355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Лях » Синельников (сборник рассказов) » Текст книги (страница 5)
Синельников (сборник рассказов)
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:00

Текст книги "Синельников (сборник рассказов)"


Автор книги: Андрей Лях



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Я подошел к нему вплотную.

– Сэр рыцарь, ваше лицо мне как будто знакомо.

– Ну конечно, сэр Генри, я Брекенбери. Помните Лангедок? – обрадовался он уже вполне человеческим голосом.

– Конечно, Брекенбери, как не помнить… смутно припоминаю. Значит, вот что, – я в задумчивости постукал кулаком по его наборному железному сапогу с острым носом. – Во-первых, давайте сюда перчатку – не получит у меня этот ваш Кашалот Берберийский никаких мостов, это одно, а другое вот что – вы, Брекенбери, как учтивый и любезный герольд, имеете права, на которые никто…эээ… не может посягнуть. Короче, у нас сегодня небольшое торжество, праздник, что ли…

Не приведи Господь еще один такой праздник.

– … и я приглашаю вас разделить с нами трапезу. Расскажете, с каких это мостов соскочил ваш Бергамот… не обижайте меня отказом, Брекенбери. Вы ведь виски пьете?

Усищи над обрезом брони пришли в движение.

– Не откажусь, сэр Генри, благодарю вас.

– Герман! – крикнул я, и конюх, как ни странно, тут же появился – подозрительно закопченный и все еще с «грозовой» бомбардой в руках.

– Брось это! – велел я. – Помоги сэру Брекенбери спешиться, проводи в Дом и позаботься о его коне. Вы желанный гость, Брекенбери.

Герман жизнерадостно гыгыкнул, и они отбыли в сторону конюшни, словно авианосец на буксире. На конюшне был оборудован специальный причал для влезания и слезания, ибо человеку в латах не так-то просто взгромоздиться на лошадь.

Наконец-то мы с Меллиной остались вдвоем. Я опустил на крыльцо меч, членистую перчатку и покачал головой:

– Мелли, ну что за ребячество такое? Неужели нельзя было сказать заранее?

Стоя на ступеньку выше, она положила руки мне на плечи и прижала свой лоб к моему.

– Любимый, я хотела, чтобы все прошло торжественно. Ты очень на меня сердишься?

– Я не могу на тебя сердиться, дорогая. Я тебя люблю. Но в хорошенькую же историю мы вляпались… Это те серьги, вустерширские?

Меллина даже отшатнулась.

– Это подарок Генри… Милый, он давно умер. Как ты догадался?

– Сам не знаю.

– Этого никто не видел. Мы сидели в машине…

– В «бьюике», – пробормотал я, – гнусный рыдван. Ладно, пойдем в дом.

И мы пошли в Дом.


Нечаянные встречи Синельникова

Снежный человек

Мне самому этот снежный человек ни зачем не нужен. Это все из-за Ленки, или, если хотите, из-за Елены Петровны. Как сказать – вроде бы самая обычная студентка, но вот пройдет, посмотрит – и хоть стой, хоть падай. Глаза, волосы – в общем, я расписывать не мастер, хоть и сам люблю почитать, если хорошо написано, одним словом, не знаю, как там все американские кинозвезды вблизи, но, думаю, до Ленки многим далеко.

Вот ей-то и понадобился зачем-то снежный человек. Началась история так: зашел к нам в институт один дядька и прочитал лекцию. Он-де гоняется за этим феноменом едва ли не с пеленок, все Памиры облазил, все следы перемерил и однажды даже почти видел. Короче, энтузиаст. У них там экспедиция и все такое прочее.

И Елена Петровна моя заболела этим делом. Нашла самого снеголова, и всю их компанию, не знаю, чего уж там наговорила – но Аркадий Николаич, так их шефа зовут – обещал летом взять ее в экспедицию.

Вот беда так беда. Мне это сафари полнейший зарез. Я-то хотел пригласить ее летом на Байкал и там, у диких берегов, коротко обрисовать взгляды некоторых студентов на личную жизнь, и ведь совсем уж было договорились. Нет, черт принес гоминида!

Я пробовал уговаривать. Мол, красоты Сибири и прочее. Какое там. Ах, Аркадий Николаич, бескорыстно жертвует собой ради идеи, все на свои деньги, никто не поддерживает, у человека в жизни цель и т.д. Ого, думаю. Плюнул и поехал к нему сам. Тоже наплел всякого бреда, мол, с детства мечтаю, и даже есть своя концепция, а студент-медик в группе необходим.

Тут все сошло гладко. То ли добровольцев было мало, то ли тупость моя подействовала, но через полчаса мы с ним уже обсуждали походную аптечку и сублимированное мясо.

Потом много чего было, но в конце концов я очутился на Тянь-Шане, возле Санговара, всего нас одиннадцать человек вместе с Аркадием. Разбили два лагеря, снежный и простой. Горы я описывать не стану – было там два ущелья, скалы, снег и речушка без названия.

Первым делом взяли лопаты и пошли рыхлить контрольно-следовые полосы – как на границе. Взрыхлили две, уже к вечеру, устали, зато снежный человек мог теперь спокойно приходить.

А когда вернулись в лагерь, стали ставить палатку для Аркадия. Елена, конечно, первая бросилась помогать. Я посмотрел, как они с Аркадием передают друг другу молотки и колья и при этом улыбаются, и совсем я пал духом. Похоже, дело швах. Взял мешок с бутербродами и пошел обратно в ущелье, чтобы не видеть этого лагеря; забрался повыше и иду к обрыву – посидеть на камнях и с тоски перекусить. Только подхожу – высовывается откуда-то сбоку волосатая лапа размером с меня самого – цоп! – и поставила обратно. Потом погрозила мне пальцем – а палец как батон колбасы, только мохнатый – и убралась. Так, думаю, принесло, не успели опомниться. Точно. Вылезает и подходит. Ростом выше меня раза в два, если не в три – даже трудно сказать; весь зарос шерстью шоколадного цвета с рыжиной, голова – как пуля. В целом похоже на гориллу.

– Здравствуйте, – говорю, – вас-то мне и не хватало.

Он вроде как хмыкнул. Я сел на камень, махнул ему рукой – мол, присаживайся, коли пожаловал, – и открываю свой мешок. Он присел – ей-богу, сидя выше, чем я стоя – прямо на снег. Я ему говорю – чудила, простудишься – он тоже рукой махнул – дескать, ни фига. Ну, как хочешь. Достал я бутерброды, дал ему, сидим, едим. Я-то жую, а он только в свой чемодан закинул, и привет. Что ему один бутерброд. Вот, заглотал, пошевелил бровями, наклоняется ко мне и вдруг говорит:

– Я ужасен. В глазах у меня горят злобные огоньки, да такие, что даже нет возможности разобрать какого эти глаза цвета.

– Знаю, знаю, – говорю я. – Я тоже читал эту статью. Ты ешь.

Он говорит:

– Интересные дела! Что это ты меня не ловишь?

– Что это мне, – отвечаю, – тебя ловить?

– А зачем ты сюда ехал?

Я сначала задумался, а потом с кручины великой возьми ему все и расскажи. Бывает так иногда – ни с того, ни с сего изольешь душу первому встречному непонятно зачем. Снежный человек отнесся к моим приключениям с сочувствием, даже опечалился и засопел.

– За что же, – спрашивает, – она его любит?

– Не знаю, – говорю, – наверное, за фанатизм. Есть такие женщины, которых хлебом не корми, только дай им одержимого, и чем чудней, тем лучше. У меня так не получается.

Словом, расстроился я окончательно, и даже зло взяло – ну что я тут сижу распространяюсь? Гляжу вниз, под обрыв – такая же чушка, может, даже больше, ходит взад-вперед по нашей контрольной полосе.

– Так, – говорю. – А это еще что такое?

Снежный человек хрюкнул – когда они смеются, то на хрюканье похоже–и объяснил:

– Это он следы оставляет, чтобы не обидно было, что зря ехали.

– Вам бы все дурака валять, – говорю я.

Пропало у меня настроение разговаривать и со снежным человеком, и с любым другим. Отдал я ему оставшиеся два бутерброда и пошел вниз, в лагерь. Спать. Он за мной.

– Слушай, – вдруг его идея осенила. – А вдруг ты меня поймаешь? Сразу тебе и почет и уважение – авось это на нее подействует?

Я прикинул так и сяк и отвечаю:

– Нет, не получится. Героем-то все равно он будет, торжество идей непризнанного ученого. А я так, слепой исполнитель.

Он поскреб лапищей затылок и мрачно кивнул.

– Чтоб, говорит, – черти взяли эту антропологию. Приходи завтра, мы тут посоветуемся, может, что-нибудь придумаем. И почитать чего-нибудь захвати.

Я сказал, что, мол, спасибо, только мне помочь, видно, никто не сможет, почитать принесу, на прощанье хлопнул его по плечу и пошел. То есть хотел по плечу, а получилось по ноге, но он понял.

В лагере мне устроили разнос за самовольную отлучку и погнали готовить ужин. И то хорошо.

Утром пошли смотреть следовую полосу. Там, ясное дело, как дивизия прошла. Что тут началось, боже мой. Все сияют, обнимаются. Ленка Аркадия расцеловала, словно он и есть снежный человек. Следы эти мерили, гипсом заливали и чего только ни делали. Елена даже на меня внимание обратила и говорит с восторгом:

– Нет, ты представляешь – пятьдесят два сантиметра! Просто не верится! Можно поздравить Аркадия Николаевича.

– Да, – говорю, – можно. Первый тост за родителей.

Она фыркнула и ушла. Аркадий издал указ – без разрешения и по одному из лагеря не выходить. Сам принялся наносить следы на карту. А я развернулся, взял восемь банок тушенки, бутылку водки, фотоаппарат, учебник экологии Одума и отправился опять в горы. Пробрался другим путем, смотрю – с гребня мне машут. Подхожу. Вся вчерашняя компания и еще двое прибавились – один такой же громила как и первые, второй поменьше – всего, значит, четверо, я пятый. Открыли банки, разлили водку – что там одна бутылка на пятерых, – но посидели очень хорошо. Они говорят – мы разделяем твою печаль, и сколько можем, окажем содействие. Я расчувствовался и отвечаю – спасибо, ребята, ничего не нужно, мне и этого хватит, четыре года отучился в институте, и за все это время никто вот так, по-человечески, со мной не поговорил. Этот мой старый знакомый отвечает: не дрейфь, мы все устроим. Конечно, добавил тот, что поменьше, идея снежного человека себя изжила, будем реалистами, но раз девушка так любит феномены – это ей организуем. Я сказал: ни боже мой, ничего не надо, мне и так хорошо, я просто рад вашему обществу. Потом мы сфотографировались на память – снимал тот маленький – а чтобы всем уместиться в кадр, пришлось меня немного подсадить. Свою «Смену» я им оставил в подарок – сказали, что проявят и напечатают сами.

Доели, допили, короче, в лагерь я попал уже в темноте. Никто со мной слова не сказал, а молча повели к шефу.

Судили меня очень красиво, при факелах. В глазах у всех горели огоньки. Шеф был прост и суров – ему очень нравится быть простым и суровым. Он не может отвечать за нарушителей дисциплины. Был договор, что после первого замечания из лагеря выставлять? Был. Значит, все; коротко и ясно. И никаких обид. Вид у Аркадия был очень торжественный и какой-то озаренный, словно у хирурга, отсекающего гангренозный орган. По-моему, он произвел на себя очень хорошее впечатление. Даже было жалко, что все так быстро кончилось.

Утром, перед отправкой, ко мне подошла Елена. Она, конечно, понимала, что каша заварилась из-за нее. Постояла, помолчала, потом спросила:

– А где твой фотоаппарат?

Я возьми сдуру и скажи ей всю правду:

– Подарил снежному человеку.

В ответ она залепила мне пощечину и убежала.

Специально откомандированные ребята проводили меня до селения – чтобы гоминиды не украли – и я зашагал по дороге.

Остаток лета я провел в Москве. Экспедиция вернулась только с тем, что я уже знал, но Елена, однако, была полна решимости снова ехать на следующее лето. Я бы тоже не отказался, но тут так все обернулось, что вряд ли получится.

Меня сняли прямо с лекции и вызвали к ректору. Вхожу. Там сидит наш декан, ректор, и еще какой-то, по виду начальник. Ректор спрашивает:

– Вы писали в Англию?

– Нет, – говорю, – с чего это мне туда писать?

– В Королевское общество?

– Не знаю никакого общества.

Тут они переглянулись с таким видом, что, мол, ага, все ясно.

– Прочитайте, – говорит ректор и протягивает какую-то бумагу.

Там черным по белому очень вежливо предлагается ректору и руководству отпустить такого-то студента – то есть меня – в организованную Лондонским Королевским обществом экспедицию в северную Шотландию – с апреля по сентябрь будущего года. Подписи, печати иностранные и все прочее.

– Кроме того, вам письмо.

Подает мне конверт. Вскрываю. Отродясь таких писем не получал – бумага вся блестит, золотое клеймо, вложена пара фотографий, склеенных липкой лентой.

«Уважаемый Владимир Алексеевич!

Лондонское Королевское общество естествоиспытателей приглашает Вас принять участие в экспедиции по изучению озера Лох-Несс в Шотландии. Мы надеемся, что Вы не откажетесь применить свой талант экстракоммуникативности с биологическими феноменами, в области, интересующей ученых всего мира.

Предлагаем Вам прибыть в Лондон в двадцатых числах марта будущего года. Виза будет оформлена немедленно по получении Вашего согласия.

                 Дж.М.Блессингтон, секретарь общества»

Я отлепил ленту на фотографиях, а сам уже догадываюсь, что там. Так и есть. Наши четыре морды на фоне Тянь-Шаньских снегов. От ребят ни слова, только на обратной стороне синяя печать с вензелями и подписью по-английски: «Производство Ваджанипур Мохаммед Сингх. Катманду».

После всех бесед с начальством я вернулся на факультет. Там через некоторое время подходит ко мне Елена.

– Интересно, – говорит. – Ты и впрямь в Англию едешь? Говорят, тебе оттуда какие-то фрагменты фильма ужасов прислали?

Ну, думаю, мужики, спасибо и за это. Но промолчал. Показываю ей фотографию. Она посмотрела и фыркнула не хуже снежного человека.

– Я не думала, – говорит, – что твоя вредность может быть такой изощренной.

Повернулась и пошла по коридору. Я посмотрел ей вслед и только вздохнул – а что увидел, расписывать опять-таки не стану. Надо будет ей в Англии сапоги купить. Интересно, какой у нее размер?

Лох-Несское чудовище

Ротор-мерседес образца какого-то бабушкиного года. Я затормозил у крыльца, открыл дверцу – в самом деле, нет дождя! Это, я вам скажу, чудо. Вытащил последнюю сигарету, размял, закурил. Вот дела. На озере неделю штормило, дождь, дороги в воде, все размыло, телефон не работает и, пожалуйста, результат – весь Лохливен и Ивернесс сидят без курева, и королевская экспедиция в том числе.

Занесла нелегкая. Всё любовь – туда, сюда, теперь вот Шотландия. Пол-лета отсидел на камнях, а от Елены другой месяц ни слуху, ни духу. Да что я, в России скал да озер не нашел бы? Нет, надо было от великой любви аж в Англию уехать – заморское чудище ловить.

Ведь только тут понял, какого дурака свалял. Нельзя от любимой женщины уезжать за идеей к черту на рога, ни к чему хорошему это не ведет. Но как было: приехала в аэропорт, ты, говорит, давай, поцеловала на прощание – не то что в Шотландию, в Антарктиду уедешь. Приехал. Сижу тут вдвоем с Вудстоком у озера, злодейка не пишет.

Дом огромный – почти замок – с камином и прочими чудесами. Пока не догорела сигарета, спустился к воде, посмотрел самописец – тут у нас один в самой бухте стоит – никаких признаков герпетоактивности – потом поднялся в дом.

Так, ясное дело, у камина сидит Вудсток – Фарфоровые Зубы, механик, и рядом с ним бутылка шотландского, как выражается, «на черном колене».

– Ага, – говорит, – а по голосу уже виден уровень виски в бутылке. – Туман. Бывает у вас в Оклахоме такая погода?

Вудстока так сразу не поймешь, он парень с загибами, фразы лепит задом наперед, а у меня пока с английским не очень, да еще его с пьяных глаз начинает заносить, будто я родом из Оклахомы – у меня-де акцент точь-в-точь.

Я сел рядом, тоже налил себе – у нас с ним по этой части особо щепетильный джентльменский договор. Пару раз, впрочем, доходили – стакан в рот не лезет.

– Туман-то, – говорю, – туман, зато дождя нет.

– Вот что я тебе скажу, – говорит Вудсток. – В этом озере ничего нет. И одновременно есть все. Я имею в виду прошлое. Оно никуда не ушло, оно здесь. Правда, сейчас его нет.

Понятно, думаю. Вторая бутылка.

– Хорошо, – вещает Вудсток, – теперь что-то произошло. Не спрашивай меня, что. И вот это прошлое одним своим фрагментом – этим монстром – снова входит в прежние владения! Момент совмещения, ты согласен со мной?

– Ладно, – отвечаю. – Может, совмещение, а может, и нет, но тебе самое время проветриться. Поедем, пока дождя нет, посмотрим самописцы на том берегу.

Он сильно сопротивляться не стал, только поворчал, что в Оклахоме-де головы отчаянные, потому что и шторм на озере мог быть «оттуда». Это, мол, рубеж.

Рубеж не рубеж, а ехать надо. У нас тут есть глиссер с телескопической штангой, тяга зверская. Погрузили свежие рулоны, камеры – такой закон издан, чтобы на озеро без фотоаппаратов не выезжать – посадил Вудстока, поехали.

Туман страшный, но над водой метра на два видно. Обошли каменную гряду – я думаю, она мне по ночам сниться будет – и вперед.

Места здесь, слов нет, живописные, все мхом заросло, вода, горы, по берегам всевозможные развалины, музеи, я на этом чахлом Мерседесе все объездил. Край дикий, без всяких чудищ есть на что посмотреть. Если бы не Елена-то.

Посреди залива заглушил мотор и говорю Вудстоку – валяй, ополоснись. Он ругнулся, но свесился за борт, заплескался. Вода в самый раз для такого дела, а сам полез поправлять ленты – завалились за решетку на дне, а там мокро. Поднимаю голову – что за черт, Вудсток какому-то богу молится – животом поперек планшира, руки перед собой, рот открыл и весь будто оцепенел. Поворачиваюсь – так, дождались.

Я в эти штуки никогда особенно не верил, думал, ну, на худой конец крокодил какой-нибудь необыкновенный, но что такая лошадь – и представить не мог. Одна башка больше, чем наша лодка, такая же шея, остальное под водой. Правда, что-то крокодилье и впрямь есть.

Откуда-то взялось немыслимое оживление лингвистических способностей – шиплю Вудстоку страшным шепотом – быстро камеру, Англия-владыка, но ничего не выходит, у парня паралич, закостенел. Это все-таки не дело – просто так выпускать неподготовленных людей на динозавра, а эта подруга еще пасть открыла – ни дать, ни взять – витрина с охотничьими ножами на Арбате.

Я кое-как раскорячился, за фотоаппарат, Вудстока без жалости сапогом в бок, кинокамеру в руки, снимай, сукин сын, двести фунтов в месяц, эх, жалко, Елена не видит; Вудсток хрипит как помешанный – Володя, ты ему еще раз про коня и семь ворот с гробами, на него действует.

Я сказал. Когда над тобой такая рожа нависает, много чего вспоминается.

Однако ничего. Слегка отгребли для перемены ракурса, Вудсток трясется и твердит: «Володя, не молчи, съест». Я по возможности не молчу, иду по второму кругу. Тут кончилась пленка, что дальше делать – не знаю. Потихоньку двинулись назад. Она дошла с нами до мелководья, дальше не полезла.

До дома Вудстока я тащил на себе, там влил в него стакан неразведенной и завернул в плед; сам сел за пленки. Они в этих аппаратах проявляются как-то сами собой, печать тоже полуавтоматическая, так что уже через полчаса картинки были у меня в руках, и я взялся за радиотелефон. Вызвал центральную базу в Ивернессе, и первым делом наскочил на красотку Джин. Пошло щебетанье – хи-хи-хи да ха-ха-ха, да как там Вудсток, да как там дождь, да скоро ли снова сыграю ей на гитаре. Минут десять я втолковывал этой свиристелке в чем дело. Наконец, в динамике появился великий ученый сэр Френсис Рассел. Вот уж произношение, так произношение – куда там Вудстоку, но скорость – четыреста слов в минуту. С великими муками я уразумел, что от меня требуется, и на прощанье он пообещал приехать самолично, как только дорога позволит.

Совсем вылетело из головы – у нас же здесь есть определитель плезиозавров – здоровенная книжища с роскошными картинками. Согласно указаниям шефа я взялся за определение и сразу понял, что дал маху. Надо было осмотреть всю скотину целиком, а я видел только голову, да кусок шеи, а похожих голов в определителе пропасть.

Вот будь ты неладна. Растолкал Вудстока, вышла безобразная сцена с руганью, угрозами и мольбой на коленях, но все-таки совладал и вдвоем, с книгой под мышкой, пошли назад к озеру. Прихватили еще фотоаппарат и жестянку с беконом – бог знает, что эти твари едят.

Туман стоял прежний, но нам даже и глиссер спускать не пришлось – вот она, голубка. И началось. Никогда я не любил разных змей и крокодилов. Вода по пояс, холодина, одной рукой приманиваю, в другой – Вудсток, да гори оно огнем!

Вот вылезла она, правда, без охоты, что-то ей неуютно. Мы и так, и сяк, а все без толку – ни на шаг нельзя отойти – сейчас убежит. Выплясываем вокруг, и ничего в голову не приходит. Однако же осенило меня – сунул в руки Вудстоку дюралевое весло, вразумил и говорю – скреби ей брюхо! Она и рада – сразу на бок, лапу задрала – когда еще такого дождешься! Вудсток скребет, а сам хохочет-заливается, ходуном ходит – кажется, подвинулся малость.

Я сел рядом на глиссер, листаю книгу. Опять какая-то дьявольщина – ищу, ищу – нет, воля ваша, ну явно кого-то не того поймали! Тут у всех длиннющие шеи, и плавники, и цвет черно-глянцевый – любо-дорого смотреть. А у нашей – довольно приличные лапы, шея так себе, и шкура с рыжиной, корявая. Что за акула империализма? Не везет, хоть тресни. Сфотографировал их с Вудстоком, отобрал у него весло – еле пальцы расцепил – и пошли домой. Он все смеется.

Только входим в дом – телефон. А у самого уже дурное предчувствие. Вызывали Москву? Очень хорошо. Пожалуйста, баба Настя.

Как да что, все прекрасно, жара немыслимая, колбаса в холодильнике протухла, собирались ребята, все жалели, что тебя нет, помолвка по этому новому обычаю, так интересно.

Какая такая, спрашиваю, помолвка, а внутри что-то обрывается. А как же, отвечает, Леночка выходит за Игоря Всеславина.

Что-то она там еще говорила, я не понял, отдал телефон Вудстоку – пусть в Москве английский смех послушают – и вышел на улицу, душно стало. Бреду, а сам повторяю – вот тебе съездил, вот тебе съездил. Выходит, значит. И ни одной сигареты! Ну дела, ну дела! Ай да славное море, священный Лох-Несс! Вот тебе съездил! И эта здесь, устроившись на глиссере мордой своей диапсидной. Черт тебя принес, холеру, из твоего мезозоя! Жил бы себе как человек. Подвинься, птеродактиль.

Ну, Игорь Всеславин, конечно, слов нет, одни ботинки – три моих стипендии. Помолвка. Ну, правильно, вывали язычино. Что за судьба – одним страшилищам я по душе. А думал – возвращаюсь, встреча, а дальше почему-то представлялось так: лежу я больной, открывается дверь, входит Елена с разными авоськами и говорит: «Ах ты мой бедный, ну как ты тут без меня, посмотри, что я тебе принесла». Кто мне теперь такое скажет? Баба Настя? Она-то, конечно, скажет, потому что я ей вообще вместо сына, но ведь это баба Настя.

Рассопелась. Ясное дело, ноздри – голова пролезет. Нет уж, хватит, сама чешись. Пора мне идти, там шеф, небось обзвонился, ничего я на этой железяке не высижу. И ты за мной? Ну пошли, подруга дней моих суровых. Даже на задних лапах умеешь. Смеялся бы, ей-богу, кабы плакать не хотелось.

Подхожу к дому – снизу слышно, как там Вудсток похохатывает; возле крыльца – лендровер и около него – белокурая Джин с великим Френсисом. Гляжу, выражение и цвет лиц разительно меняются и обозначается тенденция к бегству. Вам-то чем не угодил? Какой тиранозаврус? Вы сигарет привезли?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю