Текст книги "Измена. Муж заказал мне любовь (СИ)"

Автор книги: Андрей Левинский

Соавторы: Анна Леви
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20. Пустой стул

Сестра Лидии Павловны позвонила в дверь раньше условленного времени. Принесла салат и, увидев нас на кухне, сразу всё поняла по лицам.

– Ну что, разобрались? – спросила она, снимая крышку с контейнера. – Оля, ты тоже, конечно, хороша. Зачем ехать, если знала? Я этого не понимаю.

Я открыла рот.

На телефоне у меня была полная переписка. Можно было показать ещё. Объяснить, как меня унизило обрезанное фото, как я хотела вернуть себе право смеяться. Можно было добиться хотя бы от одного человека в этой комнате полного, безоговорочного согласия.

Я посмотрела на праздничные тарелки, сложенные на холодильнике. На жёлтые розы, которые Лидия Павловна всё ещё не поставила в воду.

– Я и сама не всем в этой поездке горжусь, – сказала я. – Но больше разбирать её за столом не буду.

– Мы же по-семейному…

– Я услышала ваше мнение.

Я поднялась и взяла со стола букет.

– Где у вас ваза?

Лидия Павловна указала на верхнюю полку. Я достала вазу, наполнила водой. Роман встал следом.

– Я пойду. С днём рождения, Лидия Павловна. Простите, что вам пришлось всё это выслушать.

Она кивнула. Не простила его, не назвала хорошим человеком, не предложила остаться к ужину.

Я вышла проводить.

У лифта Роман застегнул часы, которые снимал, чтобы поправить пластырь.

– Спасибо, что пришёл, – сказала я.

– Я должен был подтвердить.

– Про запись Тане… Мне стыдно. Я хотела сделать тебя смешным, чтобы самой не чувствовать себя жалкой. Это не оправдание.

Он посмотрел на меня. Близко, впервые за этот день без посторонних.

– Я понимаю, почему ты злилась. Но услышать было тяжело.

– Знаю.

– Нет. Думаю, каждый из нас теперь знает только свою часть.

Я кивнула. Он не торопился нажимать кнопку лифта, и я почти попросила его остаться. Потом увидела, как он устал.

– Я не буду тебе писать какое-то время, – сказал он. – Не в наказание. Мне нужно перестать ждать от тебя решения каждый час.

– Хорошо.

Лифт приехал. Роман вошёл, обернулся, будто хотел ещё что-то сказать, но только кивнул.

Я вернулась на кухню. Лидия Павловна резала хлеб.

– Останешься? – спросила она.

– До Асиного приезда. А потом посмотрю.

Она подвинула мне доску с огурцами. Я взяла нож. Работать руками было легче, чем стоять посреди комнаты.

Когда приехала дочь, я вышла встретить её сама. Она обняла бабушку, отдала подарок, затем спросила меня шёпотом:

– Всё?

– Да, – ответила я. – Сегодня всё.

Денис сел рядом с братом, Ася – с бабушкой. За праздничным столом рядом со мной оставался пустой стул. Я не пересаживалась, чтобы скрыть его.

* * *

Ася незаметно подвинула ко мне хлеб. Я взяла кусок и только тогда поняла, что почти ничего не ела с утра. За столом говорили о ремонте у Сергея, о новом лифте, о том, что в магазине перестали продавать хороший творог. Лидия Павловна отвечала рассеянно, но постепенно включилась в разговор и даже поспорила с сестрой о рецепте пирога.

Я сидела и училась не ждать, что каждая пауза сейчас обернётся вопросом ко мне. Несколько раз Денис ловил мой взгляд. Я отводила глаза, когда не хотела говорить, и не объясняла почему.

Когда принесли торт, Ася помогла бабушке распаковать лампу. Денис нашёл розетку и включил. Свет лёг на стол ровно, без мерцания. Лидия Павловна улыбнулась внучке, потом мне, и я впервые за день увидела в её улыбке не тревогу.

– Спасибо, – сказала она. – Буду альбом разбирать.

Ася показала крупную кнопку. Свекровь нажала её несколько раз, проверяя, и засмеялась, когда свет погас посреди тоста Сергея. Все тоже засмеялись. Я поймала себя на том, что могу смеяться вместе с ними и всё равно не возвращаться к мужу.

Мы с дочерью уехали раньше остальных. Лидия Павловна проводила до лифта, сунула мне контейнер с тортом и обняла. Я держала его одной рукой, другой обнимала её, как десятки раз прежде, но не могла перестать плакать. Слёзы пришли тихо, без предупреждения.

– Оля, – сказала она, – я не знаю, как теперь.

– Я тоже.

Она погладила меня по спине и отпустила. Не сказала, что всё будет как раньше. За это я была ей благодарна сильнее, чем за торт.

* * *

На улице Ася спросила, поедем ли ко мне. Я согласилась. Мы зашли в магазин за молоком, потом в автобусе она уснула у меня на плече. Мне пришлось держать и контейнер, и её рюкзак, но я не стала будить.

Дома я заварила чай. Ася осмотрела комнату, заметила стул в углу и спросила, удобно ли работать. Я сказала, что терпимо. Она передвинула лампу и села на кровать, поджав ноги.

– Он ушёл до меня? – спросила она.

Я поняла, о ком речь.

– Да.

– Ты его ещё увидишь?

Я посмотрела в чашку.

– Не знаю.

Дочь молчала. Потом сказала:

– Я не могу сейчас хотеть, чтобы у вас получилось. Прости.

У меня сжалось горло.

– Не надо извиняться.

– Но я хочу, чтобы ты была нормальная. Ну, не… Ты понимаешь. Чтобы не сидела так всё время.

– Понимаю.

Я села рядом. Ася облокотилась на моё плечо, уже не засыпая, и мы несколько минут смотрели на шкаф, который занимал половину стены.

– Мне он не должен нравиться, да? – спросила она.

– Нет.

– А если тебе будет нравиться, я могу просто не участвовать?

Я кивнула, потом произнесла вслух:

– Можешь.

Она выдохнула. Я поняла, сколько времени она ждала ответа на вопрос, который я сама должна была услышать раньше.

Потом мы поели торт. Ася сказала, что крем в этом году лучше, и стала рассказывать о съёмке, на которую возила отражатель. Она возвращала мне свою обычную жизнь маленькими кусками, и я старалась не перебивать.

* * *

В понедельник Роман не написал. Во вторник тоже. Я знала, что он предупредил, и всё равно открывала телефон раньше, чем успевала вспомнить. Несколько раз набирала что-нибудь безобидное: про торт, про книгу, про выставку. Стирала. Мне было нужно не поделиться новостью, а проверить, ответит ли.

За эту неделю я записала ещё двух людей для музея и впервые получила отказ не по срокам, а по материалу: мужчина, рассказавший о своей первой работе, после прослушивания попросил не использовать ничего. Его жена считала, что он выглядит смешным. Я попробовала один раз предложить другой фрагмент. Он отказался. Я убрала запись и стала искать нового участника.

Работы стало больше, денег за уже потраченное время – нет. Ирина не пыталась объявить это полезным опытом. Мы пересчитали оставшиеся выезды и решили, что один голос заменим позже. Я пришла домой злая, легла на кровать в одежде и минут десять смотрела в потолок.

Мне захотелось позвонить Роману сильнее, чем в счастливый день. Он понял бы, почему меня бесит чужой отказ, даже если человек имеет на него полное право. Я взяла телефон и остановилась на его имени. Потом позвонила Тане.

– У меня всё сегодня отвратительно, – сказала я.

– У меня тоже. Рассказывай первой.

Мы по очереди жаловались. Таня рассказывала о начальнике, который поменял график без предупреждения. Я ругалась на сорванную запись. Она не превращала моего мужчину в объяснение всех неприятностей. Я не предлагала ей немедленно увольняться. После разговора мне стало легче встать и переодеться.

* * *

Через две недели Павел пригласил меня на открытие небольшой выставки в соседнем центре. Сказал, что там показывают старые фотографии улиц и мне будет интересно. Я согласилась, не сразу поняв, что он предлагает пойти вдвоём.

Вечер оказался хорошим. Павел знал несколько домов на снимках, рассказывал, как их перестраивали, и не пытался смотреть на меня так, будто сейчас должен произойти поцелуй. После выставки мы выпили кофе. Он спросил, можно ли встретиться ещё раз.

Я держала чашку и впервые за много недель понимала, чего от меня хочет мужчина, без переписки за спиной. Никакой тайной договорённости, никакой необходимости угадать цену внимания. Мне стало грустно от того, что простота не вызывала желания.

– Мне было хорошо сегодня, – сказала я. – Но я сейчас не готова знакомиться в таком смысле.

Павел посмотрел на меня внимательно.

– Совсем или со мной?

Я покраснела. Он слегка улыбнулся.

– Извини. Можно не отвечать. Понял.

– Не хочу тебя водить за нос.

– Тогда спасибо, что сказала сейчас.

Мы допили кофе. На остановке он пожал мне руку нарочито деловито, и я рассмеялась. Он тоже. На следующей встрече в музее было немного неловко, но Павел заговорил о проводах, я о подписях, и постепенно неловкость перестала мешать.

Я не была обречена ждать Романа. От этого ожидание стало моим собственным решением, и больше не на кого было злиться за каждый вечер, в который я о нём думала.

* * *

В конце месяца мне перевели деньги за пилот и старый заказ. Я посмотрела на сумму, пересчитала расходы и впервые увидела, что могу снять маленькую квартиру. Не красивую, не надолго, но с дверью, за которой не придётся спрашивать, можно ли записывать голос.

Вера отнеслась к новости спокойно. Сказала предупредить о дате заранее и не забыть вернуть подставку на подоконник. Я обещала. Мы вместе осмотрели комнату, отметили пятно на стене, которое было до меня, и договорились о последних днях.

Я нашла квартиру с ванной у окна и кухней, где открывалась только половина рамы. Хозяйка извинилась за это. Я сказала, что вызову мастера, если она не против. Она согласилась, и я подписала бумаги, ещё не вполне веря, что никто не предложит сначала посоветоваться с мужем.

В первый вечер я сидела на полу рядом с коробками и открыла Романов профиль. Там появился новый рабочий ролик. Он читал инструкцию к садовому измельчителю с такой серьёзностью, что я засмеялась раньше, чем поняла слова.

Я дослушала до конца. Он не исчез, не стал красивой выдумкой о том, что могло бы быть. Работал, возвращался домой, с кем-то разговаривал, возможно, начинал забывать меня. Я не знала. Можно было продолжать гадать ещё месяц.

Я открыла его чат и долго смотрела на пустое поле для сообщения.

Глава 21. Встреча, о которой договорились

На следующий день после переезда я записывала женщину, которая сорок лет работала в районной парикмахерской. Она пришла с альбомом и первым делом попросила не называть её ветераном.

– Мне шестьдесят четыре, – сказала она. – Я ещё клиенток переживу. Вы пишите просто: Валентина.

Я записала.

Музей заказал продолжение. Теперь голосов было семь, и каждый требовал времени, которого я прежде тратила слишком много на проверку чужих сообщений. По вечерам у меня болела спина, заканчивались продукты, иногда хотелось всё бросить и вернуться к экскурсиям с готовым техническим заданием. Зато утром я обычно знала, зачем встаю.

В пятницу я написала Роману: «Хочу увидеться. Не для разговора с родственниками и не по работе. Если ты тоже хочешь, давай в воскресенье».

Ответ пришёл через час.

«Хочу. После трёх могу».

Я предложила кафе возле музея. Он согласился.

* * *

Роман пришёл в обычной рубашке, чуть помятой у локтей. Сел напротив, не пытаясь сразу сократить расстояние.

– Привет.

– Привет.

Мы улыбнулись друг другу, и я едва не расплакалась от того, как мало для этого требовалось.

– Ты подстриглась, – сказал он.

– Да. Мне не захотелось собирать волосы каждый день.

Он кивнул.

– Тебе идёт.

Я почувствовала, как внутри тут же поднялось знакомое подозрение. Он увидел, что я перестала улыбаться.

– Слишком похоже на комплимент? – спросил он.

– Это и есть комплимент.

– Да. Я сказал то, что подумал. Доказательств у меня нет.

Я посмотрела на него и медленно выдохнула.

– Придётся принять.

Мы заказали кофе. Я рассказала про Валентину и её условие. Он – про студию. Женя остался, но договорился вести деньги сам, пока они оба не привыкнут к новой работе. Помещение было крошечным, в полуподвале, зато сухим. Вместо дорогого дивана они поставили два стула, один качался.

– Уже есть заказы?

– Немного. Недавно записывали инструкцию к садовому измельчителю.

– Я видела ролик. Ты теперь умеешь?

– После четырёх часов записи я уверен, что сам кого угодно измельчу.

Я засмеялась. Он улыбнулся, не спеша продолжать.

Раньше я бы испугалась паузы и заполнила её следующей историей. Сейчас отпила кофе. Он тоже не торопился.

– Я думала о том голосовом, – сказала я наконец.

Роман поставил чашку.

– Я тоже.

– Иногда мне кажется, что я могла бы забыть заказ, если бы не оно.

– Не прошу забывать.

– А чего просишь?

Он посмотрел на свои руки.

– Пока – ещё одной встречи. Если сегодня тебе не станет хуже от того, что я здесь.

Я задумалась. В кафе было шумно, за стойкой мололи кофе, по проходу протискивалась женщина с коляской. Роман отодвинул стул, освобождая ей место, и снова повернулся ко мне.

Мне не становилось хуже. Было страшно – да. Но уходить не хотелось.

– Я не смогу проверять тебя всю жизнь, – сказала я.

– И я не хочу жить на проверке. Я виноват в том, что сделал. Но если мы попробуем, мне придётся иметь право сказать тебе что-то неприятное и не услышать в ответ про деньги.

Я опустила взгляд. Это было справедливо и совсем не похоже на удобное предложение.

– Не обещаю, что ни разу не сорвусь.

– Я тоже не обещаю всё делать правильно.

– Тогда что у нас есть?

Он посмотрел мне в лицо.

– Возможность говорить раньше, чем станет совсем плохо.

Я покрутила чашку за ручку. Слишком простое условие после всего, что мы натворили. И всё же выполнить его раньше не смог никто.

– В среду есть небольшой концерт, – сказала я. – Давай сходим?

Он согласился, и я пообещала прислать подробности.

* * *

После кофе мы вышли на улицу, и оказалось, что у нас нет следующего пункта. Я привыкла к Роману, который знал, куда идти: к реке, в библиотеку, за лучшими помидорами. Этот сунул руки в карманы и спросил:

– Тебе домой?

– Не обязательно.

– Тогда можно немного пройтись. Я здесь почти не бываю.

Мы повернули туда, где было меньше машин. На углу Роман остановился перед витриной хозяйственного магазина. За стеклом висела сковорода, обещавшая готовить без масла, воды и, судя по картинке, участия человека.

– У вас с измельчителем новая работа? – спросила я.

– Нет. Моя дома стала прилипать.

– Еда?

– Всё. Кажется, даже взгляд.

Он открыл дверь. Я последовала за ним, хотя ничего покупать не собиралась. Продавщица спросила, какая у нас плита. Мы ответили одновременно: «Газовая» и «Электрическая».

Она посмотрела с интересом.

– Мы пока по отдельности готовим, – пояснила я и тут же покраснела от этого «пока».

Роман изучал этикетку с таким вниманием, будто на ней напечатали результаты его обследования. Только ухо, обращённое ко мне, порозовело.

Продавщица оказалась деликатной женщиной. Предложила две сковороды, не уточняя наши намерения.

– Мне одну, – сказал Роман. – Маленькую. На большую я опять нажарю на троих.

– А потом?

– Потом буду три дня есть. Ты картошку разогретую любишь?

– Нет.

– Вот и я. Но выбросить жалко.

Он расплатился. На улице пакет смешно торчал длинной ручкой, и я наконец перестала пытаться понять, состоялось ли свидание. Мы ходили по городу, покупали ненужную мне сковороду, спорили, куда ведёт короткий проход между домами. Роман ошибся. Пришлось возвращаться мимо дворника, который уже один раз объяснил нам, что там закрыто.

– Я говорил, – сообщил дворник без всякого удовольствия.

– Я видел калитку, – оправдался Роман.

– Я её и закрыл.

Я засмеялась. Роман тоже, но не сразу. Он не любил ошибаться даже в такой ерунде. Раньше это, наверное, показалось бы мне признаком силы. Теперь я смотрела, как он мнёт ручки пакета, и узнавала того человека, который на викторине никак не мог уступить чужому ответу.

– Ты сейчас сердишься на калитку или на меня?

– На себя. Ты сказала, что туда не надо.

– Я повторила за дворником. Не отнимай у него заслугу.

Он хмыкнул, подхватил пакет удобнее.

У сквера позвонил Денис.

Имя на экране было видно нам обоим. Я почувствовала, как сразу выпрямилась, будто меня застали за чем-то запретным. Роман отвернулся к афише. Я могла не отвечать, но утром мы договаривались обсудить оценку квартиры, а потом я сама не перезвонила.

– Мне нужно две минуты, – сказала я.

– Конечно.

Денис перечислил документы, которые нашёл, спросил, сохранилась ли у меня квитанция за замену окон. Я вспомнила синюю папку, сказала, где лежит. Он переспросил, в каком ящике, хотя знал наш комод лучше любого человека на свете.

– Денис, нижний, под скатертями.

– Я смотрел.

– Значит, переложили. Посмотрю у себя вечером.

– Ты не дома?

Роман стоял в нескольких шагах от меня, изучая афишу детского кукольного спектакля. Я подумала, как глупо сейчас делать вид, что мы с ним случайные прохожие.

– Нет. Я гуляю. Напишу, когда найду.

– С ним?

– До вечера.

Я закончила разговор. Роман повернулся, но по лицу я не могла понять, слышал ли он последний вопрос.

– Прости.

– За что?

– Звонок.

– Ты предупредила.

Он сказал это спокойно. Слишком спокойно, и мне захотелось выяснить, не скрывает ли он раздражение, чтобы ещё час побыть хорошим.

– Тебе правда всё равно?

Роман прищурился от солнца.

– Нет. Мне неприятно слышать его голос. Я узнал, хоть и не собирался слушать. Но у вас квартира, дочь, девятнадцать лет. Было бы странно, если бы вы решали всё через голубей.

– Он спросил, с тобой ли я.

– Я слышал.

– Я не ответила.

– Тоже слышал.

Мы помолчали. У меня начали болеть пальцы: я слишком крепко держала телефон.

– Ты хочешь, чтобы я ответила?

– Я хочу ещё погулять, – сказал Роман. – И не хочу звонить ему твоим голосом. Оля, я уже один раз влез туда, где меня быть не должно.

Я убрала телефон в сумку. Мы прошли мимо афиши, и только через несколько шагов он добавил:

– Но если ты спрашивала, ревную ли, – да. Не особенно красиво.

У меня потеплело лицо.

– Я не собиралась проверять.

– Хорошо. Потому что я собирался сказать, что вообще не ревную. И уже почти поверил.

В этот раз мы засмеялись одновременно.

В сквере свободной оказалась одна скамейка – перед детской площадкой, на которой мальчик настойчиво объяснял отцу, почему песок нельзя пересыпать взрослым совком. Мы сели. Между нами лежала сковорода, и я осторожно подвинула её к Роману, чтобы освободить место.

Он убрал пакет на землю.

Я смотрела на его руки. Мне хотелось взять одну, но после кафе это казалось слишком большим обещанием. Я знала, как он пахнет под дождём, помнила его ладонь у себя на талии, а теперь не решалась коснуться пальцев на деревянной скамейке.

– У тебя зажило, – сказала я, показывая на большой палец.

– Да.

Он протянул руку. Я повернула её, увидела узкую розовую полоску. Погладила рядом, очень легко. Роман перестал двигаться.

– Я тогда хотела принести тебе воды, – сказала я.

– Когда?

– У Лидии Павловны. Ты кашлял.

– Я помню.

– И не принесла. Боялась, что сразу начну тебя спасать перед всеми.

Он посмотрел на наши руки.

– Я сам мог попросить.

– Мог.

Мне стало жаль эту глупую воду, которой не было на столе. Всех нас, сидевших с сухими ртами и следивших, кто первый выдаст себя движением. Я положила ладонь на его пальцы, уже не делая вид, что осматриваю порез.

Роман накрыл её второй рукой.

Мы сидели так несколько минут. Мальчик с совком расплакался, отец сел прямо в песок, и вопрос вдруг решился. Я не смотрела на часы. Роман не предлагал сделать фотографию.

У метро он отпустил мою руку раньше, чем мне захотелось.

– У тебя какой вход?

– Этот.

– Тогда до среды? Если концерт ещё в силе.

Я ещё не купила билеты: хотела дождаться вечера, когда станет ясно, не передумает ли кто-нибудь из нас.

– В силе. Пришлю время.

Он наклонился и поцеловал меня в щёку. Я успела почувствовать дыхание у виска, и всё тело отозвалось с такой готовностью, что стало страшно. Хотелось повернуть лицо, задержать его за воротник. Вместо этого я сказала:

– Сковороду не потеряй.

Роман поднял пакет.

– Теперь особенно жалко будет.

В вагоне я стояла у двери и улыбалась своему отражению, пока не увидела рядом пожилую женщину, тоже улыбающуюся мне. Отвернулась, потом посмотрела снова. Она ничего не спросила.

* * *

Вечером приехала Ася. Привезла удлинитель, который я оставила у Тани, и пакет слив. На вопрос, откуда сливы, ответила, что соседка по квартире вернулась от родителей и теперь им нужно срочно накормить всех знакомых.

Мы мыли их над раковиной. Дочь рассказывала про монтаж, я слушала и пыталась не вставлять в каждый поворот истории собственную радостную новость. От этого, наверное, выглядела странно, потому что Ася в конце концов посмотрела на меня поверх сливы.

– Мам, что?

– Ничего.

– Ты уже третий раз вымыла эту.

Я положила фрукт в миску.

– Я сегодня встречалась с Романом.

Ася не спросила, каким. Вытерла руки, присела на край стула.

– И?

– Хорошо было.

Она кивнула. Я начала складывать полотенце, хотя оно было мокрым и складывать его не требовалось.

– Я не прошу тебя радоваться, – сказала я.

– А я ещё ничего не сказала.

– Прости.

Ася покрутила сливовую косточку между пальцами.

– Ты будешь говорить, если он здесь? Когда я собираюсь приехать.

– Да.

– Не потому, что я не войду. Просто хочу знать заранее.

– Буду.

Она посмотрела на коробку у стены.

– А эту разберёшь? У тебя же тарелки там.

Мы вытащили тарелки, нашли мой старый заварник и две Асини школьные тетради, случайно попавшие ко мне при переезде. В одной на задней обложке было написано: «Мама сказала: потом. Потом уже кончилось».

– Это что? – спросила я.

Дочь заглянула через плечо и засмеялась.

– А, спектакль. Я просила в театр, ты всё была занята. Лет в тринадцать, наверное.

Я провела пальцем по детскому почерку.

– Мы сходили?

– Да. Не на тот. На тот билетов уже не было.

– Тебе понравилось?

– Мам, я не помню. Там кто-то в конце упал со стула.

Мы обе засмеялись. Ася забрала тетрадь, полистала, потом отложила в свою сумку. Я не стала спрашивать, была ли хорошей матерью. В тринадцать ей хотелось в театр. Сегодня – чтобы её предупреждали о мужчине в моей квартире. Это я хотя бы могла сделать.

Когда дочь ушла, я нашла квитанцию за окна. Сфотографировала, отправила Денису без пояснений. Роман написал почти одновременно: «Проверил. Сковорода работает. Я пока тоже».

Я ответила: «Хорошо. До среды ничего не измельчай».

Положила телефон на зарядку и пошла мыть тарелки. Потом вернулась, перечитала нашу переписку и разрешила себе ещё немного поулыбаться.