355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Лях » Синельников (сборник рассказов) » Текст книги (страница 8)
Синельников (сборник рассказов)
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:00

Текст книги "Синельников (сборник рассказов)"


Автор книги: Андрей Лях



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Что верно, то верно, нет новых преступлений, все уже было, значит, надо идти в техническую библиотеку и смотреть – где и почему взрывались холодильники, печки, стиральные машины и пылесосы.

Да, но в библиотеке сидит Полина. А Полина… Ох, это история непростая.

Все Управление знает, что у нас в библиотеке работает дочь ныне в бозе почившего генерала Воропаева; как говорили, «того самого» Воропаева – начальника и знаменитости, одного из тех зубров, чья бурная милицейская биография уходила корнями в романтическую местность под названием Туркестан, а также в организацию с неприятным названием НКВД. Дальше, естественным образом, КГБ, потом – ФСБ, и в конце концов – ЦКБ. Но прежде чем испустить боевой дух, он, при помощи испытанных в сражениях друзей, поднял свою дочь (которая по возрасту годилась ему во внучки) до капитанского звания и пристроил на работу в Управление. Почему не в Контору – понятия не имею.

Дальше начинались уже откровенные сплетни, неизменно сопровождающие всевозможных сыновей, внуков и племянников. Мол, Полина Воропаева зануда и стерва каких свет не видывал, всех затерроризировала, у нее ни друзей, ни подруг, непомерное самомнение, и вообще, не человек, а бревно, сделанное из ядовитого дерева анчар; а уж про ее собаку рассказывали такое, что уж и вовсе ни в какие ворота.

А потом я ее увидел. И это, я вам доложу, было зрелище. За офисным столом фирмы «Олденгленд» сидела сказочная русская красавица самого грозного вида. Ей бы только кокошник… да нет, не кокошник, а старинный граненый шлем со стальной стрелой над переносицей. Была ведь в незапамятные времена какая-то Василиса Микулишна, которая громила врагов мечом и шестопером – черт знает, что это такое.

Как бы получше объяснить. Полина не толстая, не чудовищно здоровенная, хотя, что говорить, девушка рослая и широкая в кости – но дело не в этом. Дело в том, что в ней ощущается и отчетливо от нее исходит некая древняя богатырская сила, былинная мощь, словно память о временах Добрыни Никитича и князя Владимира. Дикая энергия, как выразились бы некоторые мои знакомые. Также вспоминаются динозавры.

Вот такое чудо. Серые глаза с поволокой, нос – иконописно-прямой, русые волосы собраны в хвост, которому быть бы косой до пят и толщиной в руку, если не в ногу обычного человека, ледяной тон и капитанские погоны, которые по звездности немногим уступают Большой Медведице. Да-с, ледяной тон и сверхчеловеческое презрение. Сам не знаю почему, но все это меня настроило на самый жизнерадостный лад, и с места в карьер я начал строить рожи и сыпать самыми идиотскими комплиментами, какие только приходили в голову. В каждый свой приход я останавливался на каком-то одном фрагменте – то мне особенно нравилось левое ухо, то правое, то шея, то цвет волос, то ресницы, и так далее. Не заходя, естественно, за известные границы, я исторгал потоки всевозможной ахинеи; когда объекты кончались, я переключался на себя и расписывал собственные страдания и восторги. Все это, разумеется, было неприкрытым глумлением, поскольку я и не думал таить веселья, и ответом мне всегда был каменный взгляд – или металлический – как у Минина и Пожарского или, скажем, Рабочего и Колхозницы.

Естественно, такие хиханьки да хаханьки могли кончиться для меня скандалом и взбучкой, но вот что странно и многозначительно: я был твердо уверен, что ничего мне за все это скоморошество не будет, что-то в ее непроницаемом лице говорило об этом, какая-то беззащитность меж бровей… Где было мое чувство опасности? Да, крепок задним умом русский человек.

Эта ситуация тянулась и тянулась, перейдя в форму традиционной дурацкой игры, но с какого-то момента начались перемены. Во время моих словоизлияний Василиса Микулишна, хотя по-прежнему и смотрела сквозь меня и вбок, но стала подозрительно сопеть. Но и это меня, самонадеянного болвана, не насторожило!

Как часто самым удивительным чудом бывает собственная глупость.

Дело было зимой, а летом повезли нас на природу, в какой-то пансионат, на семинар МЧС, где нам рассказывали о террористах, плотинах и электростанциях. Подробностей не помню, а помню пьянку и шашлыки. Там же оказалась и Полина. Я увидел ее со спины, и узнал не то что с первого взгляда, а с первой четверти взгляда. Была на ней белая футболка, дававшая представление об этой спине в натуральную величину, и я тут же загрустил. Было ясно, что никакие тренажерные залы и тренировки не дадут мне такой спины; чем-то могучим, первобытным веяло от этой монументальности, и дальше мне почему-то вспомнился давно забытый стишок:


 
Железяку
На пузяку
Гоп!
 

Да, как говорит Старик, Володя, бесконтрольные ассоциации тебя погубят.

Тут она повернулась ко мне лицом. Серые глаза очутились совсем близко, я мог разглядеть каждую ресничку, и Полина снизошла до улыбки. Я тоже изобразил идиотически-приветственную мину и по хорошему мужскому обычаю от глаз скользнул взглядом ниже.

Боже мой.

Наряд ее, несмотря на все соблюдение приличий, спереди был не менее легкомысленным, чем сзади, и задним числом я понял, что форменный китель – идеальная маскировка не только для пистолетов и магнитофонов. Пара Царь-пушек уставилась на меня во всем грозном величии. Царь-пушка – это орудие, стреляющее громадными ядрами, предназначенными проламывать крепостные стены. Я и почувствовал себя проломленной крепостной стеной. Дыхание у меня сперло, и я засопел не хуже, чем Полина. В ее улыбке проступило некоторое смущение, и красавица меня покинула, она командовала каким-то импровизированным бегом в мешках, молодецки поглядывая из-под козырька камуфляжной кепки и не выпуская изо рта никелированный свисток. Выглядела она при этом совершенно на своем месте. Смутное, тоскливое чувство пришло вдруг ко мне – будто я по незнакомой дороге заехал черт знает куда.

Шутить дальше охота у меня пропала, но как-то за случайное неосторожное слово я вдруг налетел на заправский выговор, во время которого Полина обозвала меня серьезным человеком, а поведение – недостойным. Говорила она как-то нервно, сбивчиво, и я затих уже совершенно, за справками посылал Игорька, и это, как выяснилось, было последним промахом в цепи фатального идиотизма.

Бывает так, что в затмении критической ситуации человек, словно специально, совершает ошибку за ошибкой, каждая из которых шаг за шагом подводит его к роковому финалу. Я, правда, что-то почувствовал, но поздно: камень покатился с горы, ситуация, как говорится, вышла из-под контроля, я угодил в течение, которое несло меня, нисколько не спрашивая моего согласия.

По Управлению пошли гулять слухи, что и без того упертая Полина окончательно озверела, отшила бедолагу Синельникова, афганского ветерана, сердца у нее нет, парень и так с большими закосами, а теперь с горя как бы вообще не тронулся. Полина, ясное дело, все это слышала. И вот таинственным образом, без всякого нашего вмешательства, по воле общественного сознания и коллективного разума между нами образовалась какая-то связь, словно мы были заговорщиками или приговоренными за одно преступление. Не скажу, когда именно, но с некоего дня и часа мы, словно Тристан и Изольда, начали ощущать некую обреченность – говорю мы, потому что каждый явственно ощущал это в другом.

И следующий визит в библиотеку окончательно сокрушил основы моего существования. И идти было нельзя, и не идти нельзя… Войдя, я уже смутился. Прежние шутки уже никак не шли на язык. Но мне и говорить не пришлось. Полина тут же поднялась мне навстречу.

– Владимир, нам следует объясниться.

И повела меня в комнату для работы с документами, за противоатомного вида стальную дверь, рассчитанную на прямое попадание чего угодно. Там она взяла меня за руку выше локтя своими богатырскими пальцами. Сопротивление бесполезно, заметил как-то Георг Ом. Именно так он бы и выразился в данном случае.

Сопела она еще громче, чем обычно, и объяснение в любви начала с нотации.

– Владимир, вы очень легкомысленны. Я долго не могла понять, ваша манера разговора граничит… но это неважно… словом, я верю в искренность ваших слов. Ваши выражения наивны, но чувствую, что они от чистого сердца…

Меня между лопаток продрал мороз: у нее на глазах показались слезы. Я проклял собственную тупость – с непоправимым опозданием до меня, наконец, дошло, что все мои дурацкие шуточки она воспринимала всерьез!

– Мне было очень непросто. – Каменные пальцы массировали мне бицепс, и я чувствовал себя героем Робера Мерля. – Я пережила тяжелый период…

Соболиные брови сдвинулись, в голосе проступила хрипотца, взгляд вновь устремился в неведомые дали.

– …После смерти отца… все нас сразу забыли… даже выгнали из гаража… мы с мамой остались вдвоем… и один человек тоже… Я очень ему верила, но оказалось, что ему была нужна не я, не наши отношения, а карьера, влияние отца… Я была в трансе целый год, даже больше, у меня очень изменилось отношение к людям, я стала другой за это время… Мне казалось, что я уже никогда не смогу… не смогу чувствовать ничего… ничего такого. Но вы… Владимир, вы простой, хороший человек… немного грубоватый… Я начала понимать, что вы мне нужны… как странно… и я могу быть нужной… Я не совсем еще готова, но… я согласна на ваши предложения… то есть мы можем обсудить.

Она замолчала, брови уже совершенно сошлись в трагическом изгибе, и я ощутил то, что в готических романах именуют «неописуемым ужасом». Ей нравилось страдать! Этот плезиозавр (чемпионка Управления по плаванию) необратимо и со вкусом вошел в роль жертвы, гордой и отринутой! Такие люди страшны для окружающих. По спине у меня бежала ледяная струя, серые очи затмили мне белый свет, и свободной рукой Полина сделала движение того же свойства, что и громила, который попытался затолкнуть меня в папин «линкольн» – видимо, у всех великанов одна манера: красавица подгребла меня, словно лопатой снегоуборочной машины, и в этот раз от друга-«вальтера» помощи ждать было бесполезно, разве что застрелиться. Я очутился в пылких объятиях, чувствуя себя поэтическим зябким стебельком. Надо было целоваться, и я ее поцеловал, и обнял, что было сил, чтобы уж не ударить в грязь лицом – но куда там! И ростом и плечами природа меня как будто не обидела, но тут нужен был прямой Илья Муромец. Все же мои усилия не прошли даром, потому что когда через минуту мы перевели дух, глаза у Полины горели нешуточным огнем. Второй акт она начала без промедления.

– Мы можем перейти на «ты»… Володя, тебе необходимо избавиться от этих ужасных маек, ты в них ходишь зимой и летом. Потом, тебе бы очень пошло пальто – хорошее, длинное, например, из черного кашемира…

Я застонал уже без всякого стеснения. Длань Командора снова решительно овладела моей хрупкой конечностью, морщинка меж бровей демонстрировала неподдельное сострадание, но вся фигура дышала радостным спокойствием свежеобретенного амплуа.

– Володя, ты вырос без родителей… самообразовался… это замечательно, но все же тебе нужна женская направляющая рука… для некоторой корректировки вкуса… смягчения манер… Я хочу тебе помочь…

Из библиотеки я вышел как Гамлет после встречи с тенью отца – глаза квадратные, волосы дыбом.

* * *

– Итак, – сказал Игорек, сосредоточенно разливая перцовку в разнокалиберные стаканы, – хрестоматийная ситуация. Он был титулярный советник, она – генеральская дочь.

– Женись, – торжественно распорядился Старик, подцепляя на вилку крохотный мадьярский огурец. – Все равно никого и ничего лучше не найдешь. Потому что ты – никто. Не котируешься. Потому что не менеджер по покупке и продаже китайского барахла. И я не котируюсь. Нас выбросили на помойку…

– Справедливо подмечено… Я вот тут посчитал, – Игорек принялся вычерчивать на столе какие-то невидимые цифры, – мое обучение обошлось как минимум в три миллиона долларов, я физик-теоретик хорошей школы… А институт арендован, там вьетнамцы шьют джинсы, и добро бы джинсы, так нет, просто дерьмо какое-то… А ты? Что ты получил за свой Афганистан? Болезни и ранения?

Но Старик, зачем-то тыча пальцем в этикетку на бутылке, упорно гнул свою линию:

– Однажды закончится нефть, а с ней – китайское барахло. И все эти мальчики и девочки, у которых ни образования, ни профессии – а к тому времени они уже перестанут быть мальчиками и девочками – точно так же окажутся на улице… и им будет еще хуже, чем нам теперь. Правда, есть шанс, что мы этого не увидим.

Вывод из этого он делал несколько неожиданный:

– Так что не думай ни о чем, женись на Полине. Унаследуй Воропаевское наследство… полторы табуретки в два ряда… Он был честный, такой же дурак, как и мы с тобой… палач, разумеется, но честный. Не воровал… сталинский сокол…

После этих слов Игорек пригорюнился:

– Вот, где же справедливость? Девушка редкой, именно редкой красоты – что она в тебе нашла? Ну что в тебе особенного, кроме вот этой кошмарной небритой шеи?

– Игорь Вячеславович, – сухо заметил я, – я жду от вас интеллектуальной поддержки, а не пьяной ругани.

Игорек согласно кивнул и явственно собрался с силами.

– Почему так мало удачных браков? Это же элементарная математическая закономерность. Даже не теория вероятности. Берем самый простой пример. Скажем, тебе нравятся девушки, у которых: а – попа треугольной формы, б – которые хорошо готовят лазанью, ц – любят, скажем, Цвейга. Теперь все просто. Ты встречаешь девушку, у которой треугольная попа. Но готовить лазанью она не умеет и не любит. У второй – попа какая надо, и готовит неплохо, но ни о каком Цвейге слыхом не слыхала. А еще одна знает Цвейга, но попа у нее квадратная! Понимаешь? Какова вероятность, что все три качества совпадут в одном человеке? Но даже если и совпали – какие шансы у тебя этого человека встретить? Плохие шансы. Идешь на компромисс… Разговариваешь о Цвейге с одной, попой любуешься с другой, а кормит тебя третья… Лебедь, рак и щука… Супружеская измена, скандал, развод. Помнишь рассуждение о взаимосвязи церкви, религии и веры? Здесь та же история. Любовь, влюбленность и семейная жизнь – это три разные вещи, и очень маловероятно попасть в их пересечение.

– Я не хочу изменять своей женщине.

– Извини, но деваться тебе некуда. Людей соединяет Бог. Некоторых соединяет последовательно, некоторых – параллельно. Вот ты соединен параллельно с двумя женщинами – элементарная физика… Так что… Босс прав, женись на Полине и не думай ни о чем, все равно ситуация безнадежная… Ладно, пусть тебе сказочно повезло, и у тебя все совпало… Хорошо. Но есть еще фактор времени. Даже если из твоей избранницы с годами не вырастет дракон – а поди-ка, определи заранее – значит, она с годами превратится в старого товарища… согласно Ремарку и Стругацким… в бугристых воспоминаниях об удаленных кистах… И каково тебе будет спать со старым товарищем?

Но такого Старик стерпеть уже никак не мог.

– Вы двое молодых дураков, и не знаете, что такое настоящая любовь! Вы хотите только потреблять и сожалеете о том, что не можете потреблять идеально. Ваш идеализм – это самый махровый эгоизм. Вопрос же совершенно в другом – что ты можешь дать любимому человеку? Как ему служить? Это иная плоскость бытия, до которой вы, обалдуи, еще не доросли!

* * *

– Ты когда-нибудь слышал о физике Пономареве? – спросила Полина.

* * *

– А где мебель? – спросила Полина.

– Ну как где? Стол есть, диван… ну, это мой диван… стеллажи с книгами – что еще?

– А почему стены белые? Как в больнице.

– Это символ счастья. Когда я лежал в госпитале в Термезе, там была вот такая же белая стена. И это было самое счастливое время в моей жизни – я лежал и смотрел на эту стену. Ну, и сделал тут белые стены – вдруг тоже принесут счастье.

– Ты был в Афганистане… Долго?

– Почти десять лет.

– Как это?

– Не знаю, как об этом рассказать… Сначала восточные единоборства, потом спецшкола, потом спецназ, и вдруг я стал воином-интернационалистом. Такой вот сюрприз меня ждал в жаркой стране под названием Гиндукуш… Говорил я этому долдону – нельзя, нельзя! Нет, вперед, орлы… Короче, контузия. И очутился я в яме. С проточным дерьмом и черте чем еще. Год там отсидел. Керим этот парня звали, что довольно смешно звучит в данной ситуации. Обижал он меня, прямо надо сказать. Издевался. В свободное от хозяйства время. На востоке на этот счет много чего придумано, друзей там нет, там только хозяева и рабы, вертикаль, никаких горизонталей…

Общался я там с крысами, и, хочешь верь, хочешь нет, многому у них научился. Умные зверьки. Главное в нашем деле – чистить шерсть. Каждый день, а лучше чаще. Если перестал чиститься – все, считай погиб. Я теперь понимаю, почему в концлагерях было так важно чистить зубы. И делать зарядку. Перестал за собой следить – значит, сдался, значит, конец. Я там оклемался в этой яме, пришел в себя… А через год Керим надумал меня продать. Он бы и раньше продал, да что-то все не выходило. Я к тому времени и язык понимать начал. Потом-то я совсем хорошо заговорил, способности у меня оказались… Словом, продали меня, запихнули в «ровер» – тут-то я и сбежал. На этом же «ровере» и уехал. Они-то меня так, за полутруп считали. Дальше начались приключения. Жил в норе, бродил, как шакал, вокруг жилищ… Представь, некоторые меня жалели. Подкормился я слегка и двинулся обратно.

– В Россию?

– Да нет, к Кериму.

– Зачем?

– Хороший вопрос. У меня от этого сидения крыша слегка поехала. Что-то в мозгах переключилось. Я и помню-то не все, а что помню – как и не со мной было. Ну, как будто совсем другой человек. Это не красивые слова и не метафора поэтическая, а самая что ни на есть правда. Проще говоря, двинулся. Рассудком. И опомнился не скоро… Ну, думаю, Керим, пора нам с тобой потолковать… о смысле жизни. Горы я уже знал, оружие достал… пришло время.

Тут еще вот какая штука. У меня после контузии и ямы этой проклятой небывалая интуиция образовалась. Когда вылез, запросто чувствовал, целятся в меня откуда-то или нет, опасно в каком-то месте, или можно не волноваться. Там же темно, только клок неба с овчинку над головой, долетают какие-то звуки, обрывки слов… Вот сидишь, прислушиваешься, трясешься от страха… Так вообрази, к концу срока я уже элементарно распознавал, скажем, кто к Кериму приехал, зачем, какая у них степень родства, и кто в каком настроении.

То же и с обонянием. Год я нюхал эту вонь аммиачную, и потом, на воле, какие хочешь запахи разбирал и точно мог сказать, где кто был и сколько дней назад. Так что зюскиндовский парфюмер – никакая не выдумка, человек все может.

Дальше уж не знаю, стоит ли рассказывать… Много глупостей и гадостей я натворил, пока был не в себе. Были, правда, и забавные моменты. Как-то я надумал устроить Кериму такой сюрприз: выставить на заборе головы… ммм… некоторых его родственников. В Чернобыле теперь говорят – одна голова хорошо, а две – лучше. В Гиндукуше рассуждают так же. И вот, представь себе, такое затруднение: во всей округе – ни одного кола или даже самой захудалой палки. Там ведь ни деревьев, ни кустарников, да какое там – травинки не отыщешь. Все проклял. Ладно, думаю, насажу на автоматные штыки – еще интереснее. Но автоматов навалом, а штыков, как назло, опять нет! Без холодильника мой сюрприз и двух дней не протянет… Насилу отыскал, за деньги, четыре симоновских карабина, китайцы по лицензии лепят… Соорудил инсталляцию. Керим оценил.

Собрал он родню и знакомых – всего человек семьдесят, черт-те откуда съехались – и давай меня ловить. Гонялись за мной полгода. В итоге остались мы вдвоем с Керимом. Тут он тоже слегка умом тронулся. Стал бродить как потерянный. Я всем местным твердо заявил: не обижайтесь, ребята, но кто его приютит, перестреляю со всей семьей. Народ от него шарахнулся. Некоторые, правда, решили, что я шучу. Пришлось объяснять.

Потом, чувствую, пора ставить точку – сколько можно прятаться по норам и Бог знает кем прикидываться. Но как быть? Просто пристрелить этого недоумка? Нельзя, репутация – публика меня объявила шайтаном, словно я и не человек вовсе, и ждет чего-то немыслимого. Ладно, думаю, хорошо, будет вам немыслимое.

Нанял я «дефендер» с прицепом, местное ведро с болтами, («ровер»-то мой к тому времени уже превратили в решето), съездил в Пешавар (это в Пакистане), купил старую ванну, сварочный аппарат, трубы, наручники и четыреста литров оливкового масла. Да, еще два баллона с газом. Соорудил что-то вроде котла и сварил этого Керима живьем в оливковом масле. Спросил его на прощанье: Керим, не жалеешь, что так со мной обошелся? Он ничего умнее не придумал, как сказать в духе клуба рабочей молодежи, что, дескать, жалеет, что сразу меня не убил. Деревня, ну что они могут изобрести… Заглох в Афгане родник народного творчества. Запах был тошнотворный, но собаки и коршуны жрали его так, что больно было смотреть. Все драные, бедолаги, голодные… Знал бы, что так понравится, я бы им еще кого-нибудь сварил, масла и газа еще полно оставалось. А другим впредь наука – не сажай русского человека в яму. Осерчает.

Полина вдруг вскочила.

– Где тут у тебя включается свет? – и умчалась в ванную. Когда вернулась, во взгляде у нее прибавилось задумчивости, но слушала она по-прежнему внимательно.

– Потом я малость отошел, и теперь даже стыдно, что такие глупости затевал… Попробовал вернуться в Россию – но выяснилось, что Родина-мать вовсе не горит желанием приголубить своих блудных сыновей. Таких, как я, по Афганистану набралось немало, и никто не спешил разбираться, как так вышло, что войска ушли, а мы почему-то остались.

Наши-то ушли, но война от этого не кончилась. Она только пуще разгорелась. Пуштуны режут таджиков, таджики – узбеков, паншеры и хазарийцы режут всех подряд, шииты, сунниты, черта в ступе – словом, веселье на всю катушку. И уж не знаю, почему, но очень они все полюбили русское оружие. Не надо им ни американского, не надо немецкого – вынь да положь советское – ну, не считая «стингеров». А так – даже Усама Бен Ладен с АКС-ом не расстается. Короче, в Россию меня не пустили, но ответственные товарищи, оставленные в Афганистане на произвол судьбы для дальнейшей помощи братскому народу, предложили мне работу по месту жительства. И стал я возить по Гиндукушу и окрестностям всякие пулеметы-минометы родного ижевского производства.

Дело, в общем, не трудное – главное, не напутай с деньгами и не ленись пересчитывать ящики. Ну, и еще будь готов, что тебя в скором времени убьют. Я покрутился года два, поездил с караванами – называется «экспедирование груза», а я, значит, экспедитор, – всякое повидал, и потом решил, что пора сворачивать лавочку. Совсем уже собрался попытать счастья в Канаде – туда всех брали, даже таких, как я, – но тут принесло талибов.

Это еще не был Талибан в полную силу, так, юнцы-семинаристы, пакистанские разбойники с большой дороги, только что и умели, что бороду в керосиновую лампу засовывать – есть у них такая любимая примочка. Но они настраивали народ против американцев, и нашим ответственным товарищам это очень понравилось. Почем было знать, что лекарство окажется хуже болезни… Верховодили в наших краях трое бездельников – Малик, Джавахир и Абдульбари. Меня к ним и отправили, потому что им тоже, как ты понимаешь, требовалось оружие. Заезжал и одноглазый Омар, пламенный борец. Занудный дядька, очень меня не любил. Уперся, кровь из носу – прими ислам. Точно пристрелил бы, да я ему для дела был нужен.

На какое-то время договорились. Их больше всего волновало, не христианин ли я. Нет, говорю – а у меня в то время и правда, отношения с Богом расстроились. Сидение в яме сильно способствует атеизму. Они спрашивают – кто же ты? Отвечаю – язычник. И в каких же богов ты веришь? Ну как – в Зевса, Даждьбога, Перуна. Что это за вера? Простая – молитвы и жертвоприношения. Это их почему-то успокоило – черт с тобой, говорят, посмотрим, но готовься, мы тебе все равно устроим духовное одоление. Даже собака-язычник может послужить делу Аллаха…

Я попросил, и мне из Союза привезли «Евгения Онегина». Читаю вслух и бью поклоны. Что, говорят, за книга? Священная? Конечно, отвечаю, священная, написал мученик за веру, христианин-то, скотина, и убил его из шестнадцатимиллиметрового, сенатор, сволочь французская… Таким макаром я всего «Онегина» выучил наизусть – с предисловием и комментариями, шпарил с любого места. Коран я тоже употреблял. И представь, вокруг меня секта какая-то начала образовываться – расскажи да расскажи, приходят слушать, хоть ни бельмеса не понимают. Я всякие ритуалы изобретал – гонимы вешними лучами с окрестных гор уже снега… Религия – опиум народа. Ясное дело, потерпели бы меня, потерпели, а потом показательно прикончили, какой я там ни будь военный советник, но тут надо мной сжалились и разрешили вернуться в Россию.

Приехал. Ни кола, ни двора – еще бы, десять лет на том свете, в одной рубашке и филькина грамота из госпиталя – того, с белыми стенами. В институте восстановиться – об этом и речи нет… Знаешь, что больше всего меня потрясло? Дискотеки. Там война – ни конца, ни края, а тут танцы-пляски и диск-жокеи. Первое время никак это у меня в голове не укладывалось. В Контору меня не взяли, одиозная личность, пойдешь, спрашивают, в оперативники? Пойду, куда деваться. Посадили в оружейную комнату, дали ключи и отвертки, собирай, разбирай, ремонтируй, записывай. Я человек по натуре механический, к оружию привычный, был даже рад. Так все было тихо и хорошо…

А в ту пору как раз брали Муската, в Лианозове. Он там целую армию завел, погнали всех, и кто-то из начальства возмутился – что это в такой момент боевой офицер сидит в оружейном обезьяннике как Чарли Гордон. Пусть-де захватит, что там есть под рукой, и со всеми в Лианозово.

– Я знаю, – сказала Полина. – По всему Управлению слухи ходили.

Вот уж не думал, что она в курсе той давней истории. Какие были слухи, тоже представляю; когда там же, в Лианозове, уже после всего пили вместе с «Альфой», один усач все никак не мог успокоиться: «Ну, извини, брат, чуть опоздали, ну бывает… Но, мужики, что я видел! Кухонным ножом, простым кухонным ножом… Прямо слалом! Они палят в него с четырех сторон, а он между ними танцует вальс Штрауса! Я ахнуть не успел, а на полу уже четыре трупа кашляют… Ты объясни, земляк, как это сквозь тебя пули пролетают?»

– Почему ты не стрелял? – спросила Полина.

– Интересно, что ты об этом спрашиваешь… Такой же вопрос мне задал Старик, во время нашей с ним первой встречи… Да, вот не стрелял. Баранов режут… есть такая поговорка… Прости, это у меня сохранились восточные замашки. Просто был не в настроении. Стало противно. Какое-то деревенское вахлачье, быдло, еле грамоту осилили, натянули джинсы, навешали на себя американские бирюльки и возомнили себя крутыми. Кухонный нож для таких в самый раз. Да и сунули мне дурацкий «Макаров», его и в руки-то брать пакостно…

– А что ты ответил Богуну?

– Да, в общем, то же самое, и, наверное, в чем-то угадал, потому что в группу-то он меня взял, но дидактики его я уже в тот раз наслушался. Россия-де сильна провинцией, и за такой подход москвичей и ненавидят по всей стране. А «Макаров» – самый надежный пистолет в мире.

– А ты что?

– А я говорю – кирпич еще надежнее, товарищ полковник. И смазка на морозе в нем не загустевает. Что касается провинции – против ничего не имею, но провинциальности не выношу, это точно. Потому что провинциальность – это основа для фанатизма. Даже если у этого парня в голове что-то есть, и он не просто конченый деревенский идиот, все равно, у него в детстве был какой-нибудь дядя Яков, или дядя Мехмед, который в пять лет объяснил ему, что в жизни правильно, а что нет. И вот эти объяснения уже ничем и никогда не вытравишь – дай этому провинциалу хоть двадцать образований и степеней, все равно в глубине души он будет верить, что истина в последней инстанции – это как раз те наставления дяди Якова, а нас с нашими философиями можно в лучшем случае пожалеть, потому что в нашем детстве не было такого дяди. Страшнее кошки зверя нет. И никогда ничего такому типу не докажешь. Иметь дело с такими физически опасно.

Разговор пресекся. Близился момент истины, который я старался оттянуть всеми силами – до желудочных колик не хотелось приступать к объяснениям, но деваться было некуда. Полина со своей драматической складкой между бровей сидела напротив, вся какая-то широкая, в громадных серых глазах застыл вопрос, толщи русых волос шлемом вокруг головы… Эх, пропади ты все пропадом…

– Полина… Я, наверное, виноват перед тобой… Да что с меня взять, я теперь конченый псих после всех своих приключений, обо мне так и говорят. Я ущербный, чокнутый и нуждаюсь и верю точно таким же чокнутым… А ты совершенно нормальная девушка, у тебя должна быть нормальная семья, дети и все такое. Ну куда тебе со мной? Знаешь, у меня есть такое правило: рисковать только собственной шкурой. Я не имею права уродовать тебе жизнь. У меня такой план: подкопить денег и поселиться где-нибудь в глуши, в лесу, завести огород… и никому не мешать.

Полина помолчала, ухватила себя за подбородок, словно проверяя, на месте ли он, потом горестно вздохнула. Мне почему-то вспомнилось детство, Приокско-Террасный заповедник, осень, листопад и зубр, к которому я по юной своей глупости рискнул подойти вплотную. Он тоже вздохнул, и меня заметно качнуло горячей воздушной волной. Бесконтрольные ассоциации. Прав Старик.

– А если нормальная девушка тоже хочет быть счастлива? – спросила Полина. – Если нормальной девушке нужен именно этот чокнутый в драной куртке? И только он, и никто другой? Я хочу, чтобы у нас с тобой был дом… а не такая вот берлога с белыми стенами, и не какой-то там лесной огород. Скажи, ты на самом деле меня любишь – так, как говорил?

Если это и был момент истины, то жуткий момент жуткой истины. Меня, как и тогда в библиотеке, обуял ужас, но Полина сама пришла мне на помощь.

– Да, – снова вздохнула она. – Сейчас ты будешь благородно отрекаться от всех своих слов, лишь бы не превратить мою жизнь в кошмар. Володя, я ведь не хрустальная, я много чего могу выдержать… Скажи правду, я тебе действительно нравлюсь? Так, как ты мне говорил?

Серые глаза снова надвинулись, и мне вдруг вспомнилась старинная песня:


 
И я умру, умру раскинув руки
На самом дне – эх! – твоих зеленых глаз!

 

Или красочные описания типа – «он начал тонуть в ее синих глазах». Ну и ну. Дно глаза – это сетчатка. Если он провалился до сетчатки, то дальше, скорее всего, по зрительному нерву долетел до самого мозжечка, и там застрял. Если, конечно, не снял ботинки.

Нет, други веселые, не тонул я в Полининых глазах, это они вдруг начали погружаться в меня – все глубже и глубже, и спустя краткое время я чувствовал их уже где-то в животе. Заговорило во мне что-то дремучее, глубинное и подкорковое. Страшная, неодолимая сила исходила от Полины, и противостоять этой силе было совершенно невозможно – все равно, что пытаться вычерпать океан ложкой… сидя на плоту посреди этого океана. Да-с, а вдали нарастает цунами. Казалось, ефремовская Рея-Кибела, восстав из Бог знает каких веков, явилась простому смертному, и противиться, трепыхаться и рефлексировать не только смешно, но и глупо. Целые поколения косматых предков незримо салютовали мне бронзовыми щитами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю