Текст книги "Философский словарь"

Автор книги: Андре Конт-Спонвиль

Жанры:

Философия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 83 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]

Назад к карточке книги

Любопытство (Curiosité)

Стремление узнать что-то, знать чего не имеешь права, или нечто бесполезное. Любопытство – это любовь к неведомой истине, и чем надежнее сокрыта эта истина, тем сильнее любовь. Любопытство породило науку и привычку подглядывать в замочную скважину.

Так что же такое любопытство – недостаток или добродетель? Иногда первое, иногда второе, а порой – и то и другое сразу. Потому-то быть любопытным так приятно и волнующе.

Ляпсус (Lapsus)

«Я не поверил, что ошибался человек, кричавший недавно, что его двор улетел на курицу соседа; мысль его была для меня достаточно ясна», – пишет Спиноза («Этика», часть II, теорема 47, схолия). Именно это мы и называем ляпсусом – не столько ошибку в рассуждении, сколько неудачный оборот речи. Невольное употребление одного слова вместо другого в устной речи являет собой речевой ляпсус, или оговорку; на письме – описку. Фрейд приучил нас искать в этих ляпсусах диктуемый подсознанием смысл, и, наверное, было бы заблуждением отвергать такую возможность. Иногда наши оговорки звучат забавно, иногда – проливают свет на нечто скрытое. Впрочем, не следует забывать, что неудачное действие имеет значение лишь в качестве исключения, а его толкование возможно лишь с позиции «не-исключений». Подсознание, конечно, что-то говорит. Но ведь и сознанию есть что сказать, и, если это не пустая болтовня или явная глупость, его слушать гораздо интереснее. Тексты, написанные Фрейдом, дают куда больше пищи для размышлений, чем описки его пациентов.

М

Магия (Magie)

Действие, выходящее за пределы привычных законов природы или разума – сверхъестественность, производящая некий эффект, или сверхъестественная эффективность, подчиненная нашей воле (в отличие от благодати и чуда, покорных лишь Богу) либо направляемая ею. Но действенность магии, даже когда она кажется явной (например, в шаманизме: слово убивает, ритуал исцеляет и т. д.), все-таки предполагает наличие веры в нее, т. е. чего-то вполне естественного и рационального, а значит, это уже не магия, а внушение. «Действенность магии, – пишет Леви-Строс, – требует веры в нее» («Структурная антропология», IX). Лишний довод к тому, чтобы в нее не верить.

Майевтика (Maieutique)

В переводе с древнегреческого maia означает «повитуха». Именно с ней и сравнивает себя Сократ в «Теэтете». Майевтика есть искусство родовспоможения мысли, иначе говоря, искусство извлечения на свет с помощью вопросов и диалога истины, которую разум, сам того не подозревая, содержит в себе. Классическим считается пример юного раба Менона, которому Сократ показал, как получить удвоенный квадрат другого квадрата (путем его построения на диагонали данного квадрата), не вдаваясь ни в какие математические тонкости, потому что раб их не понимал, да и ни к чему ему было в них вникать. Майевтика предполагает, что истина уже содержится в нас или мы в истине; это либо знание-припоминание, либо вечность.

На практике маейвтика довольно скоро обнаруживает свою ограниченность. Что толку вопрошать невежду? Все равно одними вопросами его ничему не научишь. И применение сократического метода в современной школе часто всего лишь очередная утопия.

Макиавеллизм (Machiavélisme)

Форма цинизма, предающего мораль в угоду политике. Противоположна (или симметрична) кинизму Диогена. Под макиавеллизмом, чаще всего в негативном смысле, обычно подразумевают действительно присущую Макиавелли привычку судить о каком-либо поступке скорее по его результатам, чем по его соответствию моральным нормам («Цель оправдывает средства»; «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», книга I, глава 9), и ради этого позволять себе в области политики многое из того, что с точки зрения нравственности следует считать предосудительным. Сторонники макиавеллизма полагают, что любая хитрость, ведущая к успеху, стоит больше, чем прямота, обреченная на провал. Таким образом, макиавеллизм открывает истинное лицо политики: «Между тем, как люди живут, и тем, как они должны были бы жить, – пишет Макиавелли, – огромная разница, и кто оставит то, что делается ради того, что должно делаться, скорее готовит себе гибель, чем спасение, потому что человек, желающий творить одно только добро, неминуемо погибнет среди стольких чуждых добру. Поэтому государю, желающему сохранить свою власть, нужно научиться быть не добрым и пользоваться этим умением в случае необходимости» («Государь», XV). Посредственность увидит в этом оправдание безнравственности, коварства и безудержного карьеризма, а также того, что Макиавелли, обращавшийся отнюдь не к посредственности, называл «подлостью». Они, конечно, ошибаются. Подлец у власти остается подлецом.

Максима (Maxime)

Частная формулировка, выражающая общее правило или общую истину. Максима носит более личный характер, чем пословица, но менее личный, чем афоризм; это своего рода пословица, имеющая автора, или афоризм, утративший авторство.

В философии Канта максимой называется субъективный принцип воли или действия. Этим максима (остающаяся единичной) отличается от закона (носящего всеобщий характер). Максима – это принцип, по которому субъект действует, тогда как закон есть объективный принцип, подходящий каждому разумному существу, по которому он должен действовать («Основы метафизики нравственности», раздел II). Это объясняет и знаменитую формулировку категорического императива: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла всегда стать и принципом всеобщего законодательства» (там же). Иными словами, это воля в высшей степени всеобщая.

Малая (Посылка) (Mineure)

В силлогизме – посылка, содержащая меньший термин. Обычно ставится на второе место, хотя это не более чем условность. Даже если начать с Сократа, он по-прежнему останется смертным…

Малодушие (Pusillanimité)

Мелочность души, узость духа, отсутствие широты. Малодушие противостоит великодушию, объединяя в себе такие качества, как незначительность и низость. Главным признаком малодушия служит отсутствие смелости. Действительно, величие – дело рискованное.

Манихейство (Manichéisme)

Первоначально этим словом называли религию, зародившуюся в III в. н. э. на территории между Месопотамией и Персией, в правление династии Сасанидов. Ее основатель Мани полагал себя создателем (или вестником) универсальной религии. Вдохновляясь собственными видениями или откровениями, он попытался осуществить нечто вроде синтеза трех существовавших тогда религий, которые казались ему более или менее сходными, – древней персидской религии зороастризма, христианства (Мани утверждал, что он – объявленный Иисусом Дух Святой) и буддизма. Учение Мани в том виде, в каком мы его сегодня примерно реконструируем, являет собой гностический и сотериологический (143) дуализм. Действительно, в манихействе противостоят два совечных принципа – Свет и Тьма, Добро и Зло, Дух и Материя, которые в этом мире постоянно смешиваются и борются друг с другом. Местом их схватки служит душа человека. Эта новая религия, имевшая свое Писание, свою литургию и свою Церковь, вскоре была сокрушена силой (Мани, которому первоначально оказывал покровительство Хапур I, при Бахраме I, стремившемся в качестве государственной религии возродить маздакизм (144), был заключен в тюрьму, где и умер). Тем не менее ее распространение шло еще несколько веков как в Африке и Европе, так и в Китае и Индии, после чего манихейство исчезло по неизвестным нам причинам, неясным способом растворясь в других религиях, более древних, служивших ему источником вдохновения, или более молодых (в частности, в исламе), в конце концов полностью его поглотивших. От манихейства осталось нечто вроде гностического или дуалистического соблазна, отмечаемого в большинстве крупных религий, как только они пытаются демонизировать (иногда официально, но чаще – под видом ересей) мир и человеческое тело. Даже бл. Августин, доблестно боровшийся с современными ему манихеями, сам не был полностью свободен от манихейства. Янсенизм (145), провозглашенный епископом Гиппонским (146), бесспорно, частью своей непримиримости обязан тому, что нам позволительно хотя бы в некотором отношении трактовать как возврат к отвергнутому манихейству. Однако выше всего факел дуализма и гностицизма подняли катары в Западной Европе. Из истории известно, с какой дикой жестокостью они были уничтожены. Не исключено, что, стоя на костре, они лишь больше убеждались, что самое их поражение свидетельствует об их правоте.

Во втором значении термин «манихейство» употребляется для обозначения философских течений, абсолютизирующих противопоставление Добра и Зла, как если бы все добро находилось на одной стороне (скажем, политического лагеря), а все зло – на другой (вражеского лагеря). Это второе употребление всегда имеет уничижительный смысл. Конечно, какой-то лагерь может являть собой абсолютное зло (удобным примером служит нацизм), однако из этого никак не следует, что второй лагерь способен представлять абсолютное добро. Даже если бы в обличье Гитлера выступал сам дьявол, это не дает нам никаких оснований считать Сталина и Рузвельта ангелами. Вот почему в политике всякое манихейство есть глупость, притом – опасная глупость. Оно заставляет поклоняться своему лагерю, тогда как на деле его требуется всего лишь поддерживать.

Мания (Compubsion)

Непреодолимое влечение, почти всегда – патология.

Маньеризм (Maniérisme)

Чрезмерное увлечение тонкостью стиля, обычно ведущее к барокко. Хрупкость и вытянутость форм, вычурность, а то и витиеватость композиции, трудно уловимые, почти неопределимые чувства, порой болезненные, складываются в изощренное противостояние между изяществом и преувеличением, поэзией и аффектацией, жеманностью и выразительностью. Маньеризм есть стремление подражать манере мастеров, в то же время желая их превзойти (зайти дальше, подняться выше). Это, конечно, лучше, чем академизм, отказывающийся превосходить кого бы то ни было, но хуже, чем классицизм, объектом подражания избирающий только природу или античность.

Эпоха маньеризма в собственном значении этого слова пришлась на XVI век. Вначале он появился в Италии (Понтормо, Джулио Романо, Джамболонья, Пармиджанино, Тинторетто), затем распространился по остальной территории Европы (в Испании его представителем был Эль Греко; кроме него можно назвать некоторое число художников итальянского происхождения, принадлежавших к школе Фонтенбло – Россо, Приматиччо, Жан Кузен и другие). Иногда следы маньеризма прослеживаются и у других художников того времени (в какой-то мере это относится к Боттичелли или Дюреру) и других эпох (IV в. до н. э. в Древней Греции или ХХ в. в Европе несут на себе печать маньеризма). Маньеризм – это искушение тех, кто родился слишком поздно и вынужден соперничать с более сильным мастером, скажем с Фидием или Микеланджело. Они пытаются решить эту проблему по-своему, прилагая все больше сил, оттачивая виртуозность исполнения, усложняя свое произведение в угоду «художественному» или мирскому чувству. Маньеризм есть предпочтение изящества красоте, стиля – истине, искусства – природе. Эстетика маньеризма пышна и именно манерна. Это своего рода особо изысканный декаданс.

Марксизм (Marxisme)

Учение Маркса и Энгельса, впоследствии – достаточно разнородное течение философской мысли, признающее авторитет его основателей. Марксизм – это диалектический материализм, в частности приложимый к истории. Согласно марксизму, история подчинена действию прежде всего материальных сил (главным образом экономических, но также и социальных, политических и идеологических) и приводится в движение определенным числом противоречий (между производительными силами и производственными отношениями, между классами, между индивидуумами и т. д.). Двигателем истории является борьба классов, с необходимостью ведущая (здесь явственно прослеживается влияние введенного Гегелем понятия aufhebung) к бесклассовому обществу и отмиранию государства, т. е. к коммунизму, от которого нас отделяет лишь самая последняя революция и самая последняя диктатура (диктатура пролетариата). Так что же все-таки такое марксизм – историческое или философское учение? И то и другое, и иногда обе его составляющие выделяют под названием исторического материализма и диалектического материализма. Их сочетание и есть марксизм в собственном смысле термина. На базе марксизма были написаны десятки тысяч трудов, большинство из которых к сегодняшнему дню утратили всякий читательский интерес, однако они по-прежнему составляют как минимум впечатляющий теоретический массив. Что касается самого учения, то Маркс собственноручно изложил его суть в ставшей знаменитой работе, и это изложение заслуживает пространной цитаты:

«Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. […] В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации. Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного процесса производства […]. Развивающиеся в недрах буржуазного общества производительные силы создают вместе с тем материальные условия для разрешения этого антагонизма. Поэтому буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества» («Критика политической экономии», Предисловие).

Лично я испытываю в отношении Маркса искреннее восхищение и симпатию, однако при чтении последнего предложения по спине у меня начинает пробегать холодок. В его готовности перечеркнуть все прошлое, объявив его предысторией во имя будущего, во имя некоей подлинной истории, которая, собственно, еще и не начиналась, мне слишком явственно видится убийственная структура утопии, стремление объявить ошибкой реальную действительность, лишить ее значения, отбросить как что-то ненужное (я понимаю утопию как вытеснение реальной действительности, т. е. как нечто вроде исторического психоза) и поставить к стенке наше печальное и полное страданий сегодня во имя радужного завтра. Мне скажут, что каждый человек имеет право мечтать, мало того, мечтать необходимо. Кто спорит? Но разве для этого следует объявить, что все, случившееся прежде, было всего лишь долгим, очень долгим и насквозь лживым сном? И с какой стати возводить эту мечту в ранг твердо доказанной уверенности? Да, Маркс мечтал о другой политике, он всей душой желал ее, стремился к ней и подготавливал ее, и если кто и станет упрекать его за это, то только не я. Его ошибка заключалась в том, что он придал этой мечте видимость науки, в то же самое время не отказываясь предписать ей собственную добродетель. Марксизм претендует на изложение истины о том, что есть (капитализм), и о том, что должно быть (коммунизм). Отсюда его врожденная склонность к догматизму и прогнозируемая склонность к тоталитаризму. Сталин использовал эти склонности марксизма, положив их в основание своего трона. Но истина не принимается большинством голосов, а подлинный спор об истине возможен только между компетентными умами. Если существует научная политика (марксизм, в частности в разновидности ленинизма, претендовал именно на звание научного), то зачем тогда демократия? Это все равно что проводить голосование по поводу того, какая завтра будет погода… И какой ученый как представитель той или иной конкретной науки станет прислушиваться к мнению, даже самому искреннему, людей, которые в этой науке ничего не смыслят? Все мы имеем право на ошибку, но ошибки должны быть исправлены, а это требует труда – объяснения или исцеления, чем и занимаются педагогика и терапия. Всякое расхождение во взглядах становится признаком столкновения интересов или непонимания; позиции оппонентов идеологически подозрительны (очередная «служанка буржуазии») и научно несостоятельны (такой-то – идеалист; такой-то – невежда). Никто не бывает реакционером по собственной воле, исключая богатых. Устраним богачей, воспитаем или перевоспитаем всех остальных, и человечество сметет последний барьер на пути к справедливости и счастью. Именно таким образом привлекательная внешне утопия, подкрепленная сильным философским учением, с самого начала своего возникновения обнаружила дрейф в сторону бюрократической концепции политики (коммунистическая партия как научный и революционный авангард пролетариата), чтобы, воплотившись в реальную власть, обернуться всем известными трагедиями тоталитаризма. Можно ли было этого избежать? Мы этого никогда не узнаем, если только не пожелаем повторить опыт, что представляется не самым разумным. Но это не освобождает нас от необходимости читать Маркса и Энгельса, размышлять над прочитанным и иногда использовать то ценное, что в нем содержится, – критический подход к объяснению некоторых явлений. Правда, прочитанное должно охладить наш пыл именовать себя марксистами. Учение Маркса, потерпевшее неудачу всюду, где его последователи сумели прийти к власти, почти всегда незаконным путем (во всяком случае, в его революционной версии), причинило немало зла, чтобы мы принимали его целиком. Это лженаука, способная привести к настоящим диктатурам. Надо сказать, что, читая Маркса, трудно не испытывать своего рода ностальгии, смешанной с ужасом, однако она не способна заменить анализ. Тот факт, что столь могучий ум смог, хоть и косвенно, стать причиной кошмарных событий, служит лишним доводом не слишком доверять уму – но, конечно, не для того, чтобы попытаться обходиться без него.

Масса (Multitude)

Большое число. Когда это слово употребляют по отношению к человеческим существам, подразумевается, что речь идет исключительно о количестве – неупорядоченном и ничем не объединенном. В этом смысле масса противостоит государству, подразумевающему порядок, и народу, подразумевающему единство. Масса – «словно стоглавая гидра, – говорит Гоббс, – и при республике ее бесславный удел – подчинение».

Математика (Mathématique)

Первоначально наука о величинах, фигурах и числах (см. Аристотель, «Метафизика», книга 13 (М), глава 3). Затем, и чем дальше, тем больше – наука, позволяющая дедуктивно-гипотетически осмыслить или вычислить множества, структуры, функции, отношения. В том, что реальность подчиняется математике, как это наглядно доказывает математизация физики, нет ничего удивительного. Удивительно то, что реальность ей не подчиняется. Можно математически рассчитать движение падающего с дерева листа. Но падать и кружиться заставляет его отнюдь не математика. А что же? Гравитация, ветер, сопротивление воздуха, т. е. все то, что поддается расчету, но само ничего не вычисляет. Галилей заблуждался, полагая, что Вселенная записана языком математики. На самом деле это человеческий мозг пишет на языке Вселенной, потому что это его родной язык.

Математический (Склад Ума) (Géométrie, Esprit De)

Искусство правильного рассуждения, отталкивающееся, как поясняет Паскаль, от принципов «ощутимых, но далеких от общеупотребительных». Как только эти принципы становятся очевидными, «нужно обладать совсем уж извращенным умом, чтобы рассуждать ложно, исходя из правил столь очевидных, что им почти невозможно от нас ускользнуть» («Мысли», 512–1). Математический склад ума противостоит такому качеству, как проницательность (Проницательность).

Материализм (Matérialisme)

Всякое учение или система взглядов, тем или иным образом отдающая приоритет материи.

Обычно слово «материализм» употребляется в двух значениях, широком и философском. Но и в том и в другом случае он противостоит идеализму, также рассматриваемому в двух значениях.

В расхожем, обычном значении слова материализм это определенный тип поведения или состояние ума, характеризуемое заботами «материального» характера, т. е., в данном контексте, чувственными или низкими. Почти всегда оно употребляется в уничижительном смысле. Материалист, в этом понимании, это тот, кто лишен идеалов, кого не заботят ни нравственность, ни духовная жизнь; тот, кто ищет исключительно удовлетворения своих потребностей и сосредоточен, если можно так выразиться, на призывах своего тела, а не души. В лучшем варианте это бонвиван, в худшем – жуир, эгоистичный и грубый.

Однако слово «материализм» принадлежит и философскому словарю, в котором обозначает одно из двух антагонистических течений. Их противопоставление, начиная со времен Платона и Демокрита, проходит через всю историю философии, определяя ее структуру. Здесь материализм – это мировоззрение и концепция бытия, утверждающая главенствующую, если не исключительную роль, материи. Быть материалистом в философском смысле значит утверждать, что все существующее есть материя или продукт материи, следовательно, не существует никакой духовной или духовно автономной реальности – ни Бога-творца, ни нематериальной души, ни абсолютных ценностей или ценностей как таковых. Тем самым материализм противостоит спиритуализму или идеализму. Он несовместим не то чтобы с религией (Эпикур не был атеистом, а стоики исповедовали пантеизм), но с верой в нематериального или трансцендентного Бога. Это физический монизм, абсолютная философия имманентности и радикальный натурализм. «Материализм, – пишет Энгельс, – рассматривает природу как единственно действительное»; не существует ничего кроме простой разумности природы в том виде, в каком она перед нами предстает без чужеродных дополнений («Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», I).

Можно возразить, что сама разумность природы уже является чужеродным дополнением: если природа не мыслит, как возможно мышление в ее рамках? На этот вопрос давно дал ответ Лукреций. Мы можем смеяться, хотя состоим вовсе не из атомов смеха; точно так же мы можем философствовать, хотя и не состоим из атомов философии. Таким образом, материалистическое понимание природы, как и любая мысль, неважно, истинная или ложная, является продуктом немыслящей материи. Это разделяет материалистов и Спинозу: для первых материя не есть «мыслящая вещь» (в противоположность тому, что подразумевает первая теорема части II «Этики» (147)), и именно поэтому она – не Бог. Не существует мышления, например человеческого, помимо природы, которая сама не мыслит.

Следовательно, быть материалистом еще не значит отрицать существование мышления, поскольку в этом случае материализму пришлось бы отрицать самого себя. Материализм – это отрицание абсолютного характера, онтологической независимости или субстанциальной реальности мышления и признание того, что умственные, нравственные или духовные (полагаемые таковыми) явления как существующая реальность вторичны и детерминированы. В этой точке современный материализм смыкается с биологией, в частности с нейробиологией. Для мыслителей нового времени быть материалистом означает признавать, что мыслит мозг, а «душа» или «дух» суть не более чем метафоры или иллюзии, наконец, что существование мышления (как, опровергая Декарта, показал Гоббс) с очевидностью предполагает существование мыслящего существа, из чего, однако, никак не следует, что это существо само должно быть мыслью или духом, потому что это было бы все равно что сказать: я гуляю, значит, я прогулка (Гоббс, Второе возражение на «Размышления» Декарта). «Я мыслю, следовательно, существую»? Возможно. Но что я такое? «Мыслящая вещь»? Пусть так. Но какая вещь? Материалисты отвечают: тело. Здесь мы подошли к точке, в которой противостояние между двумя лагерями обретает, пожалуй, наиболее четкие очертания. Там, где идеалист говорит: «У меня есть тело», что подразумевает, что он сам есть нечто отличное от тела, материалист заявляет: «Я есть мое тело». В этом заявлении есть доля смирения, но есть и вызов, и требовательность. Материалисты не претендуют на то, чтобы быть чем-то большим, чем живой и мыслящий организм. Вот почему они столь высоко ставят жизнь и мышление – они видят в этом явлении исключительность, особенно ценную в силу ее редкости и в силу того, что благодаря ей мы есть то, что мы есть. Этим путем им удается, как отметил Огюст Конт, вполне успешно объяснить высшее (жизнь, сознание, дух) через низшее (через неорганическую материю, организованную биологически, а затем и культурно), не отказываясь при этом от превосходства (в нормативном смысле) второго над первым. Они отстаивают примат-материи, как говорил Маркс, но в результате лишь больше дорожат тем, что я называю первенством духа. Тот факт, что мыслит наш мозг, еще не причина, чтобы отказываться от мышления; напротив, это лишняя причина, и очень убедительная, чтобы мыслить как можно лучше (поскольку всякая мысль зависит от этого). Точно так же тот факт, что сознанием управляют бессознательные процессы (Фрейд) или что идеология в главных чертах всегда определяется экономикой (Маркс), не причина, чтобы отказываться от сознания или идей; напротив, это лишняя причина их защищать (потому что они существуют только при этом условии) и постараться (посредством разума и сознания) сделать их более ясными и свободными. Иначе к чему заниматься психоанализом, политикой или писать книги?

Дух далеко не бессмертен; мало того, он есть именно то, что должно умереть. Это не принцип, но результат; не субъект, но следствие; не субстанция, но действие; не сущность, но история. Он не абсолютен, а относителен (телу, обществу, эпохе и т. д.); он не бытие и не истина, но ценность и смысл, и потому всегда хрупок. Последнее слово, вернее, последнее молчание, принадлежит смерти, потому что она одна, как сказал Лукреций, бессмертна. Еще один довод в пользу того, чтобы как можно лучше использовать такую уникальную и преходящую вещь, как жизнь. Нас ждет то, что может быть только хуже, точнее говоря, нас ждет ничто; но то, что может быть лучше, мы должны создавать сами. Отсюда – константа философии материализма, подводящая к этике действия и счастья. Эпикур выразил все это в четырех положениях, образующих его тетрафармакон (Тетрафармакон), который в слегка модифицированном виде я охотно разделяю. Итак: