Текст книги "Оранжерея"
Автор книги: Андрей Бабиков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
– Прибавьте к моему счету, я заплачу, – перебил его Марк, которому уже наскучил спектакль.
– Правда? – он вопросительно вскинул одну бровь, и глаза его засияли, как новогодние игрушки. – Вот уж спасибо, это я прям не знаю... Избавили от головной боли.
Он унесся и с феерической быстротой вернулся, держа в руках кожаный бювар, в какие кладут счета в дорогих ресторанах. На этом была золотом оттиснута стилизованная заглавная «У», а по краю шла цветочная виньетка.
– Кофе не желаете? За счет заведения,– льстиво предложил он, пристально следя за тем, как Нечет вынимает бумажник из внутреннего кармана пиджака.
– Да, пожалуйста. По-венски.
– Сию минуту, – сказал официант, не двигаясь при этом с места.
Марк вытащил из бумажника сто марок одной купюрой (Замок на обороте и раскрытая книга на просвет), взглянул на счет и положил еще двадцать (Маттео Млетский с волнистыми локонами из-под убора вроде остроконечной тиары, которой тот сроду не надевал). Поймал на себе взгляды англичан, глядевших на него из своего угла с каким-то юмористическим выражением на сырых лицах. Захлопнув бювар, Марк отдал его в благодарные, но не слишком ухоженные руки официанта.
– Очень, очень признателен, – говорил тот, кланяясь и скалясь.
Все так же скалясь, он отступил к столику девицы, беспокойно вертевшей головкой по сторонам во все время этих прелиминарии, и шепнул ей что-то на ухо, глазами указывая на Марка. Наградой Марку было выражение огромного облегчения, появившееся на лице девицы. В ее маленьких ушках сверкали поддельные сапфиры, ее ярко-красные губы, казавшиеся еще ярче оттого, что кожа у нее была мраморной, дрогнули в благодарной, но все еще несмелой улыбке. Чувствуя себя очень глупо, Марк слегка поклонился ей. Приняв его учтивый жест за приглашение, она подошла к его столу. Невысокая и хрупкая, она легко могла бы сойти за гимназистку, если бы не прямой взгляд искушенных зеленых глаз и эти кроваво-красные губы, в углах которых, слегка обветренных, таилось лукавство пополам с любопытством. Ее удлиненные тушью ресницы смущенно дрожали. В худых, безупречной лепки руках она все еще держала скомканную салфетку. В сочетании с ее простым черным платьем, открытость белой шеи и груди казалась чуть ли не вульгарной. Вся сцена была насквозь фальшивой. Нечет мысленно перечеркнул абзац, подумал и смял всю страницу.
– Вы так добры, я вам страшно благодарна, – сказала она, одолевая смущение и сверкая глазами. Марк встал из-за стола, не зная, что сказать. На подбородке у нее сквозь слой пудры просвечивал тонкий косой шрам. – Разумеется, я завтра же отдам вам эти деньги. Скажите только адрес.
– Все это пустяки, – ответил Марк, – в сравнении с тем удовольствием, какое мне доставила возможность помочь вам в этом... недоразумении.
– О да! Недоразумение. Этот человек, этот Виктор... Боже, как я ошибалась на его счет!
– Ну, про счет теперь можете забыть.
– Благодарю вас! Как редко в наше время можно встретить благородного человека! Вы не представляете, какое я пережила унижение в этот вечер. Но... Вы позволите? – И она, придержав левой рукой юбку, ловко присела за его столик.
Конечно, я позволю (он тоже сел, продолжая украдкой рассматривать ее матовые плечи). Еще бы. Эти собранные на затылке пепельные волосы, эта ямка между ключиц с дешевеньким кулоном в виде золотого ключика (от какой крохотной скважины?), гипнотическое очарование юности и потаенные посулы в глубине стрельчатых зрачков, обещающих всплеск эмоций и гармонию гормонов. Конечно. Пусть несет всякий вздор, сладкий, как турецкий мармелад.
Она принялась рассказывать всю историю сызнова. С того момента, как она была восстановлена в правах добропорядочной посетительницы, официант сделался к ней подчеркнуто внимателен. Она скромно попросила стакан воды. Достала из сумки мундштук и закурила папиросу. Марк пил кофе, кивал и делал вид, что сопереживает ей, а сам думал совсем о другом, об одном месте в рукописи, где нужно было поменять имя персонажа, о том, что она лет на шесть моложе его дочери, и – по наклонной – о Розе, о Сперанском, и отчего у них ничего не вышло, и еще, что в годы его молодости вся эта сцена была бы немыслима, и что теперь человек, сидящий за соседним столом, только равнодушно зарывается в газету, а не покидает в возмущении своего места – ведь ясно же, кто она, к сожалению, была: банальная девочка для утех, средней стоимости, с надбавкой за свежесть, каких в последнее время немало околачивается в районе пристани и особенно – на Гвардейском бульваре, да еще, по всему видать, недавно приехавшая на острова из какой-то безнадежной глуши и снимающая комнату со своим сутенером где-нибудь на окраине, на Бреге или Вольном. Что же ей оставалось делать, как не пуститься на хитрость, когда несколько дней сряду льет дождь и никаких клиентов, одна слякоть кругом?
После развода с Ксенией Томилиной двадцать пять лет тому назад (ах вот что мы сегодня поминаем) Марк довольно долго довольствовался ролью разочарованного холостяка в ладно скроенном костюме и шейном платке, не упускающего возможности от случая к случаю снисходительно прижать к своей мохнатой груди какую-нибудь кареглазую прелестницу – благо таких возможностей у него была пропасть с тех пор, как он начал читать лекции в институте. Потом у него была многолетняя связь с молодой актрисой, с которой он сошелся только потому (как он позднее осознал), что она напоминала ему его бывшую жену, о которой пора было бы уже забыть. В сорок лет, вновь примеривая на себя романтический плащ Дон Жуана, Марк понял, что он ему не впору, да и не к лицу, и затворился в своем кабинете. Несколько раз он пробовал завести привычку ходить в дом свиданий на Галерной, как это делывали некоторые из его знакомых (кто по пятницам, кто по средам), но и из этого ничего не вышло: он не умел там держаться непринужденно, его смешила патетика урочного грехопадения и раздражал гвалт кутежей за стеной. Тогда он от безысходности начал присматриваться к смазливым горничным и секретаршам с ремингтонами, нанимавшимся им по объявлениям в газете, но с ними очень скоро начиналась унылая морока, жалобы, обиды, подозрения, козни, пыль неделями оставалась невытертой, а на отпечатанной странице не хватало половины знаков препинания. Кое-как дотянув до сорока пяти и оставшись в своем доме в полном одиночестве, он взял на службу экономку по рекомендации, немолодую полнотелую немку, и решился подыскать себе в качестве «спутницы жизни», чтобы это ни значило, какую-нибудь порядочную женщину лет тридцати, вдову или что-то такое, можно с ребенком, род занятий и степень благополучия значения не имеют. Из дюжины претенденток, которых он по очереди в течение месяца водил обедать в угловое кафе «La Chimere», ни одна не забыла упомянуть, что обожает домашних животных и кулинарию. К концу месяца он научился зевать с закрытым ртом и выкладывать на столе кораблик из зубочисток Оставив и эти попытки назначить судьбе аудиенцию, он взял тайм-аут на обдумьшание следующего хода и впал в состояние скорбного воздержания – во всяком случае наяву, во снах же он продолжал самым жалким образом пресмыкаться перед целым хороводом юных чаровниц и пытливых греховодниц (в одежде, или совсем без, или частично одетых в разные причудливые вещи: шелковые рясы, шальвары, нагольные тулупы поверх ажурного белья, потертые кожаные доспехи до бедер, меховые кацавейки с костяными застежками), многие из которых имели не столь жестокосердных прототипов или двойников в его бурной и беспутной молодости.
– Довольно, – перебил Марк свою случайную компаньонку, упиваясь своей властью над ней. – Как ваше имя?
– Мария, – пролепетала она, и в прозрачной зелени ее глаз мелькнул страх разоблачения.
– Не знаю, на что вы рассчитываете, Мария. Но уже четверть десятого, а это значит, что через полчаса на улицу нельзя будет и носу высунуть. Комендантский час. Смотрите, пастор уже спешит к выходу. Живете вы, надо полагать, не близко и домой попасть уже не успеете. К тому же переправа уже, да-да, уже прекращена до утра (он чувствовал, что вино ударило ему в голову, и горели щеки, и будь что будет, и что он готов отдать все, что имел – имя, талант, – за право положить ей на колени свою голову и закрыть глаза). Другими словами, Мария, ваша игра – это откровенный блеф. Погодите, потом скажете. Что до меня, то я живу в двух шагах отсюда в просторном и удобном доме, и если бы не ваши длинные ресницы, и нежные скулы, и эта белая... словом, если бы не вы, я бы сейчас допил кофе и отправился бы домой спать. Должен признать, что вам удалось спутать мои планы. Итак, мой дом, в отличие от вашего, совсем рядом. Но мы ко мне не пойдем. Мы останемся здесь, в этой гостинице, между прочим лучшей в городе. Осчастливим заодно и портье. Впрочем, как вы сами понимаете, это долгое предисловие ни к чему, если только, конечно, вы не предпочитаете провести ночь в участке на деревянной скамье. Короче говоря: сколько?
Потупив взор и слегка порозовев, но в целом очень довольная, она надула губки, быстро глянула на его наручные часы (старенький «Улисс» с гильошированным циферблатом и запасом хода на сорок два часа), щелкнула замком сумочки, еще поколебалась для виду, усмехнулась, провела рукой по шиньону, поправила ключик на груди и написала на салфетке губным карандашом три символа свой участи, обдуманную цену своей чести: двойка вышла хоть куда, вылитый фламинго на снегу, а вот нули подкачали и походили на пару сплющенных кренделей.
– D'accord[59]! – сказал Марк, сдерживая ликование и нетерпеливо поднимаясь из-за стола. – Ждите меня здесь, Мария, я вернусь через минуту. Надеюсь, за такие деньги десерт мне будет обеспечен?
Она ничего не ответила и только утвердительно смежила пушистые ресницы.
5
– О чудо, – вскричала она. – Горячая вода!
Переступив через собственные, брошенные на полу брюки, Марк пошел за ней в ванную комнату. Из одежды на нем сохранилась только рубашка. Одной запонки не было. Сердце все еще бешено колотилось. В темноте он больно ушиб колено об угол журнального столика. Неужели это случилось, это уже случилось? Ведь только что, потеряв голову, он прижимал ее к себе в лифте и целовал в сладкие губы, пока кабина рывками возносила тяжкий груз его желания на пятый этаж, и потом она сошла со своих высоких каблуков на потертый ковер, как актриса сходит со сцены в зрительный зал, и оказалась ниже его на целую голову, и уличный свет из окна лежал на полу холодным озерцом, в котором она купалась, подняв руки, щелкая заколкой и отпуская волосы тоже плыть по этим мерцающим водам, нет, нет, говорила она, упираясь руками ему в плечи, не смейте, не прикасайтесь ко мне...
В ванной яркий свет ослепил его. Она уже успела обмотать голову полотенцем и влить в воду флакончик шампуня. Бочком, урча от наслаждения, она забиралась в быстро поднимавшуюся пену. Мелькнула ее розовая промежность, перекинулась через край ванны гладкая голень. «Только ради этого стоило остаться, – сказала она. – Милый, подай мочалку». Автоматически переходит на «ты» после совокупления – пародия на близость, пародия на влюбленность. «Мне нравятся ваши руки, – сказала она в лифте, глядя, как он вынимает обещанные две сотни из бумажника. – Такие чуткие пальцы, как у пианиста». Дежурный набор комплиментов и шоколадка в сумочке. Они вошли в кабину лифта, он закрыл дверь, нажал на стертую кнопку. Потом он встал с постели, ударился ногой об угол стола. Болезненное возвращение к реальности. Милости просим. Но что было промеж этого, в том жутком промежутке с глумливыми тенями на стенах? Обман, ах, какой обман – ведь ничего же не было. Только все мышцы дрожат и сердце бьется изо всей мочи, как приговоренный в своей темнице. Каким-то чудом она как будто вывернулась из его хватки, ускользнула в последний момент, наобещав с три короба и оставив его ни с чем, но опустошенного и оглушенного. Ах, какой обман.
Сонно шумела вода, надувалась и лопалась пена. Все волосы у нее на теле, за исключением черной щетинистой дорожки на узком лобке, были тщательно выбриты, но теперь кое-где, особенно по тесному контуру воображаемых купальных трусиков (алых, индиговых, бирюзовых) и в мягких паховых складках с карим глазком крохотной родинки, гладкую белизну кожи прохватывали редкие стежки жестких волосков. Из-за полотенечного тюрбана на голове и оттого, что стерлась краска с губ, лицо ее казалось слишком пресным, бледным, почти некрасивым, каким оно, наверное, всегда и было на самом деле, да только он не понимал. Тонкие вены на предплечьях и запястьях были у нее подведены синей тушью по моде парижских кокоток: чтобы показать, как все сложно у них там внутри устроено. «Девка голая страшна: живородящая мошна». Кто это изрек? Алексей Константиныч, «Князь Серебряный». Присев на край ванны, Марк гладил ее худые плечи, идеальную, без единого пятнышка спину, водил рукой между ее мягких грудей с алыми сосцами, чтобы убедиться, что она настоящая, живая, соскальзывал вниз, намочив рукав, к ее животу, с пузырьком воздуха в пупке, раздвигал пальцами сморщенные лепестки между ее порозовевших ляжек, снова скользил к ее груди и горлу, слегка касался ее приоткрытых упругих губ, холодных мочек изящных ушей с блестящими гвоздиками сережек Она была еще моложе, чем ему показалось вначале. Не больше двадцати лет. Ее молодая сливочная плоть доверчиво облегала бренный костяк. Приставшая к щеке ресничка была как типографский знак скобки. Над слегка вывернутой верхней губой блестел мелкий бисер пота. И всю ее, от шелкового темени до теплых пят, можно было всего за несколько червонцев взять напрокат, как смокинг. Тот случай, когда тело и дело, продавец и товар – это одно и то же. Выставив одну ногу с маленькими довольными пальчиками, она с серьезным видом намыливала ее, не обращая никакого внимания на его ласки.
«Какая же ты красавица, – глухо сказал он, не удержавшись. – Или мне это только снится?»
«А может быть, это ты мне снишься?»
Смешок, гримаска. Один зуб сбоку потемнел, придется удалить, милочка. Червивое яблочко. Сладкое, но испорченное. Шум воды становился все громче и грознее. В подернутом паром зеркале отражалось его худое лицо с продольными иезуитскими морщинами на щеках, серыми мешками под глазами, всклокоченной полуседой шевелюрой и красным следом от ее помады на шершавом подбородке. Он встал, снял рубашку и надел белоснежный махровый халат с легким лавандово-прачечным эхом в рукавах, аккуратно сложенный на полке. Хорошо бы сейчас выпить коньяку: да ведь человек, поди, уже спит, жалко будить, а ресторан закрыт. Надо повесить рубашку на батарею отопления, чтобы до утра высохла, и поискать запонку.
Оставив ее одну в ванной, он вернулся в комнату и зажег свет. Его наручные часы, внезапно сойдя с ума, показали полночь. Подушка была сброшена на пол порывом страсти. Бежевое покрывало было откинуто одним решительным жестом. Любовно приготовленная кем-то постель была безжалостно смята. Место имения – как сказал бы Сережа Лунц: non mihi, non tibi, sed nobis[60].
Он собрал с полу разбросанную одежду. Когда она успела так разложить свое платье на стуле? Она плескалась и пела в ванной, пела и плескалась. Потом разом завернула краны, и в номере вдруг стало слышно, как за окном шелестит дождь. Настал его черед омыть чресла. Стоя у замутненного паром зеркала, в халате, слишком просторном для нее, она хлопотала со своим маленьким личиком. Теперь, без краски на лице и в шлепанцах, она могла бы сойти за его дальнюю родственницу из провинции, приехавшую погостить.
«Здесь, наверное, последнее место в городе, где еще есть горячая вода, – сказала она, втирая крем в щеки и выпуклый лоб. – Ох, ну и денек же у меня был сегодня. Никогда еще я так не...» – Окончанье фразы утонуло в сладком зевке. Открыла кран в раковине. Вынула из сумочки зубную щетку в футляре. Предусмотрительно. Любопытно все-таки, как давно она этим промышляет в отелях? И кто ее клиенты? Те двое англичан в ресторане? Человек с газетой? Надеюсь, хотя бы обошлось без пастора.
Скинув халат, Марк полез под душ. Волосы у него на груди были сплошь седыми. Снежный человек. Сквозь тонкий слой жира просвечивали брюшные мышцы – хвала комнатной гимнастике Мюллера. Куда она задевала шампунь? Ах вот, под мочалкой. Ее длинный пепельный волос вплелся в искусственные волокна рыхлой голубой губки. Он с треском задернул занавеску и переключил стержень крана на верхнюю струю. С минуту постоял под душем, закрыв глаза и, как говорится, прислушиваясь к себе. Время все еще двигалось скачками, как пришибленная крыса. Вода была даже слишком горяча, и он настроил кран на пол-октавы ниже. Несколько неосмотрительно пролитых капель прилипчивой слизи успели высохнуть на его шерстяных бедрах и с трудом оттирались. Отвратительно, как морщина молочной пенки на белизне фаянса. Ага, вот еще на боку. Всегда где-нибудь немного, да останется. Как ловко, можно сказать, виртуозно она облачила его в желтый чехольчик, совсем не сбив с толку болванчика. Умеют обращаться с такими вещами, ежедневно натягивают на себя тонкие чулки: зацепишь ногтем – и пошла «стрелка», все старания насмарку, пять марок коту под хвост. Есть в этой гигиенической заминке что-то от процедурной комнаты с забеленными до половины окнами и клеенчатой кушеткой. Сестра милосердия не скрывала усердия. Да, да, поскорее, о! Время – деньги. Раньше дашь, скорей возьмешь. Главное, чтобы пациент остался доволен.
Он смыл последние следы их близости. Все улики уничтожены, сэр, – если не считать того, что на губах до сих пор ощущался солоноватый вкус ее лядвий. Нельзя все-таки быть таким олухом, пора бы научиться вести себя осторожней, да какая тут, к черту, осторожность.
За полупрозрачной шторой ее тень, склонившись над шумевшей раковиной, шустро работала локтем. Закрыла воду.
«Пойду выкурю папироску перед сном», – сказала она, вновь беспомощно зевая, и вышла из комнаты.
Когда он, посвежевший, влажновласый и абсолютно трезвый, вернулся к месту их случайной случки поперек широкой кровати, она уже, разметав волосы по подушке и приоткрыв рот, беззвучно спала. На ключице посверкивал золотой ключик В хрустальной пепельнице на тумбочке, что с ее стороны, лежал раздавленный червь недокуренной папиросы. У нее и у него время явно шло по-разному, он то и дело отставал, спотыкался, никак не мог ее нагнать. Марк открыл окно, чтобы выветрился табачный дым. Внизу холодновато блестела пустынная мостовая. Все ли будет разом кончено, если прыгнуть с такой высоты, или придется еще лет двадцать дремать в инвалидном кресле? Он обошел кровать и, не снимая халата, лег со своей стороны. По потолку крались вороватые тени. Мелко тикал его старенький «Улисс». Дождь, похоже, перестал. Вдруг он явственно услышал глухой звук далекого выстрела, как будто лопнул тугой пузырь тишины: «ах!», и через секунду, с отвратительной поспешностью, подряд еще два сухих хлопка: «ах! ах!». Марк повернулся к Марии: не проснулась ли? Она лежала на боку, лицом к нему, одну голую руку положив поверх одеяла, другую спрятав под подушку. От нее все еще слабо пахло олеандром и мускатом – «конечная нота», как говорят парфюмеры. Сон, разгладив ей черты, как будто снял с нее еще один тонкий слой лет, а уличные тени скрадывали недостатки кожи, стирали морщины, и теперь Марк со смутным ужасом глядел, как она стремительно молодеет, превращаясь в его давно забытую юную любовницу, гимназистку на усыпанной желтыми листьями веранде, соседскую девочку на велосипеде, его десятилетнюю дочь, уснувшую с альбомом почтовых марок на коленях. Странное дело, он не испытывал к ней больше никакого желания. И было что-то дикое в том, что он лежал с этой обнаженной и абсолютно незнакомой девицей в одной постели. Кажется, даже не спросила, как его зовут. Да, еще, милый, еще, о! И подумалось между прочим: вот и жизнь прожита.
Сна не было ни в одном глазу. Не стоило пить кофе на ночь, пусть и дарового. В лопатку упиралось что-то твердое и маленькое. Пропавшая запонка. Принц на горошине. Помаявшись часа три и так толком и не уснув, он встал и пошел в ванную пить «оду.
Выключатель сухо стрельнул, и свет плафона вновь больно ударил по глазам. Кажется, именно в этом номере застрелился барон фон Валь, когда его бросила юная Потоцкая? Громкая была история. В кармане его кителя нашли французскую предсмертную записку. Войдя в сумрачную комнату с зашторенными окнами, денщик положил на низкий столик срочное письмо для него, полагая, что его господин попросту задремал в кресле у камина, и на цыпочках вышел, тихо прикрыв за собою дверь, хотя барон вот уже несколько часов как не был способен принимать земную корреспонденцию и обращать внимание на деликатность прислуги... Или это случилось этажом выше?
Жмурясь, Марк открыл воду и нащупал на стеклянной полочке стакан. На него глядело обескураженное лицо с мутными глазами, рассыпанными волосами и первой, наждачной, щетиной на впалых щеках. Потушив в ванной свет, он вернулся в комнату, сел за письменный стол у окна и зажег лампу на подвижной ножке. Некоторое время он посидел без движения, прислушиваясь к туманному звучанию до-минорного вальса Шопена, едва-едва доносившемуся откуда-то из-за стены. Игравший быстро взбегал по спирали музыкальной лестницы все выше и выше, скользя кончиками пальцев по гладким перилам (она ждет, он еще успеет сказать ей, убедить ее), и вдруг, будто оступившись, осекся в самом нежном месте. Марк еще посидел немного в той же позе (холодный лоб упирается в правую ладонь, левая рука простерта на столешнице), надеясь, что музыка возобновится. Этого не случилось, но она продолжала еще некоторое время сама собой звучать в его голове по мнемонической инерции, болезненно трогая какие-то очень чувствительные части из его прошлого, с каждым витком все больше и больше истончаясь, отлучаясь от своего материального источника, превращаясь в репродукцию репродукции, пока не обратилась в яркое облачко уже неразличимых обертонов и не истаяла совсем. Тогда Марк встряхнулся и принялся рыться в выдвижном ящике стола.
Он нашел там обычный набор писчебумажных принадлежностей: конверты, шариковую ручку, отрывной блокнот и листы фирменных бланков гостиницы.
Во дни его молодости, когда он нередко оставался на ночь-другую в «Углах», писчая бумага была веленевая, высшего сорта, конверты были нескольких видов и цветов, на разные случаи жизни (деловое письмо, поздравительная открытка с упитанным швейцаром в синей ливрее у сверкающих дверей, любовное послание и даже крохотные конвертики для визитных карточек), теперь же постояльцам скромно предлагалась щуплая стопка желтоватых листов средней гладкости, сквозисто-тонких, почти плюр, на обороте писать нельзя, сильно нажимать на перо тоже. Он выбрал отрывной блокнот, растормошил спящую ручку, сделав несколько пробных росчерков (Нечет, Марк Нечет, homo scribens[61]), перевернул страницу и начал писать – как уже когда-то очень давно было, именно так, ночью, у окна, он сидел и писал в номере, но когда это было, он не мог вспомнить.
Через час, когда за окном уже рассвело, он поднялся из-за стола, вынул из бумажника десять марок, вложил их в исписанные листки блокнота и положил поверх ее платья на стуле. Затем он не торопясь оделся, ввинтил в манжеты (правый все еще был неприятно-влажным) запонки, зашнуровал ботинки, повязал галстук. Да, вспомнил. Конечно, как он мог забыть. Той ночью трещали в камине березовые поленья, а за окном было все в снегу, мягкая зимняя тишь, и от его шинели в номере пахло цветами.
Он еще с минуту постоял над мирно спящей девицей, прислушиваясь к ее дыханию и думая о чем-то, что не имело к ней уже никакого отношения. Наконец, он посмотрел на часы и вышел в коридор, оставив ключ от номера с внутренней стороны двери.
Дорогая Мария!
Носить это имя Вам не очень-то к лицу (и я Вам настоятельно рекомендую заменить его на что-нибудь более эффектное, на Жанну или Анжелину), но пусть оно будет чем-то вроде Вашего пробного сценического псевдонима, тем более что разыгранный Вами и Вашим братцем фарс вышел на славу. Да, Вы не ослышались, я говорю «вашим братцем», потому что у этого ловкого парня такие же редкие светло-зеленые глаза, что и у Вас, Мария, и та же манера вопросительно вскидывать одну бровь: согласитесь, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы заметить это.
Игра и вправду была впечатляющей. Примите мои поздравления. Полагаю, что легкий грим и пара цветных контактных линз (только ни в коем случае не очки – это сразу настораживает), а также сдержанность по отношению к чужим бумажникам (для него) и обновление гардероба и несколько уроков сценического мастерства у отставного актера в потертой бархатной куртке (для Вас) вознесут Ваше искусство на недосягаемую в городе высоту. Что до меня, то я почти попался, но обо мне – позже.
Итак, Мария, подведем итоги. 80-марок (не считая чаевых) я заплатил за Ваш иллюзорный обед с шампанским в компании с ходульным персонажем в дорогом галстуке – подробность яркая, браво. Кстати, о дороговизне: с каких это пор «Moet» в «Углах» стал стоить полсотни (детали, Мария! внимание к деталям!), если за него никогда не просили больше сорока? Это было первое sic, отмеченное мною как бы на полях Еще там упоминались, кажется, трюфли, роскошь юных лет. Это напрасно. Смею предположить, что Вы ихвжизнине нюхивали, все равно, пъемонтских ли или черных, – хотя у Вас все еще впереди. Хочу все же надеяться задним числом, что Ваш братец не мучил Вас весь вечер голодом и вынес Вам хотя бы тарелку остывшего супу из кухни. И наконец последнее, дорогая Мария и компания (кстати, портье тоже участвует?), чтобы покончить с темой ужина: простите, но «RoyalBlend'oM» там тоже не пахло.
Это было мое второе sic(значение можете найти, полистав словарь), после которого я решил досидеть до конца представления. Еще один совет опытного сердцеведа: на Вас должны быть настоящие золотые «цацки», чтобы люди Вам верили. Отнесем его к разделу «внешний вид актера». Но это – в сторону, как выражается один мой знакомый, владелец банка. Вернемся к нашим подсчетам. Итак, сперва было 80, Далее, согласно устному договору, 200 марок двумя купюрами, достоинством в 100 марок каждая, я отдал за (как оказалось, еще более иллюзорное) право обладать Вами, дорогая, с 10 часов вечера четверга 16 марта до 8 часов утра пятницы 17 марта (по Гринвичу): всего 10 часов непрерывного хронометража, или 600 скоротечных минут, больше половины из которых уже истекли к моменту написания этой фразы (за окном снова зарядил дождь, будь он проклят). В этой сцене я легко мог бы заупрямиться и сторговать марок пятьдесят или даже семьдесят, да Бог с ними, речь не о том. Цена не имела значения, и я знаю еще только двух человек в городе, которые могут себе позволить сказать так.
В свою очередь я охотно признаю, что мое упоминание о комендантском часе с точки зрения современной психологии было жалкой уловкой. Но, заметьте, не с литературной. Оно понадобилось мне, чтобы сдвинуть все действие с мертвой точки и перейти к следующему акту. Едва ли у Вас, конечно, не было запасного варианта на случай отступления, чай не впервой (как говаривал один оранжерейный сторож «во дни моей первой любови»), хотя перспектива вновь ублажать пожилого портье за возможность переночевать в его луком пропахшей комнатенке Вам не слишком улыбалась. Но и это тоже – в сторону. Будем милосердны Идем дальше (если Вы успеваете за мощным ходом моей мысли): еще 100 марок я отдал нашему славному портье за номер (кстати, он оплачен до полудня, имейте в виду) и положил ему в шершавую лапу еще десять за расторопность. Что же у нас выходит, Мария? Всего 390 марок новыми, месячное жалованье трубочиста или помощника мясника, спущенное (это именно то слово, что мне нужно) за один дождливый вечер. Кажется, я ничего не упустил. Не так уж плохо, Мария, не правда ли? Теперь можете проверить мои расчеты.
Пока я все это пишу, Мария, сидя за столом, спиной к Вам, Вы преспокойно спите в оплаченной мной мягкой постели, и я могу сделать с Вами, что захочу, – вытолкать в шею на темную мостовую, задушить подушкой, а потом самому выброситься из окна (дефенестраций у нас в роду еще не было) или насладиться Вами (это громко сказано, но пусть останется так) каким-нибудь экзотическим способом, предварительно связав Ваши хрупкие руки галстуком. Подумайте об этом, Мария, в третий раз перечитывая эту заметку за завтраком, хорошенько подумайте об этом.
Кладу еще 10 марок для ровного счета с условием, что Вы купите себе как бы от меня букет цветов.
Не понимаю, зачем я так многословно прощаюсь с Вами (ибо, когда Вы проснетесь, меня уже здесь не будет), наверное, оттого, что меня не оставляют разного рода сомнения. А что, если все это совсем не так, что, если это только игра моего воображения, и нет у Вас никакого брата, и все как-то само собою сложилось, что этой ночью мы оказались вместе в одном номере, и в ресторане просто подняли иену на шампанское, а в коробку дорогих папирос подложили дешевых? Не знаю. Может быть, я только хочу уверить самого себя, что я не из тех, кто толкается у окошка театральной кассы, требуя вернуть деньги за билет, что в этом театре я – хозяин и что мне довольно хлопнуть в ладони, чтобы в зале погас свет.
Берегите себя, Мария, и не расстраивайтесь из-за одного провала. Вам попросту попался слишком взыскательный зритель.
Baш MN.
6
Было сырое мартовское утро с пронзительно-свежей подоплекой. Пахло талыми льдами и печным чадом. Ветер ни с того ни с сего вдруг принимался грубо наклонять деревья и трепать кусты измученной, исхлестанной рощи, доверчиво сбегавшей с Градского холма к самой набережной. Старый Город с ералашем крыш и преизбытком углов, теснящих узкие улицы, остался позади – пустой, оцепенелый, настороженный, как будто взятый в осаду кипевшей со всех сторон рекой. Над ее возмущенной поверхностью носились клочья тумана, а вдоль покатой улицы, по которой шел Марк Нечет с тяжелым чемоданом в руках и легкой болью в висках, обгоняя его, шурша изодранным крылом, как подбитая ворона, волочился смятый газетный лист, на перекрестке вздумавший было подняться в воздух, но только закружившийся по спирали низко над вымощенной камнем мостовой в облачке склонного к левитации постороннего мелкого сора: окурков, опилок, оберток
На Южном причале негде было яблоку упасть. Полиция с трудом удерживала толпу, ломившуюся к запертой на засов калитке перед трапом. Этот узкий дебаркадер, вновь начавший принимать корабли после того, как река затопила Городскую пристань, был знаменит тем, что именно к нему в 1935 году пришвартовал свою яхту герцог Йоркский, будущий король Великобритании Георг VI, тот самый Георг, который в официальной речи во Дворце перед собранием островных нобилей и адмиралов, мучительно заикаясь и потрясая в воздухе сухопарой дланью, заявил, что «Англия никогда не оставит княжество Каскада в трудную годину (the t-time of t-trouble)». Теперь, опасно кренясь под боковым ветром и отчаянно работая винтами, к этому причалу подходил старый обшарпанный «Шибеник» – небольшой пакетбот, курсирующий между Запредельском и Одессой.
