355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Молчанов » Перекресток для троих » Текст книги (страница 1)
Перекресток для троих
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 10:30

Текст книги "Перекресток для троих"


Автор книги: Андрей Молчанов


Жанр:

   

Повесть


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Молчанов Андрей
Перекресток для троих

Андрей Молчанов

Перекресток для троих

ИГОРЬ ЕГОРОВ

Проснулся я рано, хотя за последние полтора года мог спать до "каких влезет". Но я торопился жить. Те, кто был в армии или в тюрьме, поймут меня без труда.

Встал. Мягкая подушка, стеганое одеяло... Блаженство. Даже госпиталь ни в какое сравнение не идет, хотя больничная кровать после казарменной попервоначалу мне тоже показалась чем-то вроде райского ложа.

В госпиталь я угодил по собственной дурости: врач, инспектировавший нашу роту, спросил, щупая мой живот: "Жалоб нет?!" Я сказал, ради хохмы, кажется, будто болит в левом боку. "Часто?" – "Часто". – "Та-ак!" Врач, как выяснилось позже, был окулист. И, видимо, сознавая свою некомпетентность в области внутренних дел человеческого организма, решил экскулап подстраховаться, благодаря чему через три дня в роту прилетела радиошифровка, и я в приказном порядке угодил в госпиталь. На обследование. С подозрением на хроническую дизентерию, которая, как мне разъяснили компетентные лица, зачастую протекает без видимых расстройств в интимных отправлениях.

Разъяснения подобного рода я воспринял критически, диагноз категорически опротестовывал, но мне приказали не рыпаться и упекли в инфекционное отделение. Месяц сидел под замком. Уколы. Лекарства. Тоска. Если бы не медсестра, вообще бы увял от скуки. Только медсестра верила, что я здоров. Потом сообщили, что вылечили, и отправили для дальнейшего прохождения службы. Но это – дела минувшие...

Я долго стоял у окна, созерцая с десятого этажа панораму родного микрорайона: однообразную пустыню серых коробок зданий и хилых саженцев, черными раскоряками торчавших на зимней, покойницкой белизне условных газонов. Затем перевел взгляд на стул: там висела новая темно-синяя рубаха, поверх нее рыжие, в мелкий рубчик вельветовые штаны, поверх штанов – пушистые, сшитые концами носки – все только с прилавка.

Это постаралась маман. Маман моя – прелесть. Да и папаша нормальный мужик. Оба – переводчики. Мать – с английского и на английский, отец – то же самое, только по-испански.

Вспомнился вчерашний вечер, встреча, когда в шинели я ввалился в родимый дом: ахи, поцелуи, праздничный, хотя и наспех собранный стол: бутылка мадеры, салаты, огурчики, икра... Папашины наставления, недоверчивый взгляд его поверх очков: ты должен чего-то такое... короче, чтоб не пришлось краснеть, прочая ерунда... Он меня всю жизнь наставлял на путь истинный. И вроде наставил: окончил я вечернее отделение радиофака, стал инженером, отслужил вот и в армии, и анкета моя никакого злокачественного интереса у закаленных жизнью и подозрениями кадровиков вызывать не должна. С кадровиками же предстояло столкнуться в ближайшее время, поскольку главным вопросом для меня сейчас был вопрос трудоустройства.

Идти на прежнее место не хотелось, необходима была перемена, вообще после армии влекло к новой жизни, но новая эта жизнь представлялась покуда расплывчато. Что касается прошлого места службы, то было оно в принципе ничего: трудился в конструкторском бюро, в лаборатории, проектирующей запоминающие устройства, то есть магнитофоны. Но, конечно, не для "Йес, сэр, я кэн бугги-вугги" и монологов комиков, а для записи цифровой информации. Начальник у нас был демократ, толковый малый; коллектив дружный – ни дураков, ни склочников, но угнетал фон,– бесперспективности полнейшей... Насчет фона папаня мой жизнерадостный выдал как-то: пиши диссертацию. Ну да, совет слепого дальтонику. Во всем КБ, а это пятьсот человек, только десять кандидатов и два доктора – директор и первый зам. Нет, безусловно, можно поставить себе цель стать шишкой в науке или же где-либо, напялить шоры – и вперед, сквозь грозы и препоны к исполнению престижного желания. Но мне такое дело не по душе. Мне даже смешно наблюдать за этакими целеустремленными экземплярами – всю жизнь в шорах прут, потом становятся теми же директорами КБ и думают, что познали смысл жизни и стали пупами мироздания. А после – в гроб, и ничего – ни от них самих, ни от их исполненных вожделений. Нет, я не против целеустремленности и карьеры, просто все должно быть естественно. Как дыхание. Без фанатизма и потуг. Короче, в настоящий момент я хотел интересной работы. Но где ее искать – не знал. И пошел в ванную.

Долго стоял под теплым душем, балдея от сознания того, что это сито над головой – теперь банальное удобство. Канули в прошлое субботние банные дни и ржавая ледяная водичка из латунных краников казарменной умывалки, пропахшей табачным перегаром, дешевым мылом и потом.

Растерся. Взял бритву, воткнул штепсель в розетку. Дух, именуемый электричеством, мигом вселился в пластмассовую обтекаемую коробочку и зажужжал, затрещал маленькими ножничками, освобождая меня от суточной щетины. Затем попил чайку, вяло думая о работе. О деньгах, вернее. От армейских остался червонец, еще червонец – от щедрот родителей – лежал под носом, прижатый хлебницей. В комнате, в вазе, было еще сто рублей, но только на тот случай, если попадется приличный костюм, так что эти деньги широкой покупательной способностью не обладали. До армии у меня имелось рублей триста, но трудовые эти сбережения я умудрился прогулять за недельку до призыва в ряды – с отчаяния, так сказать. Собственно, и не жалею... Но, понятное дело, монеты сейчас бы не помешали. Итак, двадцать рэ... Повисеть на шее папы-мамы несколько дней, конечно, не грех, но со службой тем не менее надо определяться в ударном порядке.

Покопавшись в шкафу, я отыскал шубейку, шапку; подумав, напялил на себя теплые шерстяные кальсоны, и это был грамотный поступок – зима прямо озверела: красный столбик в градуснике за окном примерз к отметке "30".

Пошел в гараж. Гараж – моя личная собственность. Наследство от деда. Теплый кирпичный бокс в ряду себе подобных. Дед мой был заядлый автомобилист. Страстишкой своей он заразил и меня. Раньше мы вместе жили: дед, папаша, мамаша и я. Родители к автомобилям относились индифферентно – так, как к средству перемещения в пространстве без давки, и не более того, а я и дед ковырялись с машиной неутомимо и вдумчиво, как бобры на плотине. На этой почве я и в автодорожный институт поступал. Но не попал. И вот, стало быть, окончил радиофак. Но отслужил как водитель.

Дед покойный завещал мне и машину. Машина по нашим временам – реликтовое чудовище, вскоре должное перейти в категорию раритетов. Марка – "Победа". Аппарат, безусловно, неказистый, но это – танк с высочайшей степенью надежности, к нему хоть колесо от телеги ставь – поедет!

Я перелез через железнодорожную насыпь – вдоль нее гуляла поземка – и, проваливаясь по щиколотку в сухой, как порошок, снег, спустился к воротам гаражного кооператива.

Снег возле моего бокса был расчищен. Это постарался папаня в ожидании приезда демобилизованного воина. Молодец.

Открыл замки. Реликтовый танк "Победа" тускло уставился на своего мучителя двумя глазницами ветрового стекла, угловато разделенного перегородкой. Да, кар в стиле бесспорного "ретро".

Папаня клялся, что каждые две недели проворачивал, согласно моему завету, коленвал и ухаживал за аккумулятором – заряжал и так далее. Он вообще-то в технике ни бум-бум.

Я накачал баллоны и снял машину с козел. Антифриз был в норме, масло тоже. Аккумулятор не дышал. То есть абсолютно, я даже накоротко замыкал клеммы – ничего, ни искорки. И сухой, как стеклянная банка с чердака. Кранты аккумулятору. Дозаряжался, папаня!

Сел на стул. В гараже было тепло, сухо, пахло маслом и краской. "Победу" обволок изрядный слой пыли – будто машина только с Луны. Встреча с прошлым. Странность узнавания привычной сути.

Я вдруг остро и впервые до конца понял: вернулся!

МАРИНА ОСИПОВА

Сварила кофе крепости убийственной – пить страшно. Пока этот яд остывает, смотрю в окно, вижу, как выходит из подъезда муж и, поднимая на ходу воротник, спешит к метро. Поторопиться ему не мешает: через полчаса начало утреннего спектакля, он в главной роли. Вечером, когда муж вернется и, вероятно, так же будет сидеть у окна за чашкой кофе, в театр побегу я. Думаю: два года в одном театре – и ни единого спектакля, где бы играли вместе. Что это? Принципиальное решение режиссера разобщить актерскую семью в процессе производства во благо искусства? Если так, то, может статься, режиссер прав. Трудно представить, как бы я и мой муж Саша были в состоянии сыграть, скажем, влюбленную пару (по пьесе, кстати, так оно и есть) после сегодняшнего утреннего скандала.

Ненавижу скандалы. Утренние – особенно, в них все от эмоций и ничего от логики. Заспанные, вялые, с критической оценкой жизни (утро, оно мудрое, гласит пословица), мы вмиг находим повод для склоки, например: раковина набита немытой посудой – это моя вина – или сломана розетка, холодильник потек, продукты испортились – это вина мужа, и начинаем каркать друг на друга непроснувшимися, сорванными голосами, постепенно припоминая прошлые обиды и недочеты – каждый свои обиды и недочеты другого. Генеральная схема! Отбушевавший только что скандал основывался как раз на раковине.

Пью кофе, обретая ясность мышления и вместе с ним успокоительный вывод: ссориться, конечно, надо реже, но бесконфликтность, что ни говори, – утопия, люди для конфликтов и созданы. Да и жизнь – вечный конфликт всего сущего между собой. Что же касается искусства, достаточно того, что оно – отражение жизни. А, в сторону философию! Мужа я люблю, он меня, кажется, тоже, остальное приложится.

С завтраком кончено, начинается операция под кодовым названием "зеркало и женщина". Слава богу, пока процедура эта особенных косметических ухищрений не требует. Пока. А чему быть после? Вопрос, вгоняющий меня в уныние беспросветное. И обоснованное. Беда во внешности, в том козыре, что, став битой картой, сведет всю мою игру к проигрышу разгромному. Имею в виду игру в театре, кино, но подразумевается под ней жизнь. Моя жизнь. Вот, пожалуйста, конфликт. Красоты и течения времени, жизнь убивающего. Сегодня какое-то философское утро, в самом деле – мудрое. Сплошные каламбуры.

Смотрюсь в зеркало. Ну ничего так – глазки, губки, овал лица... Редкостной красоты в себе не нахожу, хотя твердят, что красива я именно что редкостно. Всерьез об этой уникальной моей смазливости разговор зашел на киностудии, куда притащили меня прямо с дипломного спектакля. У них установка была: найти красавицу, и чтобы обязательно редкостную. И вот, стало быть, нашли. Повезло. В первую очередь повезло, естественно, мне, поскольку играла не красоточку и даже не редкостную красоточку, а ту большую роль, о которой отвлеченно мечтают актрисы в час тоски, одновременно и обреченно сознавая, что в жизни так не везет.

Итак, подфартило, был звездный миг славы: интервью, приглашение в театр, узнавание в глазах прохожих... Собственно, все это не в прошлом... Наоборот! Сейчас все видят во мне первую героиню. И иного усматривать не желают. Что значит – перестаралась. Теперь имеется ярлык – характерная актриса. Нет, предложений полно, но каких? Принцесса в фильме-сказке, устроит? Нет? Тогда прелестная мадемуазель в эпизоде сериала о событиях века минувшего. Не нравится это – еще три сценария: два о проблемах сельского социалистического хозяйства и его кинодостижениях, один – что-то в стиле "любовь-кровь" из конверта с эмблемой очень периферийной киностудии. Вывод прост и неутешителен: серьезные режиссеры заниматься со мной не хотят. В театре наш главный мне напрямик сказал: "Не обижайся, Марина, но тебя я взял по принципу "авось сгодится". Про запас. Одну роль дам, однако считай, в нее ты просто вписалась. Ты способная девочка, но с тобой трудно, у тебя изъян – слишком красива. Это называется: внешность актрисы. В прошлом веке тебе бы блистать, но сейчас иные критерии. Нужны живые люди. Реальные. И чаще рожи нужнее, чем лица. Пойми, ты можешь превосходить по внутренней своей глубине десяток этих рож, взятых вкупе, но режиссеру мороки с тобой все равно однозначно куда больше. Так что так: вот тебе роль, будь при деле, снимайся и жди перемен. А лучше – ищи их".

Словом, дальше – твое личное горе. Что ж, спасибо главному и на том. Спасибо за роль, спасибо за правду. Ждать перемен – это, я давно поняла, бесполезно, если их ждать, они всегда к худшему, а вот насчет того, чтобы искать, – занятие перспективнее. Во всяком случае, напроситься на пробы в хороший фильм мне удалось. И, что примечательно, фильм комедийный. Если со своей физиономией прорвусь в комедию... держитесь, маловеры, за бока! Но это мечты. Конкуренты слишком сильны естественными, откровенно комедийными признаками своей наружности, и по сравнению шансы мои колеблются где-то возле нуля. Однако – посмотрим. На этом вопросе день сегодняшний должен поставить точку.

Смотрю на часы, и вдруг издалека доходит ошеломляющее воспоминание: радио! Вот-вот должно быть начало записи! Забыла! Ведь убьют же! Господи, как прав муж в претензиях относительно расхлябанности его дуры жены! Надеваю дубленку, сапоги, запихиваю в сумку ключи, кошелек... Ах да, еще паспорт!

Мелькает: радио. Киностудия, там пообедаю... Магазины. Сетка где, черт?! Спектакль, примирение с мужем. А, посуду опять не успела... Поздно.

Мчусь.

ВЛАДИМИР КРОХИН

Какая-то гадость жгла мне глотку, пищевод и все, что с ними непосредственно связано. Я проснулся, захлебываясь отвратительной слюной, и на меня неудержимо навалилась явь: изжога, голова, будто одетая в тесную свинцовую шляпу, сонная одурь и сквозь ее зыбкую кисею, наполненную тенями ускользающего сна, – аксессуары окружающего меня мира, а именно – квартиры Сашки Козловского, писателя-сатирика-юмориста очень средней руки; квартиры, вмещавшей стандартное барахло типа шкафа, стола, телевизора и им подобного. Кровати. На кровати, на сбившейся желтовато-серой простыне возлежал я, в осколки разбитый вчерашней пьянкой и ранним сегодняшним пробуждением. Рядом сопела в подушку какая-то девчонка. Лицо ее со вчерашнего вечера, то бишь вечеринки, я помнил приблизительно, как, впрочем, и саму вечеринку и все такое. Сейчас ее лицо было закрыто разметавшимися волосами – длинными, чистыми волосами натуральной блондинки. Еще я видел ее плечо – упитанное, загорелое, с тонкой белой полоской от лифчика. Купальника, точнее. Плечо представляло собой сильный возбудитель сексуальных эмоций, но в данный момент оно меня не соблазняло, как не соблазняло ничто на свете, кроме какого-нибудь ледяного рассола из-под маринованных помидоров или огурцов. Состояние мое было близко к состоянию трупа. Я полагал – легче умереть, чем встать. Но вставать было надо.

Я выбрался из-под тонкого шерстяного одеяла. В квартире было холодно, и я пошел мурашками. Оделся. Один мой носок свисал с магнитофона. Мятая брючина выглядывала из-под кровати.

Вообще пробуждения такого рода омерзительны, и этим сказано все.

Я сунул ноги в холодные сырые башмаки. Постепенно ко мне возвращались все пять присущих людям чувств и способность прогнозировать необходимые действия, хотя при мысли о физической сложности некоторых из них я испытывал затравленную тоску. Предметы приобретали четкие контуры, я уже различал пыль на мебели, всякие полутона, осязал запахи, и они были неприятны: в атмосфере квартиры стоял и цвел букет трех перегаров: винного, табачного и чесночного. Дух этот был тяжел и плотен до удивления.

Из соседней комнаты слышался храп и горестные постанывания Козловского. Он еще спал, счастливчик. С кем-то. Впрочем, его девицу я запомнил... Такая шатенка. Ну да ерунда.

Холодильник пустовал, если не считать сырых бифштексов-полуфабрикатов в целлофановой упаковке и пакета молока. Больше – ничего, трудно живут сатирики.

Я срезал тупым и сальным ножом уголок картонной пирамидки и осторожно глотнул... Тьфу, так и знал! Проклятье! То, что было молоком, превратилось в вонючую творожную кашу. Я выплюнул ее в раковину.

На кухонном столе обнаружились полбутылки водки, два апельсина и старый, тронутый белесой плесенью, словно прокаженный, хлеб. Я плеснул алкоголь на дно чайной кружки, выжал в него сок из одного апельсина и – передернулся. Терпеть не могу пить спиртное из фаянсовой посуды. Но идти за стаканом или за рюмкой в комнату, где девица, не хотелось.

Выпил, трудно перебарывая тошноту, и на том покончил с завтраком.

Когда подходил к двери, девица заворочалась на кровати. Потом – тишина. Я оттянул рычажок замка, вышел и тихонечко притворил за собой дверь.

Ну и все. С подругами Сашка разберется сам. Как – не знаю, но наверняка ничего отрадного для души в их утренней встрече не будет. Впрочем, плевать.

Морозище – жуть! Как в ледниковый период. В машине – колотун. Картер замерз наглухо. Три минуты заводной ручкой вращал коленвал. После такого пробуждения – в состоянии общего воспаления всего организма, со штормом в мозгах – дело это изнуряющее, хотя и заменяет некоторым образом полезную для здоровья физзарядку.

Проклятый звон в голове и дрожь в ногах... И замерзшая печка тарахтит, как кофемолка. Что бы я сейчас хотел – ароматно дымящегося кофе, В чашке стиля рококо. Резину пора менять. Не дорога – каток. Выхлоп из машин, как пар из чайников. Поземка тоже как пар. В долине гейзеров. Из-под земли, земли дыханье... Стелющаяся дымка. Кофейку бы!

В 13.00, в понедельник, у нас в редакции планерка. Сегодня понедельник. До 13.00 я, завотделом фельетонов, а вообще-то сатиры и юмора, принимаю авторов. Газета наша молодежная, комсомольская, но графоманов ходит – страшное дело. Сначала с ними было забавно, сейчас – осточертели. Хорошо, ввели пропускную систему.

Первым делом направляюсь в буфет. И устраиваю себе пир горой. Ем осетрину – рыхлое, белое мясо с янтарными прожилками, пью сливовый вязкий сок, затем кофе с молоком. Становится легче. Шторм в мозгах утихает.

В служебном сейфе у меня бутылка виски. Называется "Белая лошадь". Я запираюсь на ключ, достаю стакан, протираю его жесткими старыми гранками...

Через полчаса я в относительном порядке.

11.00. Кто-то дергает за ручку двери. Я открываю дверь.

Некто Персерберг. Литературный псевдоним – Перов-Серов. Старый афоризматик. Сед, лик лунообразен, нижняя челюсть бульдожья – слюняво выдается вперед. Личность по сути своей мне неясная. Человеку за шестьдесят. Что он сделал? Он пишет афоризмы в газеты. Только афоризмы. Всю жизнь. Мне жалко его. Жалко, вероятно, потому, что судьбу свою и профессию он воспринимает всерьез. Без убежденной веры на подобной стезе не удержишься. Этому человеку трудно сказать "нет". У него я беру все и уж потом оправдываюсь вкусом главного редактора: дескать, тот зарубил, а я что, я ни при чем. Прием безотказный. Выполняется со вздохом сопереживания, скорбным покачиванием головы и избавляет меня от выяснения отношений с авторами. Выяснять же отношения с главным никто из авторов покуда не рискнул, сознавая мелочность своих творческих амбиций перед сиятельным идеологическим функционером. Кстати, с Грубоватым и вздорным нравом.

Я и афоризматик раскланиваемся друг перед другом, улыбаемся, острим, и я сажусь читать его опусы.

"Если крокодил съел твоего врага, это не значит, что он стал твоим другом".

Это – пойдет.

"За одного битого двум небитым дали срок".

Это – туфта.

Последующие восемь штук тоже весьма посредственны.

– Неплохо, – сухо, но уважительно говорю я и кладу вирши в ящик стола.

Затем я и ваятель произведений, схожих по краткости с записками самоубийц, раскланиваемся друг перед другом, улыбаемся, острим, и он, почтительно-согбенный, удаляется, раскрывая дверь задницей.

Я достаю листок и вычеркиваю девять перлов. Остается один, про крокодила. Для воскресной подборки "Подумал и рек" нужно минимум пять. В четверг я сдаю материалы главному. На просмотр. Время есть. А всяких сатириков – их извечно с избытком, не говоря о юмористах... Наберем веселых фразочек, успеется...

Почему-то ни одного телефонного звонка... Ах да! Втыкаю вилку телефонного шнура в розетку. Телефон звонит. Незамедлительно. И сразу сумятица мыслей: "Жена?! Для нее вот уже два дня, как я нахожусь в командировке, и, по идее, должен находиться еще одам день... Ладно, оправдаемся внезапным приездом".

Не угадал. Это – Вера. Моя невеста. Невестой, впрочем, считает себя она, уверенная в моем холостом статусе и правдивости опять-таки моего предложения руки и сердца – иначе бы в постель эту недавнюю несгибаемую девственницу я бы завлечь не сумел... Да, пришлось пойти на крайние меры, увы. А теперь отдувайся! И было бы за что... Анемичная стеснительная дурочка с сотней комплексов и истероидным синдромом... Надо найти в себе силы соблазненную покинуть. Объяснить: встретил другую, извини... И чем скорее... Впрочем, не сейчас. Сейчас решительности препятствует похмельная хворь, путающая все мысли.

Я закуриваю, машу спичкбй и бросаю ее в пепельницу из панциря черепахи.

– У меня запар, – говорю я. – Извини, лапа.

– Где ты был вчера?! – чеканит она строго.

Нет, пока это не началось всерьез, пора кончать. Я кладу трубку на рычаги, якобы не расслышав вопроса, и выдергиваю телефонный шнур из розетки.

Входит Слава Вареный. Он – зам ответственного секретаря.

– Вов, – говорит Слава глухо, – планерки не будет. У главного умерла мать.

Передо мной возникает образ главного почему-то со свирепой, багровой физиономией, и с полсекунды я постигаю обрушившееся на него несчастье. Образ покойной мамаши выходит у меня некоей старухой в черном, похожей на богомолку.

Вареный опускается на стул. Сегодня он вполне оправдывает свою фамилию. Он явно с тяжелого перепоя. Он вообще поддает будь-будь. Я наливаю ему сто грамм "Лошади". Он кивает, и в мутных его глазах появляется благодарность. Затем пьет, ухватив ручку двери и таким образом придерживая ее. В итоге нас обоих дружно передергивает, и я кладу пустой стакан в стол.

– Закусить есть? – хрипит Слава.

– Нет, – безжалостно отвечаю я.

Слава морщится, мотает головой и просит сигарету.

– Хошь, – говорит он, давясь дымом и вытирая слезящиеся глаза, – после обеда поедем на пивоваренный? У меня идет верстка... Песнь об их ударниках... Завезем версточку начальству... Усекаешь?

Я вспоминаю о своем "жигуле" и смотрю на него в окно. Идет снег, и на крыше машины сугроб. Вслед за тем я вспоминаю подарок одного начинающего автора – японские таблетки "Джинтэн", отбивающие запах алкоголя, – маленькие серебристые шарики...

Я соглашаюсь и втыкаю шнур телефона в розетку. Телефон звонит.

– Старик, – сипит Козловский, – ты в норме?

– Уже, – степенно говорю я, глядя, как за Славой закрывается дверь. Как... эти?

– Бабы? – беспечно спрашивает Сашка. – А черт их знает... Проснулся никого... Как мой рассказец? Прочел?

Вчера, когда мы уезжали веселиться, а уезжали мы прямо из редакции, он положил рассказ мне на стол. Да, рассказ здесь. А. Козловский. "Правда жизни". Бумага желтая, низкого качества. Второй экземпляр. Первый путешествует наудачу по иным, более престижным редакциям.

– Уже стоит в номере, – говорю я. – Но, сам понимаешь, все зависит от главного...

– Ну, гуд, – говорит Сашка и дает отбой.

Теперь звоню я. В комедийное объединение киностудии. По моему сценарию снимается фильм. Это большая удача, большие деньги, и все мне завидуют. К телефону никто не подходит.

Я кладу трубку, достаю ножницы и начинаю подравнивать ногти. Пальцы у меня дрожат. Делать нечего. Может, позвонить жене? Приехал, мол, то-се... Но вспоминаю тещу и решаю свой отдых продлить.

Расстраиваюсь. Какая чушь! Вру, изворачиваюсь, живу как подонок, боюсь телефона – и ради чего? Ради трех дней, проведенных вдали от семейного очага? Тогда к чему же...

Стоп! Я замираю на краю пропасти дальнейших своих размышлений и отступаю от этого ее края. Потом. Из командировки я прибываю завтра, и завтрашним днем омрачать безмятежность дня сегодняшнего не стоит.

ИГОРЬ ЕГОРОВ

Пахнуло морозом. Дверь гаража раскрылась, на пороге появился парень в ватнике, мохнатой кепке кавказского покроя и замасленных расклешенных брюках.

– Здорово, хозяин! – молвил он озабоченно. Протянул руку, представился: – Эдуард.

– Игорь, – ответил я на рукопожатие.

Эдуард расстегнул ватник. Вздохнул, разглядывая машину.

Я рассматривал Эдуарда. Это был человек с прекрасно развитой грудной клеткой и, судя по всему, бицепсами, скуластым цыганистым лицом деревенского красавца, с наглыми, всезнающими глазами. Тут надо сказать, что я остро чувствую людей. И сразу понимаю, кто передо мной. Ошибаюсь редко. Сейчас передо мной стоял жулик. Мелкий, изрядно битый судьбой и жизнью, но неунывающий. Сидевший – точно.

– "Победа", значит, – произнес Эдуард, закуривая и опуская лапу на пыльный капот. – Крылья нужны?

– Аккумулятор, – сказал я рассеянно. – Можешь?

– Четвертной, – последовал незамедлительный ответ. – Новьё. От грузовика. Кру-угит... – И Эдуард всем лицом и туловищем изобразил восхищение по поводу того, как аккумулятор крутит.

Я показал десятирублевку.

– Чи-иво?! – Собеседник демонстративно застегнул ватник. Поправил кепку. – Издеваешься? Новьё аккумулятор...

– Ладно. – Я бросил купюру на капот. – И еще пятерка за мной.

Эдуард посмотрел на деньги, такие реальные. Скривился, сопя в размышлении. Сказал с тоской:

– Если б душа не горела...

Пока раскочегаривался движок, превращая гараж в газовую камеру, я стоял у входа и, покуривая, наблюдал, как плечистая фигура Эдуарда, загребая снег отворотами штанин, удаляется в неизвестном направлении с моим червонцем. Этого кадра здесь раньше не было. Из новых, что ли?

Мимо проехала "Волга". Затем остановилась и, юзя облепленными снегом колесами, дала обратный ход. Я увидел Мишку. Мишка – старый приятель. Раньше работал шофером в нашем КБ.

– Привет! – В голосе его звучала задорная радость. Я тоже расплылся. Парень он отличный – добряк, с юмором. Люблю таких. Поэтому с чистосердечной улыбкой я вглядывался в его конопатую, бледную физиономию (он рыжий, как бульдог) и тряс худую, нешоферскую руку.

– Отслужил?

– Первый день, – доложился я. – Сейчас – в военкомат, отмечаться... – И кивнул на раскрытый бокс, где в клубах дыма рокотал мой танк.

– Глуши мотор, – посоветовал Мишка. – У меня два часа свободы, подвезу. Поговорим... Как с работой-то у тебя?

Мы уже приготовились зацепиться языками, но тут возле нас чертом возник Эдуард.

– Привез? – мрачно спросил он у Мишки.

Тот открыл багажник, вытащил новое крыло "Москвича".

– Ну, мы в расчете? – уточнил Эдуард, неприязненно косясь на меня.

Мишка кивнул, и Эдуард, сунув крыло под мышку, вновь отбыл по странным своим делам.

Страдая от вредных выхлопных газов, я запер гараж и уселся в "Волгу". Спросил, имея в виду Эдуарда:

– Кто такой?

Мишка крутился на пятачке между гаражами – разворачивался.

– Эдик? – Он дернул щекой в ухмылке. – Инвалид! С желудком у него чего-то такое... Сторож в кооперативе. Мастер на все руки. Прием любых заказов. Спереть, достать, продать; берется за любые работы: надо – машину покрасит, надо – движок переберет... Все умеет. И все чужими руками. Живет на комиссионные. Володьку Крохина знаешь? Из газеты? Через два бокса от тебя? Он хорошо сказал. Эд, сказал, бездельник, но человек деловой. С деньгами-то у тебя как?

– Приплыл пароход на мель.

– Во, – озадачился Мишка. – И у меня тоже. Я тут жениться задумал. Ну, сразу куча проблем. Во-первых, с жильем... – Мишка жил за городом, в деревне.

– С жильем у меня тоже, – вздохнул я.

– Слушай, ты... по-английски соображал ведь? – Михаил помедлил. – Я сейчас в "Интуристе", вожу всяких...

– Не тяни душу.

– В общем, так, – отважился он. – Прошлое лето наведался я к бабке. Под Архангельск. В деревню. Короче, пособирал на досуге иконки. Шастал по всей округе – по чердакам, избам заколоченным... Итог: имеется два мешка, а что с ними делать – хоть убей... Доски трухлявые, ни фига не разобрать – одна чернота. И...

– И дерзкий замысел родился в твоей бедовой голове, – закончил я. Смотри... Бедовые головы, их, знаешь, наголо любят стричь.

– Дык ведь... такова се ля ви, как говорят французы, изучающие русский язык, – грустно отшутился Михаил. – Дом надо строить. А на машине что слева сшибешь, то уйдет – не заметишь. Слесарю дай, мойщице дай...

Возникла пауза, заполненная ровным гудом мотора.

– Ну и чего думаешь? – спросил я, проникаясь идеей.

– Я думаю! – сказал Михаил с тоской. – Толку! Доски расчищать надо, а это реставратор... где он? Потом язык – ни хрена же не соображаю, как глухонемой...

Я поразмыслил. Один художник, впрочем, может, и не художник, а как раз реставратор – в тонкости его специальности я не вникал, был мне известен. Олег. Школьный дружок. До армии мы с ним встречались в его мастерской: выпивали среди скульптур и живописи. Но возьмется ли он за иконы? Я почувствовал, что включаюсь в жизнь.

– С реставратором уладим, – сказал я. – Язык тоже... подвешен. А вот клиент – это уж...

– Клиент – что? – Мишка рулил, напряженно смотря на дорогу. – Клиент будет. Как бы остальное утрясти... Знаешь, заезжай вечерком... Прямо сегодня. И решим. – Он остановил машину у военкомата. – Жду?

Я кинулся к дежурному: так и так, прибыл...

– С двух часов! – был краткий ответ.

– С двух часов, – сказал я Мишке. – Попали!

– Ну это... я не... – Развел он руками. – Работа. А может, ты завтра? Не обязательно же сегодня?

– Обязательно сегодня, – сказал я. – И никак иначе. – Мне в самом деле хотелось восстановиться в гражданском статусе именно сегодня и навсегда.

– Тогда... вечером, – сказал Михаил. – Часов в семь. Жду. Адрес, думаю, не забыл.

Синеватый дымок поплыл из выхлопной трубы, оранжево мигнул сигнал поворота, "Волга" круто развернулась и, юркнув в просвет между спешащими машинами, затерялась в их потоке.

А я остался. В одиночестве пустого ожидания.

Подъехал троллейбус. Кто выйдет из дверей первым? Я загадал: если кто-то такой, ну... приятной, скажем, наружности – все будет нормально. Сам не знаю, кого я хотел увидеть и что именно подразумевал под этим "все будет нормально".

Двери, скрипя створками, распахнулись. С передней и задней площадок одновременно и, я бы сказал, синхронно – вышли два старика. Оба с палочками. Один хромал на левую ногу, другой – на правую. Столь же синхронно они поковыляли в разные стороны. Я на секунду прямо-таки обалдел. Непонятное знамение.

МАРИНА ОСИПОВА

Вскочила в вагон метро, и тут же кто-то довольно настойчиво потянул меня за рукав. Обернулась. Мой первый муж. Вот встреча... Честное слово обрадовалась. Да и он тоже. Ну а почему бы и нет, действительно? Да, развелись, не сложилось, но не враги же и не чужие... А все-таки грустно. Говорили, улыбались, но как бы через прозрачную перегородку. Прошлое нас связывает, а настоящее разъединяет. У него семья, дочь... Странно, я ревную, идиотка...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю