Текст книги "Оранжерея"
Автор книги: Андрей Бабиков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)
Зайдя под навес, Марк принялся шарить глазами в толпе, ища Максима Штерна. Его обступали испуганные, усталые, незнакомые и какие-то одичавшие люди, с раннего утра дежурившие под дождем перед закрытыми воротами пристани, лелея призрачную надежду попасть на корабль и бежать с островов.
– Посадка только по билетам. Всех прочих прошу освободить проход! – надсаживался в рупор портовый офицер, взобравшись на чей-то сундук – Повторяю...
Это был как бы солист в смешанном хоре, вступавший через равные промежутки со своей суровой и однообразной партией: уверенный драматический баритон, при исполнении. Остальные голоса, как в финале оперы «Борис Годунов», сливались в один тревожный гул, из которого можно было уловить лишь отдельные фразы:
– Дорогу, дорогу, господа! У меня пропуск
– ...А я вам объясняю: все суда идут по расписанию. Нет, только два направления: Одесса и Севастополь. Не знаю. Да, можете сойти в Нижнесальске. Не знаю. Он не резиновый. Это меня не касается.
– ...Освободить проход! Повторяю...
– Нет, следующий корабль берет на борт только граждан Франции. Вы француз? Что значит, как посмотреть?
– ...Хотя бы до Херсона, а там поездом...
– Как ты мог забыть мою новую виолончель? Нет, папа, ты мне скажи: как ты мог...
– Егор! Е-гор! Где же тебя носит, бездельник, иди скорей!
– Эх, эх, конец Запредельску. Я говорю: это конец.
– Оставьте меня в покое, я ничего не знаю! Я здесь присутствую как частное лицо!
– Эй, полегче! Смотри, куда прешь!
– ...Нет, папа, ты мне скажи...
– Слыхали? Ночью река смыла Нижнесальскую плотину! Осталось несколько опор и больше ни-че-го! Вот вам и развязка. Как слухи? Ничего не слухи: газеты читать надо.
– ...Хрусталь, фамильное серебро, картины, бесценная библиотека, винный погреб, севрский фарфор, дамасские кинжалы...
– Я не знаю, когда начнут летать аэропланы. И никто не знает. Взлетная полоса затоплена, там впору начинать навигацию... Что? Конечно можно. Воля ваша: если вы сыщете частный катер, можете плыть, куда вам заблагорассудится, хоть на Сардинию...
– …Я к Всеволожскому – не принимает; я к Яковлеву – нету дома; я к Малиновскому – этот сидит в портшезе: в руках бутылка рому, у ног борзая. В шубе на голое тело. Один в пустом доме. А, кричит, Иван! Входи! Зажжем огни, нальем бокалы... Словом, белая горячка.
– ...Сибирские меха, китайские сервизы, персидские ковры...
– Да, у меня есть билет. Вот.
– Но здесь указан завтрашний рейс, сударыня.
– Вы спросили билет, я вам его предъявила. Я не могу ждать до завтра, я всю ночь не спала!
– Простите, сударыня, то, как вы провели ночь, меня не касается.
– Но я требую! Мой муж...
– Освободите проход! Всех, у кого нет билетов, прошу расступиться!
С другой стороны дебаркадера, у здания судовой конторы, длинная вереница горожан мокла под мелким дождем, с иррациональным упорством осаждая окошко билетной кассы, наглухо закрытое со вчерашнего утра, поскольку билеты на все рейсы были давно распроданы. Оттуда тоже доносились возгласы и протесты. Там гибко шныряли ушлые скупщики с бегающими глазками, алчным шепотом предлагающие за баснословные деньги «устроить местечко».
Продолжая высматривать Штерна, Марк отошел немного назад, ко входу, и поставил свой чемодан на деревянную ступень. Он помог какой-то старухе в фиолетовой шляпке, с лицом, мокрым от слез и дождя, втащить на помост невероятных размеров кожаный баул. Затем он раскланялся со знакомой парой. Затем, приняв его отчего-то за служащего, его долго пытала вопросами почтенная дама в шубе, с черными нарисованными бровями на белом лице, державшая на руках крошечного шпица с розовым зевом. «Какая погода в Крыму? Есть ли в Ялте отделение такого-то банка? Какова доплата за каюту первого класса? Как фамилия капитана „Шибеника", часом не Розанов? Почему до сих пор не объявляли следующий рейс?» Насилу от нее отвязавшись, Марк решил уже было влезть на перила ограждения, чтобы углядеть Штерна в толпе, но тут наконец из-за черных спин и плеч, как луна из-за туч, выглянуло его желтоватое от усталости лицо. Жестом римского полководца вздев руку кверху, спотыкаясь о чужой багаж, он мужественно протискивался к Марку.
– Потерял в толчее шляпу, – с поддельной веселостью вскричал он, при этом жалко улыбаясь и протягивая Марку дрожащую руку в перчатке. – Зато мне уже удалось запихнуть все семейство с тюками и мешками в каюту. Уф! Это было нелегко... Одна надежда теперь, что эта старая лохань доплывет до Крыма!
– Не хочу тебя огорчать, друже, – сказал Марк, улыбаясь и пожимая его маленькую руку, – но это ржавое корыто точно не доплывет до Крыма, поскольку оно следует в Одессу.
– Одессу? При чем тут Одесса? Погоди, ты шутишь?
– Ничуть.
Нервно кривя рот и часто моргая от волнения, Штерн полез во внутренний карман пальто и вытащил измятый билет. Благообразное лицо его исказила гримаса отвращения.
– Сукин сын! – вскричал он, уронив руку с билетом и потерянно озираясь по сторонам. – Мерзавец!
– Кого ты так?
– Да Лунца, кого же еще. Друг детства называется! Уступил мне свои билеты «по-дружески»: втридорога и не туда, куда надо. Он-то мне сказал: Севастополь! А я в кутерьме сборов не удосужился взглянуть. Тут еще у Катеньки поднялась температура...
– Ах, да брось ты, Макс он не нарочно. И потом: что Севастополь, что Одесса – один черт...
– Оно-то так. Только меня сегодня вечером Романов будет встречать в Балаклаве, а завтра...
– Пошли ему с корабля телеграмму, чтоб не беспокоился. А в Одессе переночуешь в гостинице.
– Ты думаешь? – Он пожевал губами, размышляя. – Да, ты прав. Ты, как всегда, прав, старина! Надо пускаться в путь. Рубикон перейден.
Прояснившись, Штерн поднял указательный палец вверх, точь-в-точь тем же жестом, каким его отец в зале суда останавливал прения сторон.
– Давай присядем, что ли, – сказал он, беря Марка за рукав.
Они присели на ступеньку, тесно прижавшись плечами.
– Буфет открыт, но еды там нет, – грустно сказал Штерн, настроение у которого менялось столь же стремительно, что и островная погода. – К тому же туда не протолкнешься...
Марк обнял его за плечи и слегка встряхнул.
– Ты сегодня что-то сам не свой, Макс. Ничего, всё образуется, все образумятся, – сказал он ободряюще, искренне надеясь, что так и будет.
– Хотел бы я тебе верить. Ох, как бы я хотел тебе верить! Но только, по-моему, Марк, это катастрофа. Это конец. Мы уже никогда не вернемся... Доктор нашел у меня аневризму... – прибавил он печально и, толкаясь локтем, полез в карман за носовым платком. Сколько дней мы просидели с ним за одной партой? Что-то около тысячи. Я у окна, он – у прохода. После обеда в школьной столовой у него всегда негромко бурчало в животе, а однажды в жаркий июньский день у него вдруг пошла носом кровь и он перепачкал экзаменационную работу.
Несколько минут они сидели молча. Марк задумчиво вертел в руках белый, как соль, зернистый камешек, который всегда носил с собой вроде талисмана. Вынимая платок, Штерн просыпал на землю серебряную мелочь, крякнув, потянулся было собирать, оставил, вздохнул, переложил, попутно глянув на часы, из левого кармана пальто в правый пузырек каких-то млечных капель, попытался расстегнуть тугую верхнюю пуговицу рубашки, оставил, снова вздохнул, слегка оттянул узел галстука, страдальчески подвигал шеей и развернул свой белоснежный платок, как флаг капитуляции.
Высморкавшись и отдышавшись, он уже другим тоном спросил, указывая на черный чемодан Нечета:
– Стало быть, это тот самый кофр?
– Да, Макс, тот самый кофр. Напоминаю тебе, что в нем – самая ценная часть нашего семейного архива. Кроме того, там жестяная коробка ректорских печатей и несколько раритетных изданий, среди которых сербский перевод «Странной Книги». Понимаешь, о чем речь? Так что будь, пожалуйста, бдителен.
– Неужели то самое издание: Лейден, начало семнадцатого века?
В глазах Штерна зажегся библиофильский огонек
– Так точно, тысяча шестьсот шестнадцатый год.
– Ух ты! Никогда не держал эту книгу в руках, хотя наслышан... – сказал он с такой знакомой Марку интонацией профессиональной зависти. – Хорошо. Я не буду спускать с него глаз. Будь уверен, – серьезно закончил Штерн тонким голосом, каким в детстве клялся вечно хранить тайны.
– Смотри, вся надежда на тебя. Когда доберешься до Марселя, дай знать Илюше, он заберет его на сохранение, чтобы тебя не обременять, – говорил Марк, припоминая, что еще важного нужно сказать на прощание. – Да, вот еще. Я положил в него рукопись своего последнего романа – того, что ты уже успел прочитать. Пусть пока побудет у тебя, от греха подальше, а там решим. Так будет верней. Да и где я теперь на островах смогу его издать? И последнее при первой возможности – пиши.
Штерн кивнул, и они оба поднялись.
– Простимся покуда, – сказал Марк, открывая объятия, и Штерн прижался к его шее холодным ухом и мокрой шершавой щекой.
– Так ты, значит, точно решил остаться? – все-таки спросил он, глядя на Марка снизу вверх с голубой поволокой печали, в которой уже как будто читались признаки морской болезни и неминуемые муки ностальгии.
Отстранившись от него, Марк оглянулся на мреющий в утренней дымке город, зубчатые башни Замка на холме, пустынные улицы. В воображении ему смутно рисовались одинокие вечера у камина, при свечах, редкие гости, темные площади, разбитые витрины, разграбленные лабазы... Из-за бессонной ночи все виделось ему слегка размытым, слегка искусственным, слегка ненастоящим, как если бы все вокруг – мосты, набережные, дворцы, колокольни, скалы соседнего острова – было только сказочно подробной картиной, удивительно точным воплощением чужого замысла.
– Да, Макс. Я остаюсь. Уехать теперь было бы... – он хотел сказать «трусостью», но, глядя в доверчиво-голубые, близорукие глаза Штерна, осекся и закончил: – „преждевременно. К тому же небо как будто проясняется. Смотри, на шпилях Града уже проступает позолота.
Штерн посмотрел невидящими глазами в сторону Града, ничего не сказал на это, покачал головой, еще раз порывисто обнял Марка и, взяв чемодан, боком врезался в поредевшую толпу, унося с собой все, что у них было: великую легенду, безумную надежду, пятьдесят лет жизни. Мелькнуло его серое пальто, седой затылок, и он исчез из виду.
Пока они прощались, ветер успел перемениться. Теперь свежо пахло морем. Корабль дал долгий сигнал – к отплытию. Марк засунул лишенные ноши руки глубоко в карманы пальто и, бездумно перебирая в уме случайные слова: «чадо», «чудо», «в чаду», не спеша пошел в сторону дома. И в ту же минуту за тысячу миль от островов Каскада, в залитой солнцем больничной палате, Матвей Сперанский открыл глаза и увидел перед собой Розу.
СТИХИ АНТОНА ТАРЛЕ,
не вошедшие в книгу «Странностей»
ТЕРПЕНИЕ
1
Эвтерпа, дай уснуть: невмочь
фруктозу рифм тянуть из меда.
Исходит медленная ночь
парами крепкого иода.
Но шепчутся в палате Парки
про мох исландский и припарки,
и терпеливая сестра
не оставляет до утра.
2
(Decima[62])
Эвтерпа, та, что боль терпела
и глаз своих поднять не смела,
та, что в изодранной тунике
иль на Пикассовой «Гернике»,
Эвтерпа, душенька, сестра,
чьи в кровь разбитые уста
твердили: «Господи, прости»,
сжимала медяки в горсти
и по утру кралась тайком
домой, укутавшись платком.
* * *
Я ключевое в прелести твоей
никак не обнаружу: без осадка
растворено решающее в ней,
как в ключевой воде состав солей, —
без частностей, без меры, без остатка;
и чем мне что-то кажется верней
скрывает суть (так в кубке тает сладко
жемчужина), тем проще и страшней
и отдаленней дивная разгадка.
* * *
Р.
Меня твоя страсть не застала врасплох:
я всполохи наших свиданий
задумывал впрок, как собранье стихов,
для будущих неких изданий.
Тебя вычисляя в грядущем, я мнил,
ты будешь другая, но, встретив,
мечту я с реальностью соединил,
слияния их не заметив.
И все же, как утренний в небе зазор,
как жилки на высохших листьях,
порой проступает первичный узор
и образ твой, сложенный в мыслях.
ПОТОП
Где-то в сырой траве часто кричит дергач…
Крепко тебя обняв в душной норе такси,
хмелем волос твоих я до пьяна дышал,
но усмехнулась ты, выслушав шепот мой,
и ослепил меня встречной машины луч.
Город для слов моих слишком казался мал:
стоило мне начать, как возникал твой дом.
Ветер фонарь над ним, словно дитя, качал
и твою тень моим крыл на стене плащом.
Я ведь тогда уж знал, что нас с тобою ждет:
пепел падет на град, смоет река дворцы.
Чуждый стихам язык будешь учить тайком,
с варваром-чужаком ложе разделишь ты.
Где-то, в каких стихах, «часто кричит дергач»?
Слышала ль ты хоть раз птицы той частый крик?
Но промолчала ты, глядя в речную даль, —
молча стоять тебе нравилось на ветру.
НЕПАЛ
Неужели взойти на хребет Эвереста
суждено было мне, как кому-то с карниза
опрокинуть плашмя в мостовую предместья
свою жизнь под напором смертельного бриза?
Шляпу сняв, без пальто, пал он вниз... До того ли
мне теперь, перед палевым солнцем Непала,
от которого склон в фиолетовой соли
и ледник расцветает палитрой опала?
В гуле близких лавин крики шерпов терялись,
и заметна была круглота мировая,
но уже надо мной санитары склонялись,
грязным снегом льняные халаты марая.
MORTA
1
Страх смерти (низкий потолок,
гранит перрона, заграница),
я твой не вытвердил урок
Как будто вырвали страницу
в конце задачника: листай,
ищи, ищи, надейся, или
как будто лампу погасили
в вагоне сонном, а роман,
что ты держал в руках, как птицу,
уж близится к концу – страницу,
строку, быть может, не прочел...
2
Страх смерти – тонкая тетрадь,
вот-вот закончатся чернила,
но ты не можешь точно знать —
на слове ль «явь», на слове ль «мнимо».
Нам наших сил не рассчитать,
не зная дальности дистанций —
еще дремать? уже вставать?
и сколько по дороге станций?
НА АДРИАНОВУ ЭПИТАФИЮ
«Animula vagula, blandula»[63],
дитя ты – ату да ату.
Тебя утешая и радуя,
о дальней дороге солгу.
Представь: в черном небе как будто
взрываются сотни шутих,
и гаснут, и новое утро
читает заученный стих.
И все это где-то за городом,
за лесом, за миром – замри:
каким притягательным холодом
повеяло вдруг от земли!
Гляди-ка, ребенка укачивать,
шепча, принимается мать.
Куда же, в какое Мукачево
тебя приведется сослать?
Каким покаяньем таежным,
молитвой упорной какой,
стихами какими продолжен
я буду, «уйдя на покой»?
Ведь время настанет – курсивами
пойдет жизнь страницы писать:
курсисток, как фразы красивые,
на курв и курзалы менять
Ужель карандашик затачивать,
что нож на расправу? Ужель
с дороги нельзя нам сворачивать:
на Речицы, что ли, на Гжель?
В лесу тишь. Дымка паровозного
угольная горечь. Терпи,
бродяжка, случись в царство грозное
дремучей тропою зайти.
Вот торит слепец одинокий
в подземке свой траурный брод.
Не так ли придется в далекий
тебе отправляться поход?
И стук его суетной палки
все будет коробить твой слух,
и фразы из детской считалки
от этого вспомнятся вдруг:
«Animula vagula, blandula...»
Да полно тебе лепетать.
Гляди-ка, луна уже канула.
Не плачь: начинает светать.
КРЫМ
1
Это дикое рыжее имя
будет в уши о воле рычать,
когда сушу от струнного линя
утром станет матрос отпускать.
Он успеет вскочить на качели
переполненной барки – тогда
разговоры о смысле и цели
мы оставим с тобой навсегда.
(Нет за мысом ни цели, ни смысла,
но, по замыслу Автора, там
дует ветер и ныне и присно,
и в расселинах тесно волнам.)
Мы увидим чудесные вещи,
в них ни проку, ни толку, но ты
этих сизых разломов и трещин
никогда не забудешь черты.
И в масштабе бессрочной разлуки
всё покажется вдвое крупней,
как садилась синица на руку,
как под снегом струился ручей, —
всё, что скроет грядущая темень,
темя темой извечной дразня;
это как вырастание тени
на закате погожего дня.
2
А теперь мы отчалим. Всё враки
про границы, пределы, края.
Это всё сочинялось во мраке
не имевшего окон жилья.
За пределами снова просторы,
на границе рыбачит баркас,
из-за гор поднимаются горы
(мироздания грубый каркас),
а за теми горами иная
гложет глаз перспектива, и ту
будто новой волной накрывает,
и от далей тех сухо во рту.
Мы отчалим, и к нам повернутся
эти горы косматой спиной,
и османской волной захлебнутся
завсегдатаи пляжной пивной.
Взяв яйлу, точно крепость, на приступ,
она хлынет в долину, и там,
от плато отступая на выступ,
превратится в татарский фонтан.
Скудный плеск его, трепет и лепет
(как бы сонное чтенье строки)
и тот образ, что ласточка лепит,
грязь слюною скрепляя в комки,
и щербатые плиты кладбища
в караимском ущелье, костры
отдаленных стоянок, и выше —
горной церкви литые кресты,
и все то, что еще не созрело
и о чем разговор впереди,
станет частью иного раздела,
вроде тех, что зовутся «в пути».
3
(Не забыть бы два слова о воле.)
Как глядящий на порт с высоты
держит маленький мир на приколе,
я склоняюсь над Крымом, в листы
занося его лики и роли.
Есть еще наблюдение: ярус
ближних гор, дымка Ялты внизу —
высота превращает стеклярус
в жемчуга и в шелка – мишуру.
Ширмы лета работники сцены
расставляют поспешно; а вот
Херсонес, населенный и целый,
восстает из искрящихся вод.
Генуэзские узкие стяги
полыхают над Каффой опять,
и дружины «из Царьград в варяги»
на ладьях возвращаются вспять.
И виденье английского флота
в севастопольской бухте, и штиль
после утренней казни, и что-то
страшно милое (мелочь, утиль), —
что-то вроде серсо или бочче,
с пирамидкою ярких мячей,
что бросали в песок у обочин,
и потерянных где-то ключей.
4
Тишина. На слова налегая,
как на весла тугие, иду
против ветра, навек оставляя
ледников золотую слюду.
Восхищаясь дворцом или парком,
я попробую их описать
и закрою глаза. Крым, как барку,
на волнах будет море качать.
На волнах будет след направленья
вроде пены пивной, на волнах
укачает мои заблужденья
о предписанных небом путях.
И поддавшись насилию сини,
ублажаясь бродяжной мечтой,
как Россини просторы России,
предвкушать буду греческий зной.
Нам с тобой ничего не осталось,
как, лелея забытый язык,
привнести в него частную малость
и оставить родной материк
Полной грудью вдохнет парус волю,
и я, снасти напрягши, пущусь
мимо лодок рыбачьих по морю,
с той свободой, что выразить тщусь.
Притягательней скальных уступов,
упоительней скальдов, она
через щели однажды проступит,
а потом хлынет в трюм, как волна.
НЫРЯЛЬЩИК
Как нищий ныряльщик в тропический омут,
твой облик вдохнув до отказа, уйду
в слоеную глубь... но сравнения тонут,
и суть не клюет на пустую уду.
Как тощий ныряльщик, тобой обожженный,
с грузилом в обнимку – на мутное дно,
нашаривать раковины обреченный,
вываливать в лодку тугое рядно.
Как нищий и тощий, но вещий ныряльщик,
тобой совращенный однажды, как тот
мечтающий в лодке тропический мальчик,
таскающий перлы из преющих вод,
я снова бросаюсь в бесплодные волны,
где жемчуг со жребием слился в одно,
где носятся образов чуткие сонмы,
а в створках сомнений зажато зерно;
я здесь глубиной, как стеной, огорожен,
здесь нет для стихов ни лазейки, ни зги,
и слов полнозвучных здесь много дороже
живой перелив из замшелой лузги.
НЬЮ-ЙОРК
На клетках сирого Нью-Йорка,
на мраморной доске кофейни
в унылом Сохо корифей
играет черными (ты скажешь:
эмблема – черен сам игрок),
легко размениваясь чернью;
на исцарапанной, не раз
политой кофе (в ту игру,
где поначалу толчея,
а под конец – лишь шут да Лир), —
над серой плоскостью Нью-Йорка
его задумчивые пальцы
(и для фигурок есть каморка
в одном прокуренном подвальце)
держали черный жемчуг пешки
(слюду ногтей отметь: красиво),
затем ее перемещали,
противник отзывался живо,
и было ясно: на скрижали,
что эти двое размечали,
упорно вычисляя вешки,
друг друга пешки навещали,
а игроки их наущали:
живи, терпи, уйди, останься.
Что если кануть «без следа»,
купить билет до Катагелы,
затем – пешком, верхом, – туда,
на запад, в дальние пределы?
Где мрамор, жемчуг и слюда,
где Лир и шут, и хрупких башен
инфантилизм и тишина,
и наспех небосвод раскрашен.
Так черной дланью платит дань
прошедший день воображенью:
и всюду грань, куда ни глянь,
и поддаешься искушенью
искать средь сутолоки толка
на клетках сирого Нью-Йорка.
CARMINA NOCHS[64]
1
Что проку муку прохлаждать,
упершись лбом в стекло, что проку
в простенках прошлого стенать
и мерить сумраком мороку?
Что, если это только сон,
многостраничное введенье,
чей сногсшибательный raison[65]
в ином, «дополненном» виденьи?
Возможно. Не исключено.
Хотя сомнительно. К тому же,
не ясно, чем скрепить звено,
а ключ без скважины не нужен.
Когда бы все проистекло,
верней сказать, проистекало,
как солнца луч через стекло,
душа б иного не искала.
2
Какая в голове труха...
Схватить треух и торопливо
сбежать по лестнице, пока
тоска меня не уморила?
Так хорошо здесь порыдать,
у двери этого трактира,
горит вверху, ни взять,
ни дать, на гвоздь повешенная лира.
Ты будешь часто умирать,
точнее – каждую субботу,
точнее – каждый день на йоту
во мне ты будешь убывать.
Заешь несчастье калачом,
спроси у полового чай,
засим, о том, о сем начнем,
а хочешь, молча поскучай.
А то – сыграй со мной в триктрак:
кто проиграл – тому платить.
Когда бив жизни было так,
что я посмел бы возразить?
3
Что возразить посмел бы я?
Отличный ход, снимаю шляпу.
Легко ступая, жизнь моя
в лиловую уходит слякоть.
Свет полумертвых фонарей
бредет, за цоколи цепляясь,
и замирает у дверей,
как инвалид, просящий малость.
А к окнам, ясным изнутри,
снаружи припадает осень
и принимается скрести
стекло ногтем и тоже просит.
И вопрошает все вокруг,
одно другому отвечает,
и сторож кормит пса из рук,
и быстро месяц убывает.
ПОМЕТКИ НА ПОЛЯХ
Тряхнет, отпустит лихорадка
и вновь тряхнет, и зыбь в костях.
Я как раскрытая тетрадка:
пометки на полях.
Сквозь все напластованья плоти
сочится холодок извне;
от автостанции напротив
гуляют тени по стене.
В той пантомиме бездна смысла:
скрещенье, дрожь, наплыв и вновь
дрожанье; то как будто числа,
то вдруг лицо: улыбка, бровь.
Все это страшно интересно,
я сам люблю писать впотьмах,
и также вовсе неизвестно,
что в словесах.
Что там за образы маячат,
что за метафоры сквозят?
Но Парки шепотом судачат,
и за спиною что-то прячут,
и даже ты отводишь взгляд.
СВИДАНИЕ
С той квартиры я съехал давно
и в тот город я больше не вхож
и страну я сменил (все равно),
да и сам на себя не похож.
Ты ж по-прежнему ходишь ко мне,
отпирая ключом своим дверь,
как бывало, ложишься к стене,
бестелесная, впрочем, теперь.
Бледной яви застывший кисель
разве зельем слегка развести?
И, блаженно упав на постель,
в твоем доме тебя навестить?
Нет, не страшно свиданье с тобой:
этот маленький шрам целовать,
эту косточку трогать рукой,
эту вечность вдвоем коротать.
ПЕРЕВОД ИНОЯЗЫЧНЫХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ
Absenterео – в отсутствие ответчика.
«Andintheтот I'llbringyoutoyourship…» – «А поутру я вас доставлю на ваш корабль» (слова Просперо из «Бури» Шекспира).
Hommesobscures– темные люди.
RhizonicusSinus– средневековое название Которского залива (по находящемуся там древнейшему городу Рисань).
Tranquilitas– безмятежность.
Exponto– [письма] с Черного моря («Понтийские письма» Овидия).
«…nulla rosa sine spinis et spes mea in Deo. Amen» – «...нет розы без шипов, и только на одного Господа уповаю я. Аминь».
«Annaliveneti» – «Венецианские хроники (1457– 1500)» – труд Доменико Малипьеро.
Traduzione– перевод.
Extraformam– безо всяких формальностей.
Roseaupensant– мыслящий тростник.
Adomnescasus– на всякий случай.
Collegien– гимназист.
Моп cherRené – дорогой Ренэ.
Je pense – утверждение Декарта «Je pense, done je suis» – «Я мыслю, значит, я еемь».
Deliriumtremens– белая горячка.
Scopulus– (подводная) скала.
Isolario– книга островов.
Sudoranglicus– потливая горячка (букв, английский пот).
Скарн – (от швед, skarn) грязь, отбросы.
Subrosa– букв, «под розой», по секрету.
Maisonette– небольшой дом или квартира.
Petitbibliothequechoisie– собрание любимых книг.
Promemoria– на память.
Boccadileone– львиная пасть.
Morbidezza– изнеженность.
Plaisird'amour– любовные радости.
Finis– конец.
Speranza– надежда.
Coup– переворот.
Sinemora– безотлагательно.
Chedopotuttononeravero– что, в конце концов, вовсе не было правдой.
Lasciateogni… – начальные слова надписи над воротами в ад в «Божественной комедии» Данте: «Оставь надежду всяк сюда входящий» (Lasciate ogni speranza voi ch'entrate).
Popolominuto– простой люд.
Rosaо morte! – Роза или смерть! (Вместо «Roma о mortal» – Рим или смерть!)
«LabelleRosesansmerci» – «He знающая жалости красавица Роза» (переиначенное название известной баллады Д. Китса).
Nomdeplume– псевдоним.
«Lavieenrose» – «Жизнь в розовом свете» (песня из репертуара Эдит Пиаф).
DonnerWetter! Himmelherrgott! – старинные немецкие ругательства.
Ignietferro– огнем и мечом.
Absit– не приведи Господи!
Blick– взгляд.
«Somethingisrotteninthestate» – «Подгнило что-то в государстве» («Гамлет»).
Sta, viator! – Остановись, путник! (распространенный мотив латинской надгробной надписи).
«Tyrrhenaregumprogenies, tibi.» – послание Горация к Меценату (Сапп. III, 29). В переложении Тютчева:
Приди, желанный гость, краса моя и радость!
Приди, – тебя здесь ждет и кубок круговой,
И розовый венок, и песен нежных сладость!
Chermaître– дорогой маэстро.
«Sansnom, sansfortune» – «Без имени, без состояния» (слова Пьера Безухова).
Toutn'estpasrose– не одни только розы (не все гладко).
«Diesirae, diesilia.» – «Тот день, день гнева, / развеет все земное в золе, / клянусь Давидом и Сивиллой» («Судный день» – секвенция ХШ века).
Entirenoussoitdit– между нами говоря.
«Excellentdiscoursdelavieetdelamort» – «Замечательное рассуждение о жизни и смерти» (Du Plessis Mornay).
SatorArepo– начало древнейшего из известных палиндромов: sator Arepo tenet opera rotas (сеятель Арепо управляет плугом).
Jusprimaenoctis– право первой ночи.
Postmortem– посмертно.
Proetcontra– за и против.
Anamnesismorbi– история болезни.
Etaitisidesuite– и все такое прочее.
Unfantômedupasseé – призрак из прошлого.
D'accord! – Условились!
Nonmihi, поп tibi, sednobis– не для меня, не для тебя, но для нас.
Homoscribens– человек пишущий.
Decima– десятистишие (стихотворная форма), а также, как и Morta, одна из Парок в римской мифологии.
«Animulavagula, blandula…» – начало предсмертного стихотворения императора Адриана («Душа моя, бродяжка, неженка...»).
Carminanoctis– ночная песнь.
Raison – довод.
notes
Примечания
1
Absente rео – в отсутствие ответчика.
2
«And in the morn I'll bring you to your ship…» – «А поутру я вас доставлю на ваш корабль» (слова Просперо из «Бури» Шекспира).
3
Hommes obscures – темные люди.
4
Rhizonicus Sinus – средневековое название Которского залива (по находящемуся там древнейшему городу Рисань).
5
Tranquilitas – безмятежность.
6
Ex ponto – [письма] с Черного моря («Понтийские письма» Овидия).
7
«…nulla rosa sine spinis et spes mea in Deo. Amen» – «...нет розы без шипов, и только на одного Господа уповаю я. Аминь».
8
«Annali veneti» – «Венецианские хроники (1457– 1500)» – труд Доменико Малипьеро.
9
Traduzione – перевод.
10
Extra formam – безо всяких формальностей.
11
Roseau pensant – мыслящий тростник.
12
Ad omnes casus – на всякий случай.
13
Collegien – гимназист.
14
Mon cher René – дорогой Ренэ.
15
Je pense – утверждение Декарта «Je pense, done je suis» – «Я мыслю, значит, я есмь».
16
Delirium tremens – белая горячка.
17
Scopulus – (подводная) скала.
18
Isolario – книга островов.
19
Sudor anglicus – потливая горячка (букв. английский пот).
20
Скарн – (от швед, skarn) грязь, отбросы.
21
Sub rosa – букв. «под розой», по секрету.
22
Maisonette – небольшой дом или квартира.
23
Petit bibliotheque choisie – собрание любимых книг.
24
Pro memoria – на память.
25
Bocca di leone – львиная пасть.
26
Morbidezza – изнеженность.
27
Plaisir d'amour – любовные радости.
28
Finis – конец.
29
Speranza – надежда.
30
Coup – переворот.
31
Sine mora – безотлагательно.
32
Che dopotutto non era vero – что, в конце концов, вовсе не было правдой.
33
Lasciate ogni… – начальные слова надписи над воротами в ад в «Божественной комедии» Данте: «Оставь надежду всяк сюда входящий» (Lasciate ogni speranza voi ch'entrate).
34
Popolo minuto – простой люд.
35
Rosa о morte! – Роза или смерть! (Вместо «Roma о mortal» – Рим или смерть!)
36
«La belle Rose sans merci» – «He знающая жалости красавица Роза» (переиначенное название известной баллады Д. Китса)
37
Nom de plume – псевдоним.
38
«La vie en rose» – «Жизнь в розовом свете» (песня из репертуара Эдит Пиаф).
39
Donner Wetter! Himmelherrgott! – старинные немецкие ругательства.
40
Igni et ferro – огнем и мечом.
41
Absit – не приведи Господи!
42
Blick – взгляд.
43
«Something is rotten in the state» – «Подгнило что-то в государстве» («Гамлет»).
44
Sta, viator! – Остановись, путник! (распространенный мотив латинской надгробной надписи).
45
«Tyrrhena regum progenies, tibi.» – послание Горация к Меценату (Carm. III, 29). В переложении Тютчева:
Приди, желанный гость, краса моя и радость!
Приди, – тебя здесь ждет и кубок круговой,
И розовый венок, и песен нежных сладость!
46
Cher maître – дорогой маэстро.
47
«Sans nom, sans fortune» – «Без имени, без состояния» (слова Пьера Безухова).
48
Tout n'est pas rose – не одни только розы (не все гладко).
49
«Dies irae, dies ilia.» – «Тот день, день гнева, / развеет все земное в золе, / клянусь Давидом и Сивиллой» («Судный день» – секвенция XIII века).
50
Entire nous soit dit – между нами говоря.
51
«Excellent discours de la vie et de la mort» – «Замечательное рассуждение о жизни и смерти» (Du Plessis Mornay).
52
Sator Arepo – начало древнейшего из известных палиндромов: sator Arepo tenet opera rotas (сеятель Арепо управляет плугом).
53
Jus primae noctis – право первой ночи.
54
Post mortem – посмертно.
55
Pro et contra – за и против.
56
Anamnesis morbi – история болезни.
57
Et ainsi de suite – и все такое прочее.
58
Un fantôme du passeé – призрак из прошлого.
59
D'accord! – Условились!
60
Non mihi, non tibi, sed nobis – не для меня, не для тебя, но для нас.
61
Homo scribens – человек пишущий.
62
Decima – десятистишие (стихотворная форма), а также, как и Morta, одна из Парок в римской мифологии.
63
«Animula vagula, blandula…» – начало предсмертного стихотворения императора Адриана («Душа моя, бродяжка, неженка...»).
64
Carmina noctis – ночная песнь.
65
Raison – довод.
