хочется верить что это не «испанка».

Вдоль стен стояли койки. На двух лежали солдаты. Один, молодой, метался в бреду, хрипло выкрикивая бессвязные слова. Второй, пожилой, с седыми волосами и ввалившимися щеками, лежал неподвижно, лишь его глаза, горящие лихорадочным блеском, следили за каждым движением доктора.

Иван Павлович переоделся – закрытый халат, маска, перчатки, головной убор. Подошел к молодому бойцу.

Так, для начала измерить температуру. Тридцать девять и восемь. Послушать легкие. Так-с… слышится характерное клокотание, крепитация – признак тотальной пневмонии. Проверить цианоз. Картина классическая и ужасающая. «Испанка». Вторая волна. Та самая, что выкашивала целые роты за сутки.

– Товарищ Воронцов, – тихо сказал Иван Павлович, отходя от койки, – нужно организовать полный карантин. Никто из контактировавших с ними не должен покидать госпиталь. Нужно срочно осмотреть трупы умерших. Мне нужна легочная ткань для… для исследований. И данные по отряду. Откуда они прибыли, с кем контактировали до болезни.

– Трупы в патологоанатомическом отделении. Я уже распорядился о вскрытии. А данные… – Воронцов махнул рукой на лежавшего неподвижно пожилого солдата. – Он в сознании. Может, что-то скажет. Зовут его Федот Терентьевич Гусев.

Иван Павлович подошел к койке. Солдат не шелохнулся, но его пальцы судорожно сжимали что-то. Иван Павлович присмотрелся. В его руке, прижатая к груди, была старая, пожелтевшая фотокарточка.

– Федот Терентьевич? – тихо окликнул его доктор. – Меня зовут Иван Павлович Петров, я врач. Как вы себя чувствуете?

Солдат медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было страха, лишь глубокая, животная усталость и боль.

– Плохо, доктор… – прошептал он хрипло. – Дышать… не могу… Сковало тут все…

Он показал на грудь.

Иван Павлович придвинул к койке табурет, стараясь не издавать лишнего шума. Сел.

– Федот Терентьевич, мне нужно понять, откуда вы прибыли. Это очень важно. Чтобы другим помочь, чтобы болезнь дальше не пошла.

Старик медленно перевел на него взгляд. В его глазах, помимо боли, читалась ясность ума – старый солдатский ум, привыкший к дисциплине и отчетности даже на пороге смерти.

– С Западного фронта, доктор, – выдохнул он. – От самой границы… Из-под Барановичей. Там, где на польскую шляхту нажимали…

Иван Павлович кивнул. Март. На западе действительно неспокойно. Только что отгремели бои с немцами, теперь начинались стычки с поляками, которые почуяли слабину и начали продвигаться на восток, оттягивая на себя красные части. Логичное место для проникновения.

– Вы с кем служите? В пехоте?

– Мы-то… мы не с пехотой, – слабая усмешка тронула его потрескавшиеся губы. – Отряд особого назначения при Особом отделе… Западного фронта. Задачу выполняли. Секретную.

Особый отдел. ЧК на фронте. Значит, не строевые части.

– Какую задачу? – Иван Павлович знал, что тот вряд ли расскажет детали, но нужно было попытаться вытянуть хоть нить.

– Конвой, – прошептал солдат. – Перемещали… один важный груз. Из бывших немецких складов, что под Гродно остались. Немцы, отступая, бросили не только патроны… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли.

Из Гродно. С бывших немецких позиций. Немецкие лаборатории – мысль зацепилась за это. Немцы в войну активно занимались и химическим, и, что вероятнее, бактериологическим оружием. Слухи о таких экспериментах ходили.

– Груз живой? – осторожно спросил он, уже догадываясь.

Солдат кивнул, почти не заметно.

– Да… несколько человек. Не наши. Говорили между собой на тарабарщине… не по-немецки, нет. И не по-польски. Южане, смуглые. Сказывали – военнопленные, турки что ли… Но я турка живого видел, в девяностые на Кавказе… Не похожи.

Не турки. Южане. С немецкого склада. Картина становилась еще мрачнее.

– И когда вы заболели? Во время пути?

– В теплушке… один из них, самый молодой, на третий день кашлять начал. Потом… температура. Его в угол отгородили шинелями, но… поздно. Через день уже и наш ребята… – он замолчал, и в его глазах мелькнул ужас тех дней, ужас, знакомый по окопам, но оттого не менее страшный. – Как мухи падать стали. Синие все, кашляют кровью… Я старший был, пытался порядок держать… А потом и сам…

– Эти люди… они были под охраной? Или… тоже конвой? Санитары?

– С ними двое других… вроде как врачи были. В штатском, но с военной выправкой. С оборудованием, с кожаными чемоданчиками… – Федот Терентьевич снова закашлялся, сильнее прежнего, и Иван Павлович инстинктивно подавил желание отодвинуться. – Когда наш ребята заболели… они сперва суетились. Уколы какие-то делали… из своих чемоданчиков. Потом… перестали. Стали бояться. Своих в масках каких-то резиновых носили… А потом… на станции под Смоленском, их с поезда сняли. Приехала закрытая машина, люди в халатах… Забрали их. А нас… отправили сюда, как зачумленных.

Он говорил все тише, силы покидали его.

– Их фамилии не слышали? Имена? Название организации?

– Нет… Только… один из врачей тех… перед тем, как его забрали, нашему комиссару бумагу какую-то тыкал, кричал… по-русски, но с акцентом страшным… кричал: «Мы „Интернациональная санитарная комиссия“! Мы по мандату Красного Креста! Мы имеем иммунитет!»

«Интернациональная санитарная комиссия». Красный Крест. Звучало благородно. Слишком благородно для этой картины.

Иван Павлович положил руку на горячий, сухой лоб солдата.

– Спасибо, Федот Терентьевич. Вы очень помогли. Теперь отдыхайте. Боритесь.

Иван Павлович уже поднялся и хотел уйти, как вновь невольно бросил взгляд на фотокарточку в руках солдата.

– А что у вас тут?

Пальцы солдата разжались на мгновение, обнажив снимок. Это была семейная фотография в дорогой серебряной рамке, явно дореволюционная. В центре, на фоне роскошного интерьера, сидела семья: мужчина в военном мундире с орденами, женщина в пышном платье, и четверо детей – три девочки-подростка и мальчик лет десяти-одиннадцати.

– Мои… господа… ангелы-хранители… – выдохнул солдат, и в его голосе прозвучала такая тоска и преданность, какие бывают только у старых слуг. – Царская семья, батюшка. Романовы. Я у них… в охране служил. В Царском… до самого конца.

Иван Павлович наклонился ближе, чтобы разглядеть. Да, он узнал лица. Николай II, Александра Федоровна, цесаревич Алексей… И великие княжны. Ольга, Татьяна, Мария и… Анастасия.

Взгляд его скользнул по младшей дочери, чье жизнерадостное, круглолицее лицо с лукавыми глазами было хорошо известно по портретам. И в этот момент его сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что он почувствовал его в висках.

Это было невозможно. Но черты… Очертания лица, разрез глаз, даже эта едва уловимая, задорная искорка в взгляде…

«Не может быть, – пронеслось в голове. – Галлюцинация. Усталость. Сходство».

Он выпрямился, чувствуя, как кровь отливает от лица. Рука его инстинктивно потянулась к фотографии.

– Федот Терентьевич… можно мне взглянуть поближе?

Солдат, уже почти теряя сознание от усилия, слабо кивнул. Иван Павлович осторожно взял карточку. Он поднес ее к свету лампы, впиваясь взглядом в лицо юной Анастасии Николаевны. Каштановые волосы, уложенные в скромную, по тогдашней моде, прическу. Большие, светлые глаза. Улыбка. И это… это сходство. Не полное, конечно. На снимке – девочка-подросток, а на фабрике – молодая женщина. Но основа, костяк… Овал лица, посадка глаз, форма губ…

– Настя… – тихо прошептал Иван Павлович. – Настя Николаева… Романова!

Глава 3

Нынче многие задержались на фабрике допоздна. Готовили новый цех для производства хлорной извести, карболки, аспирина и всего прочего, что могло помочь в борьбе с надвигающейся пандемией. Работницы мыли окна и заранее заказанную химическую посуду. Мужчины таскали столы, и даже приготовили нечто типа конвейера. Работы хватало всем.

Юная лаборантка Анастасия Романова трудилась ничуть не хуже других, при этом еще умудряясь шутить и подбадривать всех веселым словом.

– А ну-ка, Настя, песенку спой! – смеялись работницы. – Ну, ту… про цыпленка!

– Спою! Но вы подпевайте… И-и-и… на раз-два… Чичек-чикен-чикен уок! Чикен уок, уок, уок…

– Насть, танец обещала показать! Новомодный.

– А-а! Да вот… – Николаева чуть подобрала юбку, изобразив что-то типа чарльстона. – Оп… хоп… оп… хоп…

– Ой, нам такие коленца ни в жисть! Это ты, Настена, гибкая.

– Ничего! И у вас получится, – девушка задорно рассмеялась. – Ну, давайте-ка вместе, с тряпками… Оп-хоп!

– А что за танец-то, Настя?

– Модный, американский. Называется – квикстеп. Да он просто танцуется. Я вас научу!

Сам директор – он же и нынешний санитарный диктатор – несмотря на все свои суровые должности, от импровизированного субботника тоже не отлынивал – настраивал с помощниками аппаратуру: дозаторы, охладители и все такое прочее. Все было свое, российское, производства московских медицинских кооперативов.

– Иван Палыч, – войдя, козырнул начальник наружной охраны Лапиков, высокий симпатичный брюнет лет двадцати, начитанный и серьезный. – Мы там, во дворе, закончили. Ребята спрашивают – может, чего вам тут помочь?

Сказал и покосился глазом на моющих окна сотрудниц.

– Ой, товарищ Лапиков! – оглянувшись, заулыбалась Настя. – А что вы вчера на танцкружке не были? Заняты были, да? А мы с девочками так ждали.

Лапиков заметно смутился и покраснел. Женщины грохнули смехом.

– Девушки уж все глаза прогляди – где там наш Семен? – нарочито надув губки, продолжал юная лаборантка. – А вас все нет и нет. Завтра-то придете? А то с кем же мне квикстеп танцевать?

– А он этот квик-степ с воротами потанцует! Или с ружжом!

Снова хохот! Но, про окна не забывали.

– Но-но! – повернувшись, доктор погрозил насмешницам пальцем. – Совсем уж нашего товарища в краску вогнали. Нехорошо!

– Да знаем, что нехорошо, – подмигнув подружкам, притворно вздохнула Анастасия. – А все ж хочется! Да и Семен не обижается… Верно, товарищ Лапиков?

– Не обижаюсь, – красноармеец сурово кивнул. – А действую согласно полевому уставу!

– А где там написано, чтоб все красноармейцы обязательно имели самый серьезный вид?

– Да у тебя, Настя, – еще больше покраснев, начальник охраны с надеждой взглянул на директора. – Так что, Иван Палыч… Помощь-то нужна?

Доктор махнул рукой:

– Да мы уж заканчиваем. Так что скоро все – по домам, время-то позднее. Да, Семен, ты там скажи, чтобы машины готовили…

– Есть, товарищ директор! Скажу.

К фармацевтической фабрике было приписано два английских грузовика и один автобус – бывший санитарный автомобиль на базе «Руссо-Балта», так что мест до Москвы, в принципе, хватал всем. Как говорится – в тесноте, да не в обиде.

– Так… – Иван Палыч вытащил из жилетного кармана часы на тонкой цепочке – подарок от любимой жены на день рождения. – Все, товарищи, закругляемся! Время позднее.

Поблагодарив всех за работу, доктор отправился себе в кабинет, взять пальто и шляпу. Сквозь распахнутую форточку слышались громкие голоса и смех – народ распределялся по машинам.

– Ну, куда ты лезешь-то, паря? – басил водитель автобуса, Митрич, пожилой казак откуда-то с Дона. – Сказано же – автобус для женщин! А ты у нас кто?

– А я… Я… А я не слышал!

– Ох, бабоньки… Он еще и глухой!

Слышно было, как завелся двигатель, хлопнула дверца…

– Ну, все, поехали.

– Стой, стой! А Настя-то где?

– Она, кажись, на грузовике уехала уже… С молодежью!

– Да-а, молодые – ребята хваткие. Всех девок увезли!

Осветив фарами двор, автобус, переваливаясь с боку на бок, словно хромая утка, выехал за ворота следом за грузовиками.

Иван Палыч застегнул пальто и, надев шляпу, зашагал по лестнице вниз, во двор… Позади него вдруг послышались шаги… легкие такие шажочки… Кто-то из лаборанток опоздал? Или…

Уже во дворе доктор обернулся…

– Настя? Вы что же так задержались?

– Да колбы, будь они неладны! – девушка махнула рукой. – Ну, так их в суматохе поставили… Завтра придут, заденут – обязательно побьются. А ведь стекло-то немецкое, тонкое… Эх, грузовички-то наши уже… Придется по железке.

– Зачем же по железке? – улыбнулся Иван Палыч. – Уж как-нибудь вас подвезу. Вон, автомобиль, видите?

– «Минерву»-то? – Настя с ходу определила марку. – СтрашнАя, конечно, но, уж не пешком же идти, в самом деле?

Водитель уже запустил мотор, но из машины не выходил – помнил про недавнюю выволочку по поводу «комчванства».

– У нас попутчица нынче, – подойдя, доктор галантно отворил дверцу. – Прошу.

Николаева приветливо кивнула шоферу:

– Кузьма, добрый вечерочек!

– И тебе приветик! – при одном взгляде на девушку, водитель радостно заулыбался. – Что, танцу-то новому всех уже научила?

– Научу, не беспокойся! – ловко запрыгнув в салон, рассмеялась Настя. – Вот, товарищ директор фисгармонию выпишет – самодеятельность заведем! Не хуже, чем на «Моссельпроме»! А то как же? Предприятие – и без самодеятельности! Как-то это не по-пролетарски!

Доктор закашлялся. Вот ведь, не поймешь – издевается или шутит? С этими, блин, принцессами, ухо востро! Или все же показалось?

– Вы что так смотрите Иван Палыч?

– Как – «так»?

– Словно бывшего кайзера увидали!

Разорвав сгущавшуюся темноту пронзительными лучами фар, автомобиль бодро катил по грунтовке.

– Плавный какой ход! – оценила Анастасия. – Не хуже, чем у «Ролсс-Ройса». Знаете такой – «Силвер гост» – «Серебряный призрак».

Нет, ну точно – принцесса! Кто еще-то на «Роллс-Ройсах» катался?

По обе стороны дороги тянулся синий ночной лес, изредка прерываемый деревенскими огоньками.

– Иван Павлович, – чуть помолчав, негромко продолжила девушка. – Вы ведь поняли – я ведь не просто так к вам подсела!

– Есть, о чем рассказать?

– Скорее – о ком…

Доктор усмехнулся:

– Честно говоря, и у меня к вам имеются кое-какие вопросы. Просто хочется кое-что прояснить…

– Тогда сначала вы спросите, – тут же предложила Настя. – И я быстро-быстро все вам проясню, ага? Ну! Спрашивайте же!

– Настя…

Иван Палыч не знал, как начать, и спросил, как получилось:

– Ваша настоящая фамилия – Романова? Вы – дочь ца…

– Да, – просто кивнула девчонка. – Я – дочь Николая Александрович Романова… бывшего самодержца Всероссийского. Ну, не удержал папенька Россию… Что же мне теперь, от него отречься, что ли?

– Нет, нет! – сняв шляпу, доктор замахал руками. – Я вовсе не про то! Просто знать хотелось…

– Рано или поздно – узнали бы, – обаятельная улыбка последней русской принцессы была не видна в темноте.

– Вы вообще, как? Я про родителей, семью… – смущенно поинтересовался Иван Палыч. Точнее сказать – Артем. Уж очень ему хотелось это знать! Что, в общем-то, понятно.

– Сначала плохо было, – тихо, одними губами, промолвила Анастасия Романова. Царевна! – Потом, в Екатеринбурге – и того хуже. Жуткий особняк, охрана… вернее – конвой. Страшно! Электричества нет, ночи – хоть глаз коли. И этот еще… Юровский… Придет, цедит что-то через губу, и та-ак смотрит… Как будто мы трупы уже! А, впрочем, мы и так трупы. Политические… Да и черт с ним!

Принцесса неожиданно рассмеялась, а вот доктору стало как-то не до смеха: больно уж реалистично Анастасия рассказывала – прямо до жути! Екатеринбург, особняк Ипатьева… Грязный подвал, безжалостные пули, кровавые ошметки тел… И заброшенная шахта – могила.

Так было. Было бы… А как сейчас?

– Мы все нынче, как герцог Филипп Орлеанский – герцог Эгалитэ, – неожиданно хохотнула юная пассажирка. – Он служил Революции на высоком посту… Правда, не ушел от гильотины. А вот мы каким-то чудом ушли! И я знаю, что это за чудо!

– И что же?

– Это чудо – забвение! – Анастасия всплеснула руками. – Когда тебя позабыли, предали почти все! У меня и так-то не было подруг, кроме сестер. Одни фрейлины… Но, фрейлины, это не подруги. Правда, когда жили в Могилеве, в ставке, мы с Машей, сестрой, познакомились с местными девочками… В прятки играли, в саду. А потом и мальчишки местные подтянулись – научили нас играть в «чижа». Хорошая, кстати, игра, веселая.

Голосок девушки звучал ностальгически-нежно, видно, кое-что из могилевской жизни ей все-таки было приятно вспомнить.

– А потом мы заболели корью, – тряхнув пышными локонами, продолжала Анастасия. – Потом февраль… отречение… И этот страшный дом! Я плакала, мне казалось – там все пахло кровью. Оленька, старшая, утешала меня. Говорила, что с нами ничего странного не случится – ей об этом как-то сказал Друг! Ну, Григорий Ефимыч… дядя Гриша… Пришел, когда у Леши был приступ, а потом Оля принесла ему пунш… И он ей сказал, что пришел человек. Человек из далекого будущего! Которому суждено нас спасти.

Услышав такое, Иван Палыч потерял дар речи! Сразу вспомнилась та встреча с Распутиным в Санкт-Петербурге… Хотя нет – в Петрограде уже…

Он, Артем – посланец Судьбы? И кто он все-таки – Артем или Иван Павлович? Где истинное лицо, а где маска? Кто бы знал…

– Вы что молчите, Иван Павлович? Уэллса не читали? У него там про машину времени так хорошо… Только уж будущее больно мрачное.

– А в настоящем у вас как, извиняюсь за любопытство? – пришел в себя доктор.

– Родители в Екатеринбурге, сняли небольшой домик, – Настя пригладила волосы, глядя на приближающиеся огни Москвы. – В столицах им жить не разрешили…

Не разрешили… Хорошо, хоть вообще разрешили жить!

– Они вообще в Ливадию хотели… Ну, после войны…

– Так скоро уже!

– Скоро… А в Екатеринбурге с ними Алешенька остался и Маша, она у нас скромница, – негромко продолжала принцесса. – Оля с Татьяной в Москву подались. Ну и я за ними – прицепом. Родители не хотели отпускать… Но, знают – уж коли я чего решила – удерживать бесполезно! В Москве сняли комнату на троих… Я, правда, от них потом съехала – свободу люблю! Но, навещаю. Чай пьем с ситным. Сестрицы на мануфактуре работают, галоши какие-то делают… «Треугольник», что ли? В наш, московский филиал… Устают… Но, пока хоть так…

– Они же образованные! Языки знают… – в голове доктора мелькнула какая-то мысль.

– Знают, – утвердительно кивнула собеседница. – Английский, французский, немецкий – как родные. Еще арифметика… Вот чего терпеть не могу! Все эти задачки, цифирки… А вот Маше нравится!

– Кажется, товарищ Чичерин уже обыскался сотрудниц в свой наркомат, – задумчиво протянул Иван Палыч. – С хорошими манерами и приличным знанием иностранных языков… Так! Что вы мне-то сказать хотели?

– То же, что и про лже-француза, – принцесса отозвалась со всей серьезностью. – Только теперь – про американца. Ну, тот, кругленький, в клетчатом пальто. Фирма «Далтон и Далтон», кажется, из Чикаго.

– Та-ак… – глядя на мелькающие за окнами авто огни, Иван Палыч покачал головой. – А с этим-то что не так?

– Да все не так! – воскликнула Настя. – Вот, не так должен себя вести представитель частного капитала! Я уж их повидала… Их прибыль интересует, всякие там издержки, проценты на капитал… А он что выспрашивает? Про вату да марлю! Мол, где их выпускают да кто? Ну да, верно, хочет подешевле купить… Но, тут – пенициллин новоизобретенный… а там какая-то вата! Странно.

Действительно, странно… Хотя…

– У них там «испанка» свирепствует, – пояснив, доктор потер переносицу. – Видно, хотят для повязок вату да марлю закупить.

– Ой, Иван Палыч! Что у них, своей ваты нету? – небрежно отмахнулась принцесса. – Хлопок же на юге везде! «Хижину дяди Тома» читали? Бедные негры… впрочем, я не о них. О делегации этой! Фальшивый француз, Далтон этот… С виду – добряк добряком, а глаза недобрые! Как у генерала Рузского, когда он к нам приходил… и уже знал все… ну, о том…