Текст книги "Философский словарь"

Автор книги: Андре Конт-Спонвиль

Мессианизм (Messianisme)

Ожидание спасения от спасителя вместо того, чтобы заняться им самому. Следовательно, мессианизм есть противоположность философии.

Мессия (Messie)

Спаситель, якобы посланный Богом. Поэтому его ждут, даже признавая, что он уже являлся в мир (в этом случае ждут его возвращения). Отсюда – мессианизм – религиозная утопия или религия истории.

Место (Lieu)

Положение в пространстве или пространство, занимаемое телом. Место – это «здесь» отдельного существа, так же как пространство – «здесь» всех существ (или сумма всех мест). Понятия пространства и места взаимосвязаны, мало того, одно предполагает другое настолько, что мы не можем дать определение ни тому ни другому, не впадая в порочный круг. Это два способа осмысления протяженности тел, данной нам в опыте: либо мы вписываем ее в какие-то границы (место), либо в безграничное (пространство). Место, говорит Аристотель, есть «неподвижная граница объемлющего тела» («Физика», IV, 4). Тогда пространство – вмещающее, не имеющее границ.

Метаморфоза (Métamorphose)

Полное изменение формы, протекающее достаточно быстро, чтобы вызвать удивление. Когда гусеница превращается в бабочку, мы называем это метаморфозой; когда новорожденный младенец становится стариком – нет.

Метафизика (Métaphysique)

Часть философии, посвященная изучению самых основополагающих, первостепенных, решающих вопросов. Проблемы бытия и Бога, души и смерти суть метафизические проблемы.

Происхождение слова «метафизика» довольно курьезно. Это тот самый случай, когда игра слов вдруг обретает смысл. В I веке до н. э. Андроник Родосский решил издать труды Аристотеля, создававшиеся для «посвященных», и объединил имевшиеся в его распоряжении тексты в несколько сборников, которые скомпоновал по собственному разумению. С заглавиями большинства из них никаких проблем не возникло – они были продиктованы содержанием сочинений (физика, политика, этика, познание живого и животных и т. д.). В отдельный сборник попали тексты исключительной важности, трактующие вопросы бытия, первых принципов и первопричин, субстанции и Бога, одним словом, все то, что сам Аристотель, случись ему лично участвовать в публикации своих работ, назвал бы «Первой философией» (точно так же мы называем сочинения Декарта «Метафизическими размышлениями», хотя их латинское заглавие означало «Размышления о первой философии» – Meditationes de prima philosophia). Получилось так, что в списке Андроника этот сборник шел непосредственно за «Физикой». И постепенно к нему «приклеилось» название «Meta ta physika» (термин, отметим, никогда не использовавшийся самим Аристотелем), и обозначавшее «книга, следующая за физикой». Возможно также – поскольку греческое слово meta имеет два значения, – что оно означало также «книга, трактующая о том, что находится по ту сторону физики». С течением веков установился обычай именовать «метафизикой» именно все то, что находится вне компетенции физики, т. е., в более широком плане, вне опытного, а значит, научного и эмпирического познания. В этом значении употребляет его Кант, отказывая ему в научной ценности в одном случае (как догматической метафизики познания абсолюта или вещей в себе) и «спасая» его в другом (как критической метафизики – «систематически организованного перечня всего того, чем мы владеем благодаря чистому разуму»). Это значение термин «метафизика» сохраняет и сегодня, даже если находятся отдельные глупцы, пытающиеся над ним высокомерно иронизировать. Заниматься метафизикой значит мыслить дальше, чем простирается познание, и мыслить о вещах, познать которые невозможно, т. е. надо мыслить как можно более далеко. Мыслитель, желающий остаться в строгих рамках опыта и науки, не сможет ответить ни на один из принципиально важных вопросов, которые мы постоянно себе задаем (о жизни и смерти, о бытии и небытии, о Боге и человеке); мало того, он не даст ответа и на те вопросы, которые ставят перед нами сам опыт и наука, вернее, те, которые мы ставим перед собой в связи с опытом и наукой (об их истинности, об условиях их истинности и ее пределах). В этом смысле Шопенгауэр говорил о человеке как о «метафизическом животном» – ведь он удивляется собственному существованию, как и существованию мира и всего сущего («Мир как воля и предстояние», том II, глава 17; тема «удивления» заимствована именно у Аристотеля; «Метафизика», А, 2). С этой точки зрения главным вопросом метафизики, бесспорно, является вопрос о бытии, например в том виде, как его ставит Лейбниц: «Почему скорее есть что-то, чем ничто?» Тот факт, что ответить на этот вопрос невозможно, еще не причина, чтобы вообще им не задаваться, и ничто не освобождает нас от этой необходимости.

Метафора (Métaphore)

Стилистическая фигура. Неявное сравнение, использование одного слова вместо другого на основе некоторых аналогий или сходства между сравниваемыми предметами. Число метафор поистине бесконечно, но мы приведем лишь несколько примеров. Так, Гомер говорит о «розовых перстах» зари (а Бодлер, родившийся на севере, утверждает, что «заря дрожит в своем розовато-зеленом наряде»). В свою очередь, Эсхил дал, на мой взгляд, лучшее из всех описание Средиземного моря, заметив, что «его улыбкам нет числа». Если вспомнить французскую поэзию, то совершенно невозможно обойти вниманием Виктора Гюго и его стихотворение «Спящий Бооз». Итак, ночь. Юная девушка лежит, запрокинув голову, и смотрит на луну и звезды. Поэт дарит нам целый пышный букет метафор:

 
Все мирно спит в Иеримадете, в Уре…
Ночные небеса расцветились звездами,
И месяц молодой меж звездными цветами
Сияет с запада. Живая по натуре,
 
 
Глаза полуприкрыв, притихнув поневоле,
Гадает Руфь, какое божество,
Какой небесный жнец, когда и отчего
Оставил серп златой на этом звездном поле.
 

(Перевод И. Исхакова)

По мнению Лакана, за описанным Фрейдом процессом конденсации (сжатия), в замаскированном виде проявляющейся в сновидениях и симптомах ряда заболеваний, также стоит метафора. В обоих случаях происходит подмена одного смыслосодержащего элемента другим: «Конденсация (Verdichtung) есть структура взаимного перекрытия значащих элементов, в основе которой лежит метафора» («Структурные компоненты литературы в подсознании»). Это, конечно, не превращает наше подсознание в творца поэтических творений, однако способно, по меньшей мере частично, объяснить, почему поэзия вообще и метафора в частности производят на нас такое сильное впечатление. Не следует, впрочем, придавать метафоре слишком большого значения. Обозначения одной вещи с помощью другой вещи, каковой она не является, явно недостаточно, чтобы выразить, что же она такое. Здесь на смену поэзии и снам приходят проза и явь, громко заявляя о своих правах, вернее, о своих требованиях.

Метемпсихоз (Métempsycose)

Переселение душ; переход души (psukhe) из одного тела в другое. Традиционное верование, распространенное на Востоке и более редкое на Западе (хотя оно встречается у орфиков (154), Пифагора (155) и Платона). Нужно очень дорожить жизнью и совсем не дорожить своими воспоминаниями, чтобы видеть в переселении душ утешение.

Метод (Méthode)

Совокупность правил и принципов, рационально орга низованная с целью достижения определенного результата. В философии мне неизвестен ни один действительно убедительный метод, если не считать собственно движения мысли, не подчиняющегося никаким правилам, вернее, подчиняющегося только своим собственным правилам. «Трактат об усовершенствовании разума» Спинозы, столь трудный для понимания и во многих отношениях столь удручающий, все же представляется мне более полезным и правильным, чем «Правила для руководства ума» Декарта и даже его «Рассуждение о методе» – бесспорный шедевр, однако отнюдь не благодаря четырем предписаниям (очевидность, анализ, синтез и перечисление), приводимым во второй части сочинения. Если бы существовал метод поиска истины, мы бы об этом знали, и сам вопрос вышел бы за пределы философии. Поэтому в приложении к конкретным наукам говорят об экспериментальном методе, по сути сводимом к ряду банальностей о соответствующей роли теории и опыта, гипотез и фальсификации. Даже в прикладных науках это не способно заменить ни гения, ни творчества, так неужели этого хватит для поиска истины? Истинный метод, поясняет Спиноза, это скорее и есть сама истина, однако упорядоченная и явившаяся плодом раздумий: «Правильный метод не состоит в том, чтобы искать признак истины после приобретения идей, но правильный метод есть путь отыскания в должном порядке самой истины, или объективных сущностей вещей, или идей (все это означает одно и то же). […] Отсюда вытекает, что метод есть не что иное, как рефлексивное познание или идея идеи; а так как не дана идея идеи, если не дана прежде идея, то, следовательно, не будет дан метод, если не дана прежде идея. Поэтому хорошим будет тот метод, который показывает, как должно направлять дух сообразно с нормой данной истинной идеи» («Трактат об усовершенствовании разума…», 27). Значит, речь идет не столько о том, чтобы научиться применять правила, сколько о том, чтобы научиться без них обходиться – истина значит гораздо больше, и ее вполне достаточно.

Метонимия (Métonymie)

Стилистическая фигура; употребление одного слова вместо другого, но не в качестве скрытого сравнения, как в случае метафоры, а на основе более или менее обязательного или постоянного отношения соседства или взаимозависимости; например, причины вместо следствия, и наоборот («бледная смерть смешала темные батальоны»); содержащего вместо содержимого («Вокруг меня бурлила шумная улица»); части вместо целого (если соотношение носит чисто количественный характер, во всяком случае, если количественная характеристика преобладает, тогда стилистическую фигуру называют синекдохой; так в «Сиде» говорится о «тридцати парусах», имея в виду тридцать кораблей). Лакан полагает, что в основе метонимии лежит замещение в том виде, в каком оно проявляется в сновидениях и при симптомах некоторых заболеваний: «Замещение (Verschiebung) – это поворот значения, аналогичный тому, какой имеет место в метонимии. У Фрейда он предстает как наиболее удобный способ обойти цензуру» («Структурные компоненты литературы в подсознании»).

Механизм (Механицизм) (Mécanisme)

Слово может обозначать как объект, так и доктрину. Как объект – механизм есть подвижный агрегат или двигатель, способный преобразовывать или служить эффективным передатчиком движения или энергии; простейшая машина или один из элементов машины, так же как машина есть сложный механизм.

Механицизм – учение, рассматривающее природу и все, что в ней находится, как механизм в указанном выше смысле слова либо как совокупность механизмов, так что, как верил Декарт, все в ней может быть объяснено через «величины, фигуры и движения». В этом узком значении механицизм обычно противопоставляют динамизму, сторонники которого вслед за Лейбницем совершенно справедливо утверждают, что одних фигур и движений мало, а необходимо принимать во внимание еще и определенное число сил. Впрочем, и эти силы можно рассмотреть как составную часть упомянутых величин, и тогда перед нами будет механицизм в широком смысле слова, не столько противостоящий динамизму, сколько включающий его в себя. Таким образом, механицизм есть учение, желающее объяснить все, во всяком случае все происходящее в природе, одной механикой в научном смысле термина, т. е. с помощью изучения сил и движения (пример: квантовая механика). В широком толковании механицизм довольно близок материализму, вернее говоря, материализм есть не более чем обобщенный механицизм.

Миг (Instant)

Казалось бы, это должен быть отрезок времени; кусочек длительности, которая не длится, – не продолжительность, как учит Аристотель, но граница между двумя продол-жительностями. Следовательно, миг есть всего лишь абстракция. Единственным реальным мигом является миг настоящего, а оно вечно продолжается. В каком смысле оно является мигом? В том, что оно неделимо (нельзя вообразить себе полунастоящее время) и не имеет длительности (сколько длится настоящее? и как оно могло бы длиться, если бы не состояло из прошлого и будущего?). Вот это и есть истинный миг – не частичка длительности, которая не длится, а неделимый и не имеющий длительности акт. Миг это вечность в действии.

Мизантропия (Misanthropie)

Ненависть или презрение к человечеству со стороны того, кто сам является его частью.

Поэтому мизантропия менее предосудительна, чем просто ненависть, направленная исключительно на внешний объект (например, женоненавистничество со стороны мужчины или расизм со стороны человека, убежденного в своей принадлежности к высшей расе). Мольер, исследовавший мизантропию в одном из своих шедевров, показал, что это качество может быть сопряжено с высокой требовательностью. Тем не менее заблуждением было бы думать, что подобная требовательность к окружающим достойна уважения. Что из того, что Альцест презирает всех и каждого, и может быть, вполне заслуженно? Не лучше ли обратить эту требовательность на себя в поисках сострадания и милосердия?

Мизология (Misologue)

Ненависть к разуму. Причиной ее возникновения, отмечает Платон, служит разочарование в силе разума («Федон», 89d–91а). Человек использует разум, а потом упрекает его в том, что тот плохо ему служит; он совершает ошибки, а потом обвиняет разум в том, что тот его обманул. Это общий недостаток софистов и дураков.

Милосердие (Charité)

Бескорыстная любовь к ближнему. Милосердие – вещь весьма полезная, ибо далеко не всякий ближний способен вызвать в нас бескорыстный интерес.

Поскольку к ближнему мы по определению относим любого человека без исключения, милосердие в принципе универсально. Этим оно отличается от дружбы, подразумевающей выбор или предпочтение (вспомним Аристотеля: «Плох тот друг, который дружен со всеми»). Друзей мы выбираем себе сами; ближнего не выбирают. Человек, который любит своих друзей, любит отнюдь не кого попало и не как попало: он отдает им предпочтение перед всеми остальными. Милосердие – это скорее любовь без предпочтений. Не следует смешивать милосердие с филантропией – любви к человечеству, т. е. к абстракции. Милосердие всегда касается конкретных людей, со всеми их особенностями и свойственными им недостатками. Быть милосердным значит любить первого встречного, но любить его потому, что он – живой человек; значит радоваться тому, что этот другой человек существует, каким бы он ни был.

Преградой между нами и милосердием является наше «Я», умеющее любить лишь себя (эгоизм) или ради себя (вожделение). Вывод отсюда напрашивается сам собой. «Любить чужака как себя, – пишет Симона Вейль, – подразумевает и оборотную сторону: любить себя как чужака». Следовательно, правы те, кто утверждает: милосердие должно начинаться с себя. Правда, чаще всего эта идея толкуется превратно, что полностью изменяет ее смысл. В заключение можно сказать, что милосердие начинается тогда, когда мы перестаем отдавать предпочтение себе.

Мимикрия (Mimétisme)

Способность становиться другим, т. е. похожим на то, чем не являешься, имитируя его помимо собственной воли. Мимикрия больше связана с физиологией и импрегнацией (проникновение. – Прим. пер.), чем с сознательным обучением. Хамелеон, сливаясь с окружающей средой, мимикрирует; ребенок, усваивая правила поведения в окружающей среде, также мимикрирует.

Мимикрии (Функция) (Mimétique, Fonction)

То, что заставляет нас подражать чему-то или осуществляется с помощью имитации. Мимикрия – основное измерение желания. Отношение между желающим субъектом и желательным объектом не двойственно, как показывает Рене Жирар (156), а тройственно, поскольку опосредствовано желанием другого (я желаю тот или иной объект только потому, что его желает другой, которому я подражаю или с которым себя отождествляю). Спиноза называет это «имитацией аффектов»: «Воображая, что подобный нам предмет, к которому мы не питали никакого аффекта, подвергается какому-либо аффекту, мы тем самым подвергаемся подобному же аффекту» («Этика», часть III, теорема 27 и схолия). Отсюда – сострадание как имитация печали и соперничество как имитация желания, вернее, как «желание чего-либо, зарождающееся в нас вследствие того, что мы воображаем, что другие, подобно нам, желают этого» (там же). Отсюда и зависть как имитация любви, приводящая к ненависти: «Если мы воображаем, что кто-либо получает удовольствие от чего-либо, владеть чем может только он один, то мы будем стремиться сделать так, чтобы он не владел этим» (там же, теорема 32). Особенно это справедливо в отношении детей (там же, схолия), однако распространяется и на взрослых: «Природа людей по большей части такова, что к тем, кому худо, они чувствуют сострадание, а кому хорошо, тому завидуют и тем с большею ненавистью, чем больше они любят что-либо, что воображают во владении другого» (там же). Что же нам остается? Любить то, чем могут владеть все. Следовательно, любовь к истине («Этика», часть IV, теорема 36 и 37, доказательства и схолии) одна способна освободить нас если не от имитации, то по меньшей мере от зависти и ненависти.

Мир (Monde)

В философском языке часто синоним Вселенной. Мир есть «полное собрание случайных вещей» (Лейбниц), совокупность «всех явлений» (Кант) или «всего происходящего» (Витгенштейн). Однако если согласиться с этим, то как объяснить важную для истории философии идею множественности миров? Разве «все» может существовать во множественном числе? Следовательно, необходимо различать мир («космос» древних греков) и все сущее (to pan). Для античных мыслителей мир являлся целостностью, однако он вовсе не был всем сущим. Мир, по их мнению, это упорядоченная совокупность, содержащая нас и данная нам в наблюдении – от Земли до звездного неба. Нельзя исключить, что существуют и другие миры, и число последних может быть бесконечным (именно так думал Эпикур). Но познать их мы не в состоянии, поскольку не имеем о них никаких опытных данных.

Если о мире говорят без специальных уточнений, подразумевается, что речь идет именно о нашем мире. Это содержащая нас совокупность всего, с чем мы вступаем в отношения, всего, что мы выделяем и с чем экспериментируем, одним словом, совокупность скорее фактов, чем вещей и событий. Это доступная нам реальность, небольшая «порция» бытия, благодаря нашему присутствию обретающая для нас ценность. Это точка, в которой для нас совпадают время и пространство, и своего рода «подарок» судьбы в яркой «упаковке». В конце концов, мы могли бы оказаться и в куда худшем мире.

Ученые иногда называют мир Вселенной, утверждая, что она и есть все сущее реальной действительности. Но познать ее мы способны лишь частично, как не способны познать ничего другого. Так можем ли мы утверждать, что Вселенная есть все сущее?

Мир (Paix)

Отсутствие войны (не отсутствие конфликтов). Мир – еще не согласие, но он почти всегда предпочтительнее вооруженного насилия или военного вмешательства. Уточнение «почти» здесь не случайно, поскольку именно по этому признаку мы различаем сторонников мира и пацифистов (Мирный и Пацифист). «Если рабство, варварство и запустение, – пишет Спиноза, – называть миром, то для людей нет ничего печальнее мира» («Политический трактат», глава VI, 4; см. также глава V, 4). Если же мир сочетается со свободой и справедливостью, для человека нет ничего лучше.

Мираж (Mirage)

Обманчивая картина, возникающая под действием перепада температур между накладывающимися друг на друга слоями воздуха. В более широком смысле миражем на основе метафоры называют, по выражению Алена, «радующую сердце ошибку, в основном касающуюся внешних событий». Впрочем, мы употребляем слово «мираж» не раньше, чем убедимся, что действительно пали жертвой заблуждения.

Мирное Согласие (Concorde)

Свободное, внутреннее и обоюдное приятие идеи мира; не просто отсутствие войны, но и общая воля не допустить войны.

Мирное согласие – это своего рода коллективная добродетель миролюбия; добродетель миротворцев и их победа.

Мир можно навязать силой; мирное согласие – нет. Его можно готовить, поддерживать и сохранять, и именно поэтому так нужно все это делать.

Мирный (Pacifique)

Любая война ужасна. Истина эта столь банальна, что не тускнеет от многочисленных повторений. И приверженность миру – не просто одна из точек зрения, но добродетель, а кому не хочется быть добродетельным? Но из этого вовсе не следует, что любой мир – благо, и далеко не всякий мир приемлем. Это и отличает приверженца мира от пацифиста. Быть сторонником дела мира значит стремиться к миру, искать пути к его установлению и защищать его, однако отнюдь не любой ценой, например отказом от любого насилия и войны. Именно такова позиция Спинозы: война может быть предпринята только с целью установления мира, но это должен быть не рабский, а свободный мир. Такова же позиция Симоны Вейль. Всякое насилие – зло, однако не всегда оно бывает предосудительным. Ненасилие является благом, только если оно действенно, а так бывает далеко не всегда («это зависит также и от противника»). Коротко говоря, быть приверженцем мира означает стремиться к миру как к цели. К сожалению, далеко не всегда эта цель может одновременно являться и средством.