355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Лях » Синельников (сборник рассказов) » Текст книги (страница 14)
Синельников (сборник рассказов)
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:00

Текст книги "Синельников (сборник рассказов)"


Автор книги: Андрей Лях



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Хотя это и не очень на меня похоже.

* * *

На исходе была вторая ночь, когда я вдруг проснулся и увидел, что Брюн тоже не спит. Она села и, как казалось, к чему-то прислушивалась.

– Бруно, – сказала она с ужасом, – мне срочно нужно домой. По-моему, у меня начинается.

Брюн вскочила, поправляя волосы, бросилась к своим вещам и неожиданно остановилась – вся напряглась и даже сжала кулаки. В полумраке ее изумительная фигура четко рисовалась на фоне белой стены.

– Боже, Бруно, – простонала она. – Мы опоздали… Так быстро раньше не бывало… Милый, беги, не жди ничего… Все брось и беги… И прости меня…

Она охнула и опустилась на пол. Не скрою, я растерялся. Много было приключений в моей жизни, но такая оказия происходила впервые. Я тоже соскочил с постели, обнял мою драгоценную – жаром от нее дышало за метр – и поначалу мне показалось, что Брюн как-то странно морщит лоб. Потом до меня дошло, что у человека хоть в каком состоянии такие складки по лицу не гуляют. Она еще раз умоляюще посмотрела на меня – глаза ее постепенно наливались текучим янтарным светом – но сказать уже ничего не смогла; я было решил, что от боли она выдвинула челюсть, но тут же с оторопью увидел, что челюсти вовсе не выдвигаются, а растут – редкими короткими толчками. Прямо под моими пальцами буйство спутанных волос раздвинули внезапно ставшие заметными уши, и на спине, вдоль позвоночника, проступила дорожка темных волос.

На краткое время все остановилось – я с великим трудом перетащил Брюн на диван, и она, свернувшись в клубок, издавала какие-то жалобные звуки – потом начался новый приступ, и так бессчетное количество раз. Ее то скручивало и корежило, то ненадолго отпускало; и вот я увидел, как длинные кривые когти впились в мое постельное покрывало ручной работы.


Что греха таить, по спине меня продрал мороз. От такого зрелища у кого угодно волосы встанут дыбом. Вот тебе и психическое заболевание – самому впору двинуться рассудком: рядом, на расстоянии протянутой руки, воплощался и вырастал заправский вервольф, а по углам клубилась и скалилась нечистая сила, суля скорую и жуткую погибель.

Спасли меня непомерное самомнение и то ли трагический, то ли испытующий, хотя уже и не человеческий, взгляд Брюн.

– Хрен вам! – заорал я неизвестно кому, с перепугу не очень соображая, какой вздор несу. – Я плюю на вас! Мой прадед воевал на Восточном фронте и награжден Железным крестом! Сожрите меня, но черта лысого я вам уступлю, я шага отсюда не сделаю, во весь опор буду сидеть на этом вот стуле, и ни один потусторонний засранец не явится на том свете к моему отцу и не скажет ему, что Бруно Штейнглиц струсил в решительный момент, наложил полные штаны, сбежал и бросил свою любовь!

Я придвинулся вплотную и обнял ее. Температура за сорок, если не за пятьдесят. Шерсть пробивается – глазом можно уследить.

– Брюн, ты уж извини, что я так разорался. Это с непривычки. Надо бы, наверное, дать тебе какое-нибудь обезболивающее, но ума не приложу, как это сделать, так что уж потерпи. Скажем, аспирин вервольфы употребляют? Ты, главное, расслабься, и ничего не стесняйся. Ну, захотелось тебе побыть волком – да сколько угодно. Я тебя люблю в любом виде, да и сам, если вдуматься, тоже не сахар…

Короче, часа через два напротив меня сидел здоровенный волчище – точнее сказать, волчица, размером с теленка (а если шерсть дыбом, то чуть не в два раза больше), немыслимой красоты и смотрела неизъяснимым взглядом. Была она очень приятного серебристо-серого цвета, а вдоль хребта шла черная полоса, которая капюшоном охватывала голову с ушами и образовывала очень зрелищную полумаску вокруг глаз и дальше вновь сужалась в полоску, доходящую до носа. Колотило мою милую как в ознобе и дышала она будто после забега на четыреста метров; я гладил ее, успокаивал и чесал под нижней челюстью. Она жадно меня обнюхала и потом, с горловым звуком, похожим на сдавленный вой, засунула голову мне под мышку. Ну-ка, покажи зубы… Н-да. Таких клычищ я и во сне не видел. Бедолага, да ты, наверное, умираешь – пить хочешь… после всех-то трансформаций.

Я повел Брюн на кухню (напомню, что вся моя квартира – одна огромная комната, и кухонный угол, словно маяком, обозначен лишь узорным колпаком воздухоочистителя) и налил воды в объемистый салатник. Она тут же шумно вылакала пол-лохани.

– Эх, Брюн, ну и дураки же мы с тобой. Надо же было обсудить, обговорить, как себя вести, я-то, болван, даже не спросил, как долго это у тебя тянется? Чем, скажем, тебя кормить? Волки, ясное дело, едят мясо, но какое ты предпочитаешь? Сырое тебе можно? Или лучше воздержаться? Может, витамины какие-нибудь? Темный лес… Ты хоть чуть-чуть понимаешь, о чем я говорю?

Она вновь издала тот же тоскливый звук и опять прижалась ко мне головой.

Тут обнаружилось, что за окном уже полноценное утро с явным намерением перейти в день. Теперь самое время подумать, что делать дальше.

Идея первая: позвонить бабушке Амалии и честно рассказать, в какой переплет мы угодили.

Не нравится мне такая идея. Это сейчас будет крик-шум, буря-натиск, явится доктор Шлиеркамп, о котором Брюн рассказывала с дрожью во всех частях тела, уколы-лекарства, мою бесценную у меня отберут и потом объяснят, что это было сделано для ее же блага. Нет уж, вот вам всем, и тебе, бабушка Амалия, лично; я сам буду решать, что благо, а что нет.

Да, но ведь мою красавицу надо кормить, а в доме ни крошки. Подъели мы запасы. План «Б»: запираю ее в квартире, а сам отправляюсь по магазинам.

Неважный план. Во-первых, стоило мне только подойти к дверям, как у моей любимой начиналась истерика, вой, волосы дыбом и все в этом роде. Во-вторых, легко сказать – запри квартиру. Парадную дверь – еще куда ни шло, найду ключи и закрою, а как быть с лифтом? Вроде бы как-то его можно заблокировать, но убейте меня, если помню как, процедура, по-моему, чертовски путаная и утомительная. Внизу, конечно, есть охрана, пара сонных тюленей, Дитрих и Томас, но они же мои поклонники – стоит явиться какой-нибудь компании знакомых охламонов (а таких в одном Альтштадте по крайней мере полторы дюжины) и объяснить, что они собираются устроить мне сюрприз (а это бывает в среднем три с половиной раза в неделю), как эти увальни их пропустят. Итог подобного посещения я увидел с предельной ясностью, приподняв Брюн верхнюю губу – сплошные бритвенно-острые зубы смыкаются без зазоров. Плюс еще парочка свежих оборотней заскачет по Дюссельдорфу.

Но дело даже не в этом. Дело в том, что если вся эта волшебная музыка сыграет обратно в мое отсутствие, и Брюн вновь станет сама собой, когда меня не будет рядом, я ее просто больше не увижу. Она благородно решит не губить мою молодость – или уж что там в смятении стрельнет ей в голову – и давай Бог ноги на край света, ищи-свищи. Нет уж, такое развитие событий нам ни к чему.

«Вестник Альтштадта»: «Как нам сообщают, Бруно Штейнглиц, стремясь перещеголять самого себя в экстравагантности, разъезжает по центру Дюссельдорфа в компании громадного волка».

Я присел рядом с подругой и потрепал густую шерсть.

– Уши у тебя замечательные. Их потом можешь оставить… просто прелесть. Собирайся, мы идем гулять. Да, Брюн, ты уж извини, но придется купить ошейник и поводок. Без намордника попробуем обойтись, но без этого никак. На такую зверюгу как ты, нужна лицензия, какие-то справки, а у меня вообще никаких документов нет. Выдать тебя за хомячка вряд ли удастся… Да и на хомячка теперь тоже что-то нужно… Германия, едрен корень, тонет в бумагах…

Я прихватил деньги, спортивную сумку, ее туфли, из спецснаряжения – темные очки и белую трость, а так же совок и экологически чистый бумажный пакет, и мы пошли. На полпути к машине остановились на газоне.

– Брюн, если что надо сделать, давай здесь, дальше места не будет.

Она жалобно заскулила.

– Да ладно тебе, дай посмотреть… Ты же знаешь, меня это заводит. Ты чертовски сексуальна в такие моменты… Ну… Ну… Вот замечательно, Брюн, ты дьявольски хороша.

Дальше, естественно, произошло неизбежное. На светофоре, между Таубен и Гартен Штрассе (понес меня черт окольными путями), ноздря в ноздрю – Руди со своим курятником – магдин беэмвевский представительский кабриолет, набитый разудалыми девицами, и за рулем – звезда дюссельдорфских вечеринок, король моды Рудольф Ветте собственной персоной. Тут же, ясное дело, шквал восторга и зависти: «Бруно, обчистил зоопарк?» «А в багажнике, наверное, крокодил?» «Бруно, где ты спрятал бегемота?» Я сделал каменное лицо, но Брюн была явно не настроена проявлять снисходительность. Волчьи губы растянулись, обнажая великолепные клыки, послышался негромкий, но басовитый рык, и со зловещей неторопливостью моя возлюбленная начала подниматься с места. Я поспешно обнял ее за могучую шею, бровями показал Руди, что он идиот и, благо включился зеленый свет, без промедления умчался прочь, еще успев услышать финальную реплику:

– Ну Бруно, ну всегда что-то придумает!

* * *

В зоомагазине все прошло без сучка, без задоринки. Волков пускали без разговоров, я выбрал самый симпатичный и дико дорогой ошейник с никелированными бирюльками – «Дорогая, в следующий раз сама что-нибудь подберешь от Диора или Версаче» – но дальше пошло сложнее. Мысль нехитрая – если колдовское наваждение слетит с моей драгоценной одним махом, то у нее все шансы оказаться посреди улицы в чем мать родила. Надо быть готовым мгновенно ее во что-то закутать. Но женские наряды для этой цели мало подходят, да и зеркала в полный рост я тоже с собой не захватил. На такой случай сгодился бы любой плащ или длинное пальто, но у меня в гардеробе, кроме всевозможных курток с шипами и цепями, ничего не нашлось. Значит, придется что-то изобретать. Правде, есть еще то затруднение, что в магазин одежды с животными нельзя. Но это ладно – кому нельзя, а кому и очень даже можно.

Я присмотрел одно, достаточно скромное заведение, припарковался, вывел Брюн, ухватив ее за ударно-показательный ошейник, водрузил на нос темные очки, вооружился тростью и, вдохновенно постукивая ею перед собой, вошел внутрь. Меня тут же окружила любовью и заботой девушка, внешность которой давала ясное представление, как бы выглядела Комаки Курихара, если бы вдруг стала двух метров роста. С рыданием в голосе я сообщил, что безумно влюблен и желаю сделать подарок своей избраннице, порадовав ее какой-нибудь обновкой, причем нужно мне нечто объемное и просторное.

– Хочу накинуть это на нее, – завывал я, задрав подбородок, – и охватить ее разом всю, всю, вы меня понимаете?

– Какая милая у вас собачка, – несколько оторопев, ответила мне Комаки. – Давайте посмотрим… то есть я хочу сказать, зайдем в секцию плащей, у нас новая коллекция и есть большие размеры.

– О, не смущайтесь, – всхлипнул я. – В мою палку встроены сенсорные датчики, которые беспроводным путем связаны прямо с мозгом. Это, конечно, не зрение, но все же… все же… Надо только не забывать менять батарейки.

Я остановил свой выбор на пончо – пледе с бахромой и дыркой для головы, украшенном рисунками из долины Наска и размера вполне с ней сравнимого. Да, но очутится на улице хотя бы и в пончо, но с голым задом – перспектива все же не слишком веселая, поэтому я добавил еще довольно миленький комбинезон, исходя из того, что в случае нужды запрыгнуть в него – дело одной секунды. Сочетание, нет слов, диковатое, однако в качестве комплекта быстрого реагирования – в самый раз. Под впечатлением от моей личности и уже порядком утомившим меня служебным рвением Комаки ( я уже знал, что ее мама родом из Почхона, что там некогда размещалась летняя резиденция корейского императора, а теперь музей резных деревянных драконов, и много еще чего) увязалась проводить, и буквально разинула рот, увидев, что я собираюсь сесть за руль. Азиатское чутье подсказало ей, что здесь что-то неладно.

– А где же ваш водитель? – деликатно охнула она.

– Мне не нужен водитель, – с грустью поведал я. – Мой автомобиль управляется навигационным компьютером… в комплексе со спутниковой системой наведения. Последняя разработка Мицубиси.

– Вы уверены? – продолжала подступать Комаки с каким-то ядовитым альтруизмом.

Ах ты, верста сеульская. Еще полицию на помощь позови. Я уперся тростью ей в кроссовку и гаркнул:

– Не сомневайтесь!

Тут Брюн, которую все эти беседы с девушками явно раздражали, довольно чувствительно боднула меня в бок. Я забрал у Комаки пакет с моими приобретениями, запустил Брюн в машину, сам упал на сидение рядом, и мы укатили, оставив бедную Комаки в полном смятении.

Следующим пунктом программы был ювелирный магазин.

– Брюн, – сказал я, – держись, сейчас действуем нахрапом. Конечно, можно заехать к бедняжке Ангелике, одолжить у нее инвалидную коляску, и черта лысого кто бы меня остановил… Но запрягать тебя, как ездового оленя, в какую-то телегу мне претит, да и, откровенно говоря, лень тащиться. Поэтому берем чистой наглостью – она, как известно, второе счастье.

Я заправил волосы за уши, чтобы придать себе максимально нордический вид, и мы двинулись на приступ. Естественно, за вращающимися стеклянными дверями дорогу нам решительно заступил охранник в черной форме а-ля морская пехота.

– Прошу прощения, но собаку придется оставить снаружи.

Я немедленно прикинулся оскорбленным берсерком, которого вот-вот понесет, страстно задышал, а потом со свистом зашипел:

– Я вижу, в этом доме прямо с порога встречают оскорблениями. Какая это вам собака?! Это мой телохранитель, который обеспечивает мою безопасность! Я без нее шага не ступлю!

– За безопасность в этом помещении отвечаем мы, – возразил охранник.

– Что за вздор! По закону при доставке ювелирных изделий я имею право иметь при себе даже заряженное оружие!

– Все равно нельзя, – упорствовал жестоковыйный слуга порядка. – Если хотите, мой напарник подержит ваше животное вон там.

– Он что, хочет остаться с ней наедине? А его родители живы?

– Какое это имеет отношение?

– Такое, что они будут огорчены вестью о его смерти. Мучительной смерти.

– Что?

Собственно, дело уже было сделано – из-за какой-то стеклянной загородки к нам быстрым шагом направлялся менеджер с фирменным бэйджиком на клипсе, прицепленном к пиджаку – но тут Брюн выкинула коленце, которого я никак не ожидал. Она решила поддержать меня доступным в ее положении способом, и потрясла мое мировоззрение до самых основ – да и не только мое.

Бывают моменты, когда жизнь, судьба, случай, Бог – называйте как хотите – открывают нам краешек той истины, что окружающий мир не исчерпывается тем, что мы привыкли вокруг себя видеть, слышать и так далее. Есть много чего еще, и может быть, наше счастье в том, что мы на этом свете с ним не сталкиваемся. Но иногда оно просовывает копыто сквозь ткань обыденной реальности.

Не знаю, как про такое говорить, потому что, во-первых, сам толком не понял, что произошло, а во-вторых – не представляю, какими словами передать суть пережитой встряски. Ну, скажу, что волосы встали дыбом, ноги приросли к полу, глаза полезли на лоб, прошиб холодный пот и язык присох к небу – что? А почему прошиб и присох? Черти ведь с потолка не посыпались, мертвые не восстали… Короче, просто перескажу, что видел, хотя впечатления, само собой, тут никакого.

Брюн внезапно освободилась от моей руки, сделала рывок в сторону, а затем – вверх, и, стоя на задних лапах, нависла над охранником. Вытянулась она страшно, по крайней мере, верхняя часть туловища показалась мне больше раз в пять, капюшон темной шерсти скрыл дверь вместе с витриной, черные конусы ушей взмыли под самый потолок; желтое пламя глаз стало бешеным, челюсти – выражусь как технический дизайнер – обрели квадратное сечение или даже растянутое по горизонтали – и оскаленные до предела клыки – аж нос сморщило – были в пол-головы бедняги охранника, а когти на растопыренных, словно для объятия, лапах воскрешали в памяти парк Юрского периода.

Произошло все это как-то неспешно, почти плавно, в странные долгие секунды, Брюн будто нарочито никуда не торопилась, но одновременно было ясно, что ее жертва при всем желании не успеет и пальцем шевельнуть. Картина выглядела как наваждение, и только громовой рык сохранил реальный масштаб времени. Впрочем, тут же все и закончилось – провисев над охранником три биенья пульса, моя возлюбленная без всяких усилий извернулась в воздухе и втянулась – не подберу другого слова – обратно, вернувшись к моей ноге и обыкновенным габаритам, и даже смущенно потерлась об меня головой в том месте, где бок уже можно назвать бедром.

Наверное, с полминуты все трое – подошедший менеджер, охранник и я – пребывали в некотором столбняке, потом менеджер осторожно откашлялся и спросил:

– Так что вы хотели, господин… ммм…

– Штейнглиц, – подсказал я. – Бруно Штейнглиц. Я хотел, чтобы вот этот тип меня пропустил. Мне нужно обручальное кольцо… в хорошем вкусе, с небольшим бриллиантом.

– Пойдемте, – предложил менеджер (надпись на бэйджике оповещала, что его зовут Клаус), но я не собирался так просто отдавать победу, завоеванную с помощью потусторонних сил.

– Нет уж! – зарычал я, безуспешно подражая Брюн и стискивая похолодевшие пальцы на никелированных ребрах ошейника. – Вот путь он скажет, что я могу идти – не желаю подставлять спину какому-то бесноватому с пистолетом. А если ему опять что-то не понравится? Кому, черт подери, вы доверяете оружие?

– Альберт! – дипломатичным тоном произнес Клаус.

Но с Альбертом дело было плохо. Глаза у него были совершенно стеклянные и бессмысленные, как у игрушечного медведя, он не сводил не то с Брюн, не то с меня завороженного взгляда, и было ясно, что ни к каким разговорам он не пригоден. Я махнул рукой и вместе с Клаусом направился к витринам, залитым мягким светом точечных светильников.

Колец с крошечными бриллиантиками оказалось видимо-невидимо, при поддержке Клауса я долго блуждал среди них (парень, похоже смирился с тем, что ему попался законченный псих), и в итоге поднес одно к носу Брюн.

– Ну как тебе? Семнадцать с половиной, я ничего не путаю?

Она застенчиво лизнула мне руку.

– Брюн, у тебя язык как терка. Клаус, пожалуйста, какой-нибудь футляр посимпатичнее, у девушки хороший вкус. Цена не играет роли.

Едва мы вернулись в машину, раздался звонок. Лотти, в смысле Шарлотта, вторая сиделка, будущий судебный медик и королева передней подсечки.

– Бруно, заскочи, если не трудно, что-то он разволновался.

Да, надо признаться, все эти танцы с волками начисто вышибли у меня из памяти дедушку Вольфа.

– Лотти, я ему сейчас позвоню и чуть позже заеду.

Это мое последнее усовершенствование: в старинный, давно приказавший долго жить армейский радиотелефон с блошиного рынка, похожий на камуфлированный саркофаг для морской свинки, только с антенной, мои знакомые юнцы вмонтировали обычный самсунговский мобильник, и теперь я мог связаться с дедушкой Вольфом прямо из штаба дивизии. Обратная связь предусмотрительно отсутствовала.

– Алло, майор, это Штейнглиц. Вы отрезаны, прорыв с правого фланга при поддержке десанта. Будьте внимательны: у них там по меньшей мере два Т-90. Удерживайте позиции, авиация уже в воздухе, я лично командую группой поддержки, мы будем у вас минут через сорок. Да, две красные ракеты. Да, со стороны брошенной фермы. Не пытайтесь контратаковать – только оборона!

– Ну, Брюн, – сказал я, – пришла пора нанести визит в логово зверя. Если Амалия предпримет какие-то экстренные меры, позорно убегаем, фактор внезапности на нашей стороне… но задать кое-какие вопросы необходимо. И вот еще что… Я уже понял – ты оборотень прекрасный, выдающийся, можно сказать, авторитетный, но в этом доме, пожалуйста, обойдись без этих фокусов с искажением времени и пространства. Старики не поймут, мне влетит по первое число… Ладно?

В ответ Брюн только фыркнула. Пойми-ка этих девчонок.

* * *

В родных стенах моя красавица явно почувствовала себя неуютно: прижалась к моим ногам и подняла шерсть дыбом; по ушам и слабой дрожи было ясно, что она насторожилась и ждет неприятностей.

– Понимаю, моя прелесть, скверные воспоминания; ничего, держись, теперь нас двое… Ну что же, майор, все отлично, угроза окружения ликвидирована, ваши парни прекрасно себя показали. Подготовьте список представленных к наградам… кстати, нас ждет пополнение…

В тот самый момент, когда после доклада о потерях я отпустил дедушку Вольфа, в гостиную с противоположных концов быстрым шагом вошли Амалия и Старый Карл – оба в парадных нарядах, а Амалия еще и в жемчугах – видимо, собирались в театр или на прием. Увидев, как я пропускаю сквозь пальцы восхитительные шелковистые уши моей возлюбленной, они окаменели на ходу – словно натурщики во время демонстрации фаз движения или пара пехотинцев, вдруг обнаруживших, что идут по минному полю. Впервые в жизни я увидел, как у Старого Карла отвалилась нижняя челюсть. Почтенные господа Ветте были потрясены настолько, что некоторое время не могли вымолвить ни слова, потом у бабушки Амалии вырвался звук, который, наверное, можно услышать от ожившего утопленника после того, как ему сделали искусственное дыхание, и она пробормотала:

– Бруно, попробуй ее удержать, а я кого-нибудь… как-нибудь…

– Не двигайся, Амалия, – прервал ее Старый Карл – в этой семье было принято называть мать и бабушку просто по имени. – Бесполезно. Ты же знаешь, транквилизаторы ее не берут. Попробуем иначе…

Они боялись пошевелиться и даже громко говорить. Не стану отрицать, это была восхитительная минута.

– Здравствуйте, дядя Хельмут, здравствуйте Амалия, – заговорил я с самой изощренной приветливостью, почесывая Брюн под горлом – Мы вот тут шли мимо и решили заглянуть на огонек, а заодно навестить дедушку Вольфа. Дядя Хельмут, простите, но что это вы на меня так странно смотрите, будто на заморское чудо? Брунгильда, в ее теперешнем виде, для вас, насколько я понимаю, тоже не диковинка… У меня к вам несколько вопросов, и первый такой – чем вы ее кормите в подобных случаях? У нее есть какие-то предпочтения? Например, ей можно сырое мясо? Или лучше отварить?

– Бруно, ты уверен, что можешь ее контролировать? – шепотом спросила Амалия.

– Так, я, кажется, понял, – тоже не слишком живым голосом произнес Старый Карл. – Бог послал нам ангела… в обличии великовозрастного оболтуса из рода Штейнглицев. Ты хоть знаешь, балда, чем мы все сейчас рискуем? Она в жизни к себе никого не подпускала, двоих чуть не насмерть изуродовала, насилу отбили, не знаю как…

– Мы стальную дверь в Красном Замке поставили… В подвале…

– Да, и то боялись, что вырвется… Кирпичи когтями продирала, по стенам бегала…

– Вот это да… Брюн, ты слышишь? А все же, чем кормили?

– Да ничем. Миску с водой просовывали на лопате, через специальный люк… И ту прокусывала.

– С девушками так не обращаются, – строго заметил я. – Сколько это у нее обычно продолжается?

Старый Карл сделал неопределенное движение плечами:

– Когда как… Примерно около суток.

– Ее сестра погибла от этого, – вдруг вставила Амалия.

Старый Карл хмуро кивнул.

– Да, влюбилась в одного свистуна, услышала, как разговаривает по телефону… с другой… Захотела навсегда остаться волчицей, сбежала из дома. Был там еще лесничий… – он махнул рукой. – Короче, все скверно кончилось. Ее наверняка давно нет в живых. А у нас тут прямо как в старой легенде.

– Что за легенда?

– Да просто есть такая сказка.

– Дядя Хельмут, – сказал я со злостью, – может быть, вас это удивит, но я с некоторых пор очень интересуюсь сказками. Причину вы можете видеть невооруженным глазом. Рассказывайте.

Мать с сыном с сомнением переглянулись.

– Ну… Семейное предание… Был какой-то волшебный музыкант, исцелял увечных и одержимых, влюбился в женщину-оборотня и снял с нее заклятие… вот и все. Якобы от них и пошла семья Ветте, поэтому и волк на гербе.

– Как? – тихо спросил я. – Как он узнал, что она излечилась?

Карл принялся крутить волоски на левой брови, что было признаком величайшей сосредоточенности, и снова беспомощно взглянул на мать.

– Я не помню…

– Там были какие-то карлики, – сказала Амалия. – Или гномы. Кажется, они служили вервольфам…

– Симбионты?

– Бруно, я была маленькой девочкой, когда слышала эту историю…

– Да! – вдруг оживился Старый Карл. – Точно, карлики! Они еще кричали: «Мешки пусты, мешки пусты!»

– Что за мешки? Защечные, как у белок? Ну ладно, а что было дальше?

Увы, ответом мне было тягостное молчание.

– Ладно, хорошо, – сказал я. – Значит, так. Дядя Хельмут. Находясь в здравом уме и твердой памяти, я прошу у вас руки, а в данном случае лапы, вашей племянницы Брунгильды Ветте.

Второй раз за вечер Старый Карл выпучился на меня так, словно перед ним воскрес Фридрих Великий, или, по крайней мере, Манфред фон Браухич.

– Бруно, черт тебя дери, – захрипел он самым зловещим тоном. – Если это шутка, она будет последней в твоей жизни.

– Хельмут! – не выдержала Амалия. – Ты что, не видишь? Он вовсе не шутит! Мальчик мой, как ты мог решиться на такое?

– Нет, это не шутка, черт меня дери, как вы говорите, дядя Хельмут, – подтвердил я. – Мы любим друг друга, я надеюсь на ее согласие, кстати, вот кольцо… Благословляйте нас скорее, и мы пойдем, потому что Брюн нервничает, и нам еще надо заехать за едой. Да, советы оставить ее у вас не принимаются.

Тут Старый Карл наконец расслабился и сел на стул. Ситуация входила в привычное для него командное русло.

– Ты что же, собрался прогуляться с ней по магазинам? Благославляю, но никуда вы не поедете! В машину, и немедленно марш домой, раз уж тебе жизнь не дорога! Список продуктов продиктуешь по телефону, запритесь и сидите, пока все не кончится!

– Я собирался устроить торжественный ужин со свечами.

– Будут тебе и свечи, быстро вниз! Амалия, извини, но, кажется, мы опоздаем.

Амалия лишь отмахнулась знаменитым кружевным платочком.

Я накрыл сразу два стола. Один – празднично-официальный, с протокольным набором рюмок, бокалов, тарелок, подтарельников, салфеток и неподъемными приборами – подарком моих тетушек-помещиц, Бригиты и Маргариты, с любой из вилок не страшно выйти на медведя – и завершающим аккордом взгромоздил подсвечники. Второй – походный, прямо на полу, для временного перекуса. Для себя я соорудил фантастический салат, без разбора накрошив колбасы, ветчины, солений, маринадов, не знаю чего еще, и полив всю фантасмагорию кетчупом; для Брюн доставили копченый бараний бок, который она неуловимым движением прорезала как бензопилой, и половина тут же исчезла у нее в пасти, кроме того, я периодически скармливал ей особо приглянувшиеся кусочки моего ирландского рагу. Себе виски я наливал в стакан, Брюн – в увесистую саксонскую посудину, будто специально рассчитанную на то, чтобы волк, будучи навеселе, ее не опрокинул. Не скрою, часам к восьми оба уже счастливо пребывали в состоянии наилегчайшего подпития.

– Брюн, давай порассуждаем… С одной стороны, женитьбу на оборотне обычным делом, конечно, не назовешь… что бы на это сказала моя старая учительница? Так и слышу: «Бруно Штейнглиц, я всегда была уверена, что ты кончишь подобным образом». Ах, фрау Пик, ну разумеется, я жизнь положу на то, чтобы соответствовать вашим идеалам… Тьфу! С другой стороны, если твоя жена – чудесная, милая, обаятельная женщина – пару раз в год… или реже… отращивает клыки и все такое, а все прочее время лучше ее на свете нет – да она и с клыками очень ничего – то кой черт еще чего-то искать? Да любой мужчина согласится и будет в восторге… Собственно, я и есть этот самый мужчина… С детьми, конечно, некоторая проблема… тут надо раскинуть мозгами… Слушай, Брюн, что-то мы ослабели, давай перелезем на диван, а то как бы нам не уснуть на полу… Наши чувства чего-нибудь стоят или нет? Что же, чуть больше шерсти – и конец любви?.. Так, на что это ты намекаешь? Ага… Ты знаешь, меня и самого разбирает, но как-то неловко … в таком виде… Ты считаешь, ничего? Тоже верно, какого черта… А как вообще это дело устроено у волков? Дай хоть посмотреть… Ты не против? Хм, хвост… Хотя почему бы и нет? Не волчьим хвостам остановить Бруно Штейнглица…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(Следующий абзац удален автором из соображений нравственности.)

… надеюсь, ты не сделаешь меня вожаком волчьей стаи.

Проснулся я от каких-то звуков. Было не меньше часа ночи. Шея и левая рука страшно затекли от неудобной позы, я с трудом расклеил один глаз и первое, что увидел – торшер по-прежнему горел – все вокруг, и постель, и пол, устлано шерстью. Кряхтя, я перекатился на другой бок и обнаружил, что Брюн лежит рядом в первозданном облике и глухо рыдает в подушку. Я испустил радостный вопль, откашлялся, испустил снова и кинулся ее обнимать и целовать. В ответ меня, словно надгробный памятник, оросили слезами.

– Брюн! Любимая! Господи, как же я соскучился! Да что с тобой такое? Что случилось?

В ответ она простонала что-то невнятное, типа «Ты все видел, ты меня бросишь».

– Вот те раз, это с какой же стати? Или ты больше не ты? Или я больше не я? Так, давай посмотрим… Знаменитые пальцы – подергаем – по моему, все нормально… ну-ка, иди сюда, – я ухватил ее, посадил на себя и, как и обещал, пошлепал ее роскошными прелестями друг о друга. – Ты знаешь, все на месте. Вот только ушей мне жалко… Или у тебя пост-звериная депрессия? Это мы сейчас исправим. Оглянись – нас ждет праздничный стол.

Брюн зажала себе рот обеими руками сразу и так с минуту смотрела на меня потрясенным взглядом, потом действительно оглянулась, прерывисто, в три приема, вздохнула и сказала:

– Мне срочно нужно в ванную.

Пока шампуни, оставленные безвозвратно покинувшими мой кров дамами, смывали следы сверхестественных превращений, я развил кипучую деятельность: пробежался по наиболее заметным местам с пылесосом, попутно убедившись, что отделить волчью шерсть от натурального шотландского пледа без стирки – задача невыполнимая, стремительно опустошил холодильник, расставив на столе заготовленные яства, откупорил бутылки и зажег свечи. Тут появилась и Брюн, в громадном тюрбане из мохнатого банного полотенца.

– Ооооо… Садись за стол. И ради Бога, не одевайся, ты мне нравишься именно в таком виде.

– Бруно, ты неисправим… Но мне холодно. Дай мне твою испанскую рубашку – ту, с большими рукавами. Какой стол… Спасибо тебе, милый, у меня слов нет…

Завернутая в мой широченный черный балахон, Брюн выглядела очень здорово – вид у нее стал домашний и уютный.

– Ну, будь здорова, за твое возвращение… Ты что-нибудь помнишь?

Она покачала головой.

– Очень смутно… как сон. Я только чувствовала, что ты все время рядом. Ты чудо, так со мной еще никто себя не вел… Бруно, как мне тебя благодарить? Я просто не знаю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю